Спасительница

Гребаная Мэнди, где её носит. Микки ходил из стороны в сторону, метался по, уже протоптанному и вычерченному, кругу. Кажется, будто он уже наизусть знает каждый кирпичик этих зданий, стоящих друг напротив друга. Переулок такой длинный, но узкий. Сюда с трудом уместилось бы 7 человек. Но Милковичу это пространство казалось слишком большим. Потому что он был один. Снова. Снова это невыносимое одиночество, которое застряло где-то в горле огромным комом. С тех пор, как его сестра вернулась, он и забыл, какого это быть одному больше 10 минут. Мэнди постоянно была с ним, и, черт подери, он был не против. Милковичи даже спали в одной комнате, что, в других обстоятельствах, было бы даже представить невозможно. Когда Микки снова кричал во сне, сестра сразу же оказывалась рядом с ним, давая понять, что он не один, что это был лишь сон. Они оба понимали, что это очень странно, но оба были согласны с действиями друг друга. Они стали… семьей? Настоящими братом и сестрой, которые поддержат друг друга в трудные времена. Микки не знал, нравится это ему или нет. Но одно он знал точно. Сейчас это ему необходимо. Он будто вернулся в то самое детство, когда они с Мэнди были не разлей вода. Ребята всё делали вместе, буквально всё. Для них не было каких-то рамок, вроде разных полов. Ванна, кровать, песочница, двор, драка, поход в магазин, ветхий диван… Везде только вдвоем. Одно целое. Одна и та же душа. От скитаний по кругу Микки отвлек какой-то гул по левую сторону. Сощурив глаза, Милкович пытался проглядеть что-то сквозь яркий свет, падающий прямо на него. Его слух, в отличие от постепенно возвращающегося зрения, дал понять, что в конце переулка происходит какая-то игра. Возможно баскетбол, но скорее всего это бейсбол. От этой мысли в груди что-то сжалось. Уже видящий всё и вся, брюнет медленно пошел навстречу симфонии звуков. Разные тембры мужских голосов кричали что-то невнятное, моментами заглушая удары. Чем ближе парень подходил к концу переулка, тем сильнее билось его сердце. И не зря. Прямо перед его взором открылся наполовину пустой стадион. Тот самый стадион. Много друзей в тюрьме завел? Нет. Не надо. Нет. Я играл на второй базе. Замолчи. Мне нужен несущий хуйню, бьющий рожи кусок Саус-сайдского дерьма, который я полюбил. Завали. Где, блять, он, Микки? ЗАТКНИСЬ НАХУЙ. Воспоминания, запихнутые глубоко внутрь, стали выплывать на поверхность. Каждый сантиметр тела стал покрываться мурашками от воспоминаний прикосновений. Губы стали пульсировать, от воспоминания столь страстного поцелуя. Лицо стало неметь, от прошедших ударов этими бледными кулаками. Из-за помутнения в глазах, теперь уже не от солнца, Микки не мог ровно стоять. Шатаясь, он резким движением оказался у стены и уперся в неё плечом. Безбашенный пульс отдавался в висках. Сердце работало как мотор, с бесконечным запасом топлива. Становилось трудно дышать. Это был первый раз, когда я что-то почувствовал, с тех пор, как… Милкович зажмурил глаза до боли, а когда открыл, увидел перед собой фигуру в темно-зеленой парке. Парень с огненно-рыжими волосами стоял спиной к брюнету и кого-то выискивал. Отлично, блять, теперь ты мне еще и мерещишься, ебаный Галлагер. Микки всматривался в фигуру, знакомую до боли. Рыскал по каждому сантиметру глазами. Его длинные ноги. Начало парки, которая как всегда расстегнута наполовину. Руки, на ладонях которых выделяются вены. Рубашка, разветвляющаяся на невъебенной шее. Чуть виднеющиеся ключицы. Эти напрягшиеся скулы. Тонкая линия рта. Чуть заметные веснушки. И глаза… которые смотрят прямо на него, полные непонимания и некого страха. И это чувство внутри, колющее иголкой сердце, дающее понять Милковичу, насколько всё реально.