Спасительница

Младшая Милкович сидела на кровати напротив своего брата и ждала. Она смотрела на него умоляющим взглядом, давая понять, что хочет узнать, чтобы помочь. Это не какое-то жалкое любопытство. Просто сестра хотела вернуть своего Микки, того засранца, гопника, быдло, матершиника, и самое главное: того Микки Милковича, который всегда заступался за неё. Он всегда был готов надрать задницу какому-нибудь ублюдку, каковым человек, возможно, даже не являлся. Но парень делал это без вопросов, потому что его попросила его младшая сестренка. Он всегда её выручал. Теперь её очередь. Молчание бесшумно разливалось по комнате, по всему дому. Странно его ощущать именно здесь. Нет никакой перезарядки автоматов. Никаких звуков патронов. Нет никакой буйной ссоры возле телевизора. Приставка молчит. Из туалета никто не орет подать ему бумаги. Даже Евгений молчит долгое время. Мэнди уже привыкла к своей позе, которая больше не кажется такой уж неудобной; к этой тишине, от которой даже заложило уши. Но, наконец, в воздухе повисли первые слова Микки за пару часов. - Почему он это сделал. Мэнди взглянула на брата из-под длинных от природы ресниц. На лице Мика читалось… удивление? Нет. Это слово сюда не подходит. Скорее непонимание, жгучее и ярое. Усталость. И неужели… кажется, проскочила искра страха? - Ему нужно время, Микки, как и тебе. Встань на его … - Я не хочу вставать ни на чье ебаное место. Тем более на место блядского Галлагера. Срать я на него хотел. Все, о чем, блять, я могу думать, так это то, с какого ракурса будет выгодней разъебашить его мозги. Чтобы было отчетливо видно дырень в его пидорской бошке. Это ж, сука, надо! Возвысил себя до хуй знает кого, и выебывается ходит, чтобы все за ним на цыпочках ползали. А вот хер там! Спасибо, блять, Йен, что освободил меня от этого дерьма, в котором мое ебаное сознание потонуло. Хуй знает почему я не мог сам уйти. Жалко гребаного психа? Наверняка. Потому что, блять, другого быть не может. Не может же это быть из-за его огненной тыквы. Или из-за его тонких ублюдских губ. Почему, сука, они вообще такие тонкие? Пиздец. Блевать тянет от того, что я мог поцеловать… это. Эти уродские, почти такие же бледные, как его кожа, губы. Такие мерзкие… Такие… просто такие. Как я вообще мог терпеть их прикосновения на шее. Их слюнявые ебаные отпечатки. Их тепло. То чувство, когда их касание остается глубоко под кожей, дает нехуевый заряд тока до кончиков пальцев, которые постоянно находились на его голове. Почему, блять, я вообще трогал его голову. Это же, сука, рыжая солома, блять. Такая огненно рыжая, что пиздец. А как выглядело, когда это свисало над его лбом, посеянным ебучими веснушками. Эти блядские точки по всему его ебальнику. Такие серо-рыжие и стремные, что аж мандраж. А в сочетании с его этой свисающей рыжей соломой… Которую постоянно так и хотелось поправить. В сочетании с такими зелеными глазами, радужки которых были похожи на круговую диаграмму его сердца, это настолько неординарно и злоебуче ахуенно. Зрачки всегда так предательски выдавали его, расширяясь каждый раз при взгляде на что-то любимое… и я видел их, заостривших своё внимание на мне. Эти черные круги словно дышали, увеличиваясь с каждым разом всё больше, не давая от них отвлечься… Мэнди слушала Микки, который с каждым словом всё больше открывался, убирая свою гордость на самое дно. Он никогда не был даже приоткрытой книгой, не то чтобы настолько распахнутой… Книгой, в которой рассказывается о настоящем, волнующемся, переживающем, влюбленном Микки.