Сильные духом

— Как вам наша таверна, господин? — учтиво поинтересовалась трактирская официантка у завтракающего яичницей Геральта. — Пойдет, — кисло усмехнулся ведьмак. Девушку этот ответ, видимо, не удовлетворил. Она надуто приподняла бровки. Но, чего скрывать, местечко было и правда злачненькое. Пахло там отвратительно, в особенности на втором этаже. Каким-то затхлым кисловатым зловонием. Постояльцы были все, словно на подбор злыми и на контакт шли неохотно. Всюду летали мухи, надоедливо жужа над головами. Однако пирог с голубятиной, тот, что ведьмак вчера вечером отведал напару с Тэей, оказалось действительно славным. Геральт махнул головой, отгоняя ни то собственные мысли о приятном времяпровождении с Зерриканкой, ни то очередную противную жирную муху. Вернувшись сегодня утром, в комнате он никого не обнаружил. Постель осталась в таком виде, в каком была, когда он уходил. Простыни, хоть и были старыми и затертыми, но приятно пахли стиркой и находились в относительно чистом состоянии. Разве что валялись на кровати смятые, скомканные, часть их лежала на полу. Кровать была холодной. А, значит, Тея исчезла почти сразу после его ухода. Комната выглядела очень жалко и одиноко. Ничего не говорило о том, что еще несколько часов назад здесь нежились два человека в объятиях друг друга. И только одна вещь, лежавшая на табуретке в углу, помогла удостовериться мужчине, что он не ошибся комнатами. Воительница исчезла, но оставила предмет, так заинтересовавший Геральта при его первом рассмотрении. Тот самый предмет, который с таким интересом разглядывала Зерриканка еще до того, как убийца монстров подошел к ее столику. Разглядывала так, словно и сама его видела впервые. Случайно или нарочито вещица была оставлена — он не знал. И, пока не встретит девушку вновь, был уверен, не узнает. Медная плоская, но довольно больших размеров монета лежала и ждала его. По краям была вязь рун. Чуть ниже красовалась выгравированная старшая речь. А в самой сердцевине, в ореоле была голова гуля с ощетинившейся пастью. Геральт сощурил глаза и вгляделся так сильно, как только мог. Но потертость и ржавчина не позволила ему ни прочесть старшую речь, ни разглядеть гравировку. Он взял ее в руку. На вес монета оказалась тяжелей предполагаемого. Намного тяжелей. Не долго думая, ведьмак привязал ее на обратную сторону пояса. Время придет и он узнает, что это. Как вещь попала в руки к Тэи и чьими стараниями в конечном итоге оказалась в его власти. Вопрос стоял в том, на долго ли?! Утренний туман ближе к обеду сменился тоскливым холодным ливнем, барабанившим по окнам хижин, домиков и трактира. Заливающий все посадки, собак без будок, обреченных на полное вымокание, прячущихся на крыльцах или под особенно пышными кронами деревьев. Не было ни грозы, ни молнии. Только шумный дождь, неприятный холод, гнусное настроение и какая-то неизбежная тревога на душе ривянина. — Не знает ли прелестная дама, есть ли в этих местах работа для ведьмака? — почти инстинктивно спросил Белый Волк официантку. — Ой, мне ли знать, любезнейший? — после не слишком лестного отзыва Геральта о трактире, дама, похоже, окрысилась. Или пребывала в еще большем ненастроении, нежели он, — не знаю, ничего не знаю! — замахала руками она, — и нечего меня спрашивать. К корчмарю иди. У него все узнавай. Я тут еду разношу, да и только, — не переставала брюзжать девица. — Понял, — коротко ответил ведьмак, кивнув и поспешив отойти. Ему от этого разговора стало даже несколько легче. Пропало чувство того, что он единственный — кому плохо и одиноко, кому дождь подпортил настроение в конец. Пойти осматривать место, где гули напали на людей, сейчас ему не позволяли погодные условия. А, значит, нужно было чем-то себя занять. Поиски очередной работы показались ему занятием в самый раз. Не теряя времени, он направился прямиком к корчмарю. Поскольку таверна эта была единственная на все поселение, тот, кто являлся старожилой этого места — глаза и уши этого самого места. Все знает, все слышит, всех видит. Как на ладони. А потому было бы полезно с ним побеседовать, рассудил Белый Волк. Однако, на месте трактирщика сидел какой-то худощавый светловолосый парнишка с угрями по всему лицу и большим мясистым носом. Сидел он скованно, посматривая маленькими серыми глазенками на людей, теребя в холодных влажных руках край рубахи. Выглядел он, как новичок, которого привели в совет королевских летописцев или астрологов. Неуверенно и неловко, бросая боязливые взгляды то на одного, то на другого. — День добрый. А где, собственно, трактирщик? — с нажимом произнес ведьмак. От голоса его, донесшегося откуда-то со стороны, парень вздрогнул. — Я, значится, сын его. Ириатом звать, — вопреки своему поведению, заумно произнес Ириат с некоторой едва различимой дрожью в голосе, очень усердно стараясь держаться уверенно и спокойно, — на месте отца, значится, нет. — Когда будет? — Геральт порядком устал от пустой болтовни недалеких селян. Устал, что гоняют его туда-сюда. Устал от дождя и в целом очень переменчивой погоды. Что не имеет полноценного сна уже какие сутки. Устал от всего и каждого. От того, что Лютик куда-то пропал. Устал до того, что хотелось плюнуть на все и уйти куда-нибудь. Уйти в безлюдье, тишину и покой. А еще хотелось скорей выяснить, как обстоят дела с монстрами и заняться своим делом. — Будет если не к полудню, то к вечеру. Токмо уставший пади и злой. Придет — и сразу на боковую. — К кому я могу обратится касательно зверей? У кого могу узнать про оплату за умертвенных гулей? — Чего? — Ириат почесал за огромным, плоским, аки приклеенная к голове лепешка ухом, - а, ты про чудищ, что ли? — наконец сообразил он. — Да, про них, — жестким, но замученным голосом произнес Геральт. — Так это, значится, точно не ко мне. — Так к кому же? — рассердился Белоголовый. — Ну, к отцу, наверное, — пожал плечами парень, что-то еще после пробормотав. Что именно — охотник уже не слышал и слышать не хотел. Шатаясь без дела, Геральт лениво осматривал людей, торчащих в трактире. Кто-то играл в кости, кто-то пьянствовал, вероятно, занимаясь этим днями на пролет. В самом углу помещения у маленького кособокого столика на лавке сидели две девчушки того возраста, когда тебя только-только начинают отпускать одного на улицу. Хотя, пожалуй, в деревнях была другая — своя система. Там дети, в отличии от городских, с самого рождения были ближе к природе, окружающим их людям, скоту и прочей живности. Они воспитывались на улице. На лавках у хижин их кормили теплым густым грудным молоком. Стирали их одежду у речки, держа при себе, отпуская рядышком резвиться. Отцы шли рубить дрова и брали с собой в помощники сыновей в том возрасте, в каком городскому ребенку не позволительно отпускать руку родителя на базаре и многолюдных рынках. Ведьмак перевел взгляд на соседний столик. Два мужика сидели и перекидывались в гвинт за стаканом пива. Маленькая жестяная миска с кусочками печеных яблок стояла у крохотного кусочка свечи. — Любители? — от поглощающего безделья подошел ривянин к селянам. — Тьфу ты, какой уж там. Профессионалы! — воскликнул один из мужиков. Худой, но, похоже, жилистый. Высокий, с лысиной на голове, покрытой редким жидким серым волосом и коркой засохшей грязи, — ишь ты! Картишки — это тебе не хер в дырку совать! Тут мастерство нужно, — протянул последнее слово он, как бы лелея свое занятие. — Может, потягаемся? — ведьмак присел рядом. — Не играем с мутантами, — через зубы оскалился второй. Не такой худой, но дряблый сам по себе. С небольшим пивным пузом и гнилыми зубами. — Ну, как знаете, — пожал плечами Геральт и спокойно встал. Не было никакого желания ввязываться в споры, что-то доказывать, угрожать. Со временем привыкание к слову «мутант» достигло своего апогея. Той точки, после которой каждое похожее, обращенное в сторону ведьмака, оставалось проигнорированным и едва услышанным. — Постой, ведьмак! — вдруг крикнул тощий. Геральт медленно остановился, обернувшись без особого энтузиазма, — не сердись на этого идиота, друг! — он махнул головой в сторону второго карточного игрока, — садись к нам, пивом тебя угостим! — голос жилистого подозрительно смягчился. Краем глаза Геральт заметил выражение лица дряблого, полное негодования и непонимания. Сам ведьмак пока тоже мало что понимал. Единственное, в чем он был уверен — это то, что ни один уважающий себя игрок в гвинт и мужик этого поселения, будучи в трезвом уме, не станет так любезно обращаться с «мутантом». А, значит, копать стоило глубже, и, очевидно, у «тощего» в данный момент в голове происходили какие-то свои махинации. — Что за подвох? — нахмурившись, прямо поинтересовался Белоголовый, заранее предчувствуя, как будет изворачиваться сельский мужик. — Какой подвох? Нету подвоха, господин, нету и не было! Садись, не тяни кота за колокола. Угостим тебя, стало быть, выпивкой, да в карты перекинемся. Дальше Геральт разбираться не стал. Он доверился течению, предназначению, судьбе, воле случаю — чему угодно. Называйте, как душенька пожелает. — Эй, Бурка! Еще бочонок для любезнейшего господина! — крикнул тощий официантке. — Бурка? — улыбнулся ведьмак. — Ну да. От слово бурая. — А почему так? — А у нее мохнатка темно-бурая, — заржал «дряблый», широко раскрыв беззубый рот. Геральта обдал кисловатый неприятный запах из глотки мужика. Он не подал виду, не пошевелился, продолжая уже с непроницаемым лицом смотреть на игрока. Затем неспешно перевел взгляд на подходящую к ним официантку. — Очень своевременно, — заметил Белый Волк, — в горле совсем пересохло, — он многозначительно глянул в лицо девушки. — Еще бы, — хмыкнула она, — пади всех тут в таверне о своих монстряках расспросил, чего бы она не пересохла. — Она всегда такая ворчливая? — вскинул бровями Геральт, когда дама ушла. — Нет. Только когда долго не засаживают, — с каменной физиономией на полном серьезе проговорил тощий. — Буйство, как правило, в матке развивается. Если долго хера там мужского не бывало, то и последствий жди, — с видом ученого добавил дряблый. — А вы, ребята, я смотрю, еще те знатоки! — с долей саркастического цинизма заметил Геральт, улыбаясь себе под нос и наливая в стакан пива. — Ну, а то! — гордо кивнул тощий. Время шло. Дождь пару раз прекращался или накрапывал лишь слегка, почти незримо. Потом усиливался вновь, и снова иссякал. Как будто сосуд с влагой, бусинами летящей с неба, опустошался и заполнялся опять. Раз за разом. Пристанище воды, наполняемое природой. Сумрак равномерными слоями мазков ложился на деревеньку. Геральт не желал оставаться в ней. Ему там совершенно не нравилось. Но делать было нечего. И хотя он всегда действовал спонтанно, сейчас ведьмаку не хотелось двигаться дальше без какого-то конкретного плана, без особых намерений. А еще хотелось осесть. Где угодно. Не проводить целые дни на лошади, отбивая зад, останавливаясь лишь за тем, чтоб справить нужду и напоить животное. Не хотелось идти вперед по извилистой дорожке в неизвестность. — Ну-с, господин мутант, — изрядно набравшись, пробубнил тощий, смачно отрыгнув. Самое печальное заключалось в то, что и Геральт напротив игроков уже сидел в таком виде, в каком до дому не идут, а ползут. И, при этом, чаще всего не доползают. — Ааа… Пора платить по счетам, да? — ведьмак икнул, — ну давай, чертяга, выкладывай, что у тебя там. — Тут, понимаешь ли, жена моя… Ну совсем с дубу рухнула баба, а! И не поделаю я ведь ничего… — Что, буйство в мат… — не успел предположить ривянин, как собутыльник его перебил: — Да неее, — махнул рукой он, — тут другое. У нее сестра куда-то делась. Якобы третий день нигде сыскать ее не могут. Аки под землю провалилась. Ух, бабы эти! — несильно стукнул кулаком мужик по столу. — И что? — Геральт тужился сделать так, чтобы его не шатало во все стороны. Или шатало не сильно. Мутная картинка перед глазами и так поплыла еще с час назад. — А то, что, видно, монстряк ее куда-то утащил! — выпучил глаза дряблый, втянув голову в шею и сгорбившись. — Нет, Горбальт, мне-то на взбалмошную девку с высокой колокольни, — поведал тощий, —, но жена с ума сходит, места себе не находит. Ночами вместо того, чтоб супружеский долг выполнять, понимаешь ли, слезы в подушку льет! — А я-то чем тут помогу? — Так я и говорю. Стало быть, и правда кто ее утащил. Ты бы сходил завтра, да проверил окрестности. Может, нашел бы чего. — Я на сыщика похож? — недовольно вздернул бровью ведьмак, но в очередной раз икнул. Недовольный образ был разрушен.