Прощение

      Я отшатнулась от топора, словно Йорвет только что пообещал зарубить им меня, и запустила дрожащие пальцы в растрепанные светлые локоны на макушке. Если раньше волосы имели хоть какое-то подобие прически, то теперь окончательно превратились в осиное гнездо. От шума крови в ушах звенело так, словно жительницы несуществующего улья и впрямь кружили вокруг. Я зажмурилась в тщетной попытке отгородиться от охватившей меня паники, которая лишь усилилась, стоило увидеть ржавое лезвие топора. К горлу подступила тошнота, хотя с утра во рту не было и маковой росинки. Сглотнув неприятную слюну, я затравлено глянула на застывшего эльфа, как на палача. Прекрасно знала, что иного выхода у нас нет, но… помилуй Богиня!       Разумеется, мне доводилось проводить ампутации, но делалось это стерильной пилой, а никак не грубым орудием дровосека, мягко говоря, знававшим лучшие дни.       «Я не смогу»…, – закусив губу и стиснув сломанные дрожью пальцы в кулаки, мысленно уговаривала себя я. Прежде «пациент» не значил для меня так много, никогда раньше я не находилась в столь неподходящих для операции обстоятельствах. Одна мысль о том, чтобы причинить боль Реавину, да что там! – эта «операция», скорее, убьет его, – способна была довести до грани откровенного безумия.       Я в который раз глубоко вздохнула, пытаясь выровнять сбившееся, как после долгого бега, дыхание, и посмотрела на приятную глазу зелень опушки. Так дело не пойдет!       «Не ты ли так гордилась тем, что увлекаешься медициной, предпочитая ее магии, со всеми очевидными преимуществами последней?» – прозвучал в голове отчетливый, чуть насмешливый голос командира Синих Полосок. «Знаю, Роше, знаю, но… я просто не смогу», – страдальчески скривившись, мысленно ответила я мужчине. Никогда бы не подумала, что мужество покинет меня в столь неподходящий момент. Попробовала представить, как приятный бархатистый голос шпиона уверяет, что все получится, но от этого только сильнее защипало глаза.       – Жалкая d`hoine, хлюпающая носом, пока ее, возможно, единственный друг умирает, никак не может быть матерью моего сына, – позади раздался издевательски-резкий голос с неприятной, царапающей слух хрипотцой. Я обернулась, совершенно неподготовленная к удару в спину – иначе назвать нападки Йорвета в такой ситуации было невозможно. Пообещав себе, что зарублю бесчувственную сволочь тем же пресловутым топором, я медленно повернулась к скоя`таэлю. Выражение моего лица было каменным, в глазах плясало синее яростное пламя. Эльф беспристрастно встретил мой негодующий взгляд и спокойно продолжил:       – Но та, что бесстрашно встала на пути келайно и не пожалела жизни ради благополучия чужого для нее города…, – я невольно приоткрыла рот, позабыв, как дышать. – Такую – saevherne – я готов признать.       И это говорит мне Йорвет? Безжалостный убийца и разбойник, который смотрел в мою сторону в лучшем случае безразлично? Я до рези в глазах вглядывалась в его лицо, ища признаки злой шутки, но мужчина был серьезен. Перед взором поплыли круги, а сердце, казалось, всерьез готовилось выпрыгнуть из груди, стуча где-то в парализованном, пересохшем горле. Видя, что я застыла памятником самой себе, эльф подошел, словно собирался покровительственно положить руку на плечо, но в последний момент все же передумал. Пристально глядя в глаза, он одним взглядом заставил меня сделать прерывистый вдох, и мгновением позже внезапно полегчало.       – У тебя просто нет права на слабость, beanna, – в его голосе не было мольбы, лишь сухая констатация факта. Во взгляде – ни следа насмешки или жестокости, лишь непоколебимая воля, которая, капля за каплей, передавалась и мне. Пожалуй, впервые я до конца осознала, почему остальные эльфы безоговорочно признавали лидерство одноглазого Aen Seidhe. Причиной служил не холодный ум умелого полководца или отточенное столетиями воинское мастерство, нет. Йорвет обладал каким-то почти мистическим даром подчинять людей. Не страхом и силой, но волей и разумом.       Скажи он, что у нас все получится и непременно будет хорошо – едва ли это помогло бы мне взять себя в руки. Ведь мне доставало опыта понимать – вряд ли для Реавина подобное предприятие закончится удачно. Зная это, Йорвет просто напомнил, что должно быть сделано, несмотря на обстоятельства и последствия, вне зависимости от того, что мы оба об этом думали.       Несколько жадных глотков воздуха высушили слезы на глазах, а внимательный взгляд предводителя скоя`таэлей одарил рассудок ясностью и спокойствием. Едва улыбнувшись уголками губ и дав тем понять, что осознаю его помощь, я в последний раз тряхнула головой и рванула в хижину.

***

Йорвет с отстраненным интересом наблюдал за приготовлениями d`hoine, испытывая при этом невесть откуда взявшуюся гордость за Сёлу. Она все же смогла перебороть себя и подавить подступающую истерику. Эльф не хотел себе в этом признаваться, но у него самого слегка дрожали руки при мысли о том, что надлежало сделать, так что винить человека и, тем более, женщину за страх он не стал. Он сделал единственное, что могло привести ее в чувство лучше любых уговоров: разозлил, а потом сказал несколько неожиданных вдохновляющих слов. Верил ли он в них – не так уж важно. Но если бы Весёла увидела тень сомнения на его лице, вряд ли бы была теперь так спокойна. Лиса немного покоробило искреннее недоумение, явно написанное на ее лице. Неужели она и впрямь так плохо о нем думает? По ее мнению, он не способен вообще ни на что, кроме как размахивать мечом, обагренным кровью врагов. «А ты поменьше бешено вращай глазом, глядишь, и люди бы перестали замирать в страхе от одного твоего присутствия», – так сказал бы Реавин. Йорвет представил ехидную ухмылку старого друга и фыркнул. Не всем дано с легкостью изображать дружелюбие, как этому светловолосому нахалу. Еще раз поморщившись, скоя`таэль отбросил размышления о собственных чувствах: сейчас было не до того. Пока d`hoine колдовала над скудными запасами трав, он, не теряя времени, принялся затачивать топор.       Иваша тоже не остался без дела: мать скороговоркой проговорила ему названия нескольких целебных растений и отправила на поиски в лес. Что ни говори – небезопасное поручение, но Йорвет не счел себя в праве вмешиваться. Судя по всему, для мальчонки это не впервой. Вскоре Ванька вернулся, а потом сразу убежал, отправленный за водой к ближайшему роднику – его компания приметила еще вчера вечером. Походного котелка не было, так что воду пришлось таскать в бурдюках.       Пока эльф прокаливал заточенный наспех и вычищенный топор над костром, а Ваня бегал за водой, Сёла сосредоточенно измельчала острым осколком гранита свежие травы прямо на камне, который притащила в развалины домика. Йорвет искоса наблюдал за ее действиями, не желая нарушать воцарившуюся в лесной глуши тишину. Собранность вещуньи из Броского и умелые движения ее рук не могли не восхищать его. Если бы она или кто-то, обладающий похожими знаниями, был с его людьми все эти годы – видят предки, он потерял бы гораздо меньше людей. Но хватит ли колдунье сноровки и таланта спасти Реавина? Этого брюнет не знал и старался зря себя не обнадеживать.       Тем временем солнце высоко поднялось над бором, отбрасывая на полог дубравы причудливые тени деревьев. Листва возбужденно шелестела, будто горячо обсуждая происходящее в затерянной лесной хижине. Сёла напоила раненного только что приготовленным отваром, осторожно приподняв его голову с лежанки. Будить его раньше времени никто не решался, но вскоре воин сам пришел в себя, возможно, благодаря лекарству или собственной выдержке. Покрутив головой, раненный эльф оглядел собравшихся: колдунья выпила отвар из скляночки, бережно извлеченной из сумки, и устроилась в тени, закрыв глаза и готовясь к чему-то; Ваня нагревал в горячих углях костра глиняную кружку с новой порцией зелья из недавно измельченных трав; Йорвет, тихо ругаясь на Старшей речи, продолжал работать над «инструментом». Он нашел колун на заднем дворе, заросшем сорняками, и уже битый час пытался счистить с лезвия въевшуюся грязь и ржавчину. Топор был хоть и старым, но явно хорошей, возможно, даже гномьей выделки, иначе не перенес бы таких инсинуаций. Прочное лезвие удалось хорошо заточить, с эрозией пришлось повозиться дольше, но, все же, ржавчина счищалась.       Больной обвел мутным взглядом молчаливых товарищей, невольно вздрогнув при виде топора – для каких целей командир заботится о старом оружии, было ясно без слов. Йорвет поймал его затуманенный лихорадкой взгляд и ответил своим, холодным и непроницаемым. Возражений суровый вождь бы не принял, продолжая сверлить Реавина тяжелым взором. Тот обреченно вздохнул и, посмотрев на вещунью, внезапно помрачнел.       – Даже не думай, Весёла, – сиплым, но твердым голосом заявил он. Aen Seidhe перевел на d`hoine вопросительный взгляд и встретился со спокойным и решительным. Женщина мягко улыбнулась раненному воину:       – Спи, Реавин, – глубокий, наполненный магией голос заворожил даже Aen Seidhe, заполнив все пространство в полуразрушенном домике. Брюнет дернул плечом, ощущая, как по спине бегут приятные теплые мурашки.       – Ты сошла с ума, безумная d`hoine! – больной эльф каким-то чудом нашел силы сопротивляться волшебству и даже попытался сесть, впрочем, безрезультатно. Сёла подарила ему печальный, долгий взгляд и придвинулась, осторожно положив его светлую голову себе на колени.       – Отдыхай, мой друг, – тихо промурлыкала ведьма, прикрыв глаза. И столько было в ее голосе тепла, что Йорвет едва сдержал желание отвернуться, чувствуя себя лишним.       – Йорвет, не позволяй ей, – раненный дернулся, но когда тонкие пальцы колдуньи коснулись его висков, покорно расслабился. - Не позволяй…       Тяжелые веки эльфа сомкнулись, налившись свинцовой тяжестью – он погрузился в глубокий и таинственный, окутанный магией сон. Лис резко встал и приблизился. Умом он понимал, что так для друга будет лучше, но привычная паранойя взяла свое:       – О чем он говорил? – коротко спросил он, сверля saevherne требовательным взглядом.

***

      Едва взяв себя в руки, я кинулась к сумкам, проверяя их содержимое. Корпия, зелье от лихорадки и заживляющая мазь – стандартный набор путника и уже хоть что-то. Однако мне просто необходим был укрепляющий отвар. Пришлось послать за нужными травами Ваню. Знаю, опасно, но выбирать не приходилось – Йорвет тоже не сидел без дела, готовя к операции главный «инструмент». Я содрогнулась, бросив беглый взгляд на топор, и передернулась. Нет, хватит думать об этом, нужно просто действовать!       Пока я измельчала принесенные Ваней травы, смочив их водой из бурдюка, эльф не сводил с меня пристального, тяжелого взгляда. Мне удалось полностью сосредоточиться на предстоящем деле, иначе этот колючий, остановившийся взор довел бы меня до нового приступа паники. Я старалась не думать о словах, которые сказал предводитель скоя`таэлей – ужас моих кошмаров, проклятье жизни. Тем не менее, именно его фразы оказались «звонкой пощечиной», приводящей в чувство. На меня снизошли спокойствие и уверенность в правильности того, что я делаю. Пусть нет никаких доказательств, что все пройдет как надо, но мы не имели права отступать. При молчаливой поддержке Йорвета, которая столь явственно ощущалась каждой клеточкой кожи, я сделаю то, что дОлжно, несмотря ни на что.       Выпив готовый терпкий отвар, поданный Ваней, я погрузилась в себя, морально готовясь к тому, что вскоре собиралась сделать. Очень некстати пришел в себя Реавин, тут же разгадавший, что именно я задумала.       – Не смей! – но я не намерена была отступать, а потому усыпила больного магией. Ваня поглядел на меня немного испуганно, но, повинуясь молчаливому приказу, вздохнул и вышел из развалин с прохудившейся крышей, где мне предстояло либо спасти жизнь, либо умереть в попытке сделать это.       – О чем он говорил? – за спиной раздался холодный, полный недоверия голос воинственно настроенного мужчины. Обернувшись на звук, я увидела в его руках топор. Начищенное лезвие сверкнуло в лучах утреннего солнца. По краям металл раскалился до яркого кроваво-красного цвета - пора приступать.       – Кажется, он в бреду, – со слабой улыбкой пояснила я, открыто встретив испытующий взгляд. Едва ли мне поверили, но на бессмысленные споры попросту не было времени.       – Я подержу, – Йорвет протянул мне топор. Я кое-как справилась с головокружением и поспешно отвернулась. Нет, этого я действительно сделать не смогу. Возможно, я лучше знала, где именно нужно рубить, но мне бы попросту не хватило силы сделать это быстро и чисто.       – Нет, – сухо ответила я, вновь подняв глаза на эльфа. Тот некоторое время молчал, переводя ничего не выражающий взгляд с меня на бессознательного Реавина. Я все еще держала пальцы на его висках. Кожа больного пылала нездоровым жаром и покрылась обильной испариной.       – Ты не сможешь его удержать, – брюнет опустился на колени и покачал головой, положив топор на колени. На его лице скользнуло сомнение, и я поспешила прервать фразу, готовую сорваться с его уст:       – Этого не потребуется, – вкладывая в слова всю уверенность, на какую была способна, сообщила я. Каким-то чудом мне удалось, не дрогнув, встретить чужой взгляд, полный откровенного недоверия и сомнений.       – Я знаю, что делаю, Йорвет, – четко произнося каждое слово, заявила я, стараясь выглядеть как можно более спокойной. На самом деле меня давно била мелкая дрожь, но я не позволяла ужасу захлестнуть сознание. Шумно втянув носом воздух, вновь постаралась убедить упрямца:       – У тебя нет выбора, Aen Seidhe: либо ты доверишься мне, либо все будет зря. Мне не хватит силы ударить так, как надо. Зато я могу облегчить его страдания. Он ничего не почувствует.       Разумеется, это была ложь. Не так-то просто скрыть от воспаленного мозга то, что от его тела отрубают конечность. Но я вполне могла принять большую часть боли на себя, при этом удерживая Реавина в глубоком стазисе. Полное слияние разумов – о таком я лишь читала и, вот, вынуждена опробовать. Мне предстояло полностью заместить разум эльфа на свой и ощутить все прелести «операции», пока его сознание будет находиться под полным контролем в моей голове. Надо ли говорить, что последствия подобного эксперимента могли быть плачевными? Я собиралась призвать самого Двуликого в затерянные лесные руины…       Коротко говоря, если бы я не выдержала, тело Реавина могло умереть от болевого шока, ну а сознание эльфа попросту исчезло бы, так как мое тело чуждо ему. Что произойдет с моим разумом, я даже не хотела думать. Скорее всего, я тоже погибну, если только не превращусь в нелицеприятную нежить, в своем или чужом теле – не суть важно. Потому я дала себе слово, что успею перенести сознание эльфа в его тело до того, как окончательно потеряю контроль.       Но я собиралась выжить во что бы то ни стало, защитив, насколько это возможно, светловолосого эльфа от боли. Он был единственным, кто был рядом со мной безвозмездно, окружив неусыпной, ненавязчивой заботой. Он был моим другом. Как правильно подметил Йорвет – единственным. И я вполне готова была рискнуть всем.       – Ты уверенна? – только и спросил брюнет после мучительно долгой паузы.       – Руби здесь, когда я скажу, – коротко проговорила я, указав пальцем нужное место на предплечье раненного, и зажмурила глаза. Попыталась настроиться на сознание друга, привычно замедляя бег своего уставшего от треволнений сердца. В последнее время я ни в чем не была уверенна: в ненависти к Йорвету, в нереальности чувств к Роше, в правильности принятых решений, но одно знала точно: я готова на все, чтобы спасти моего друга. Он один был незыблемой опорой, поддерживающей меня время, проведенное в Вергене. Как-то быстро и незаметно он стал близким товарищем, присутствие которого понятно и даже необходимо. Я не подозревала об этом, пока не возникла опасность потерять его навсегда. И я отчетливо понимала: Йорвету он нужен так же, как и мне. Пожалуй, даже больше. Ведь он – единственное, что связывает предводителя скоя`таэлей с нормальной жизнью. Он был важен Ване и… мне.       Глубоко вздохнув и приняв эти истины, я мысленно потянулась к сознанию Реавина. Даже находясь во сне, он сопротивлялся, хотя не мог знать, что я задумала. Всего лишь угадывал, что я захочу забрать его боль, но даже эту малость не желал делить. Я вновь чуть улыбнулась с закрытыми глазами – прости, друг, но так надо – и смяла сопротивление усилием воли.       Вздохнула и заговорила, тихо, как будто бормоча, но зная, что каждое слово имеет вес подобно стальному молоту. Сердце гулко дернулось в груди; показалось, что небо потемнело, хотя я не могла его видеть – глаза мои были плотно сомкнуты, лишь тень ресниц водила странный хоровод на щеках. Тело сломала нервная, дрянная дрожь, прошедшая по позвоночнику неумолимым валом. Сердце забилось… не чаще, иначе: гулко и чуждо. Не мой вдох заставил легкие наполнится воздухом. Горло скрутило чужеродная сила, и я уже не чувствовала, что дышу. От меня теперь мало что зависело. В голове зазвучал набат песни, спетой сотней прошлых служительниц Великого. Моя наставница, убитая на алтаре, тоже была с ними – я знала это и была уверенна: именно она с такой ненавистью сдавила мое горло. Но песнь наговора продолжалась литься из ниоткуда и отовсюду. Слова этого заклинания не тревожили воздух бесчисленное множество лет, ведь только искренне любя, можно рискнуть и принять чужую муку как свою, превратив последние мгновения жизни в истинную пытку. Я читала о нем, но даже не представляла, на что шла. Оставалось надеяться, что я достаточно «люблю» Реавина, но если нет – мы оба «сгорим» в процессе.       На меня нахлынул поток чужих мыслей, смутных, спутанных лихорадкой образов. Я почувствовала так, как если бы это были мои эмоции, привязанность Реавина к Ване, беззаветную преданность Йорвету и нечто светлое и чистое, направленное ко мне. Не было времени, чтобы осмыслить чужие чувства, но пришло понимание – это была искренняя симпатия, интерес мужчины к женщине. Я считала раненного эльфа приятелем, думала, он рядом лишь для того, чтобы уберечь сына лучшего друга, а меня считает чем-то вроде неизбежного довеска. Не сразу, но каким-то чудом мне удалось заслужить подлинное уважение и прочно занять место в сердце воина, и с каждым днем его чувство росло и крепко. Мне оставалось лишь поразится его порыву – ведь моя душа молчала. Да, я любила Реавина, но определенно не так, как того хотело его сердце.       Меня колотил озноб, но тело оставалось недвижимым. Я знала, что мне удалось призвать Двуликого; я ощущала его присутствие: непонятное и странное, холодное, но отнюдь не болезненное. Впервые сознания коснулась мысль: мой покровитель был невиновен в тех зверствах, что творила старая вещунья-наставница. Она пользовалась его силой по своему усмотрению, едва ли призывая его. Столько лет, будучи его невольной служительницей, я даже не потрудилась обратиться к нему, чтобы узнать Его мнение. Он был… не похож на смертных: как холодный свет звезд, яркий, но недоступный, вселяющий надежду, но непонятный. Он был мне рад, если это чувство свойственно богам, но так же огорчен, что я призвала его в столь печальный час, даже не потрудившись сперва разобраться в сущности ритуала. До меня наконец начало доходить – я, скорее всего, умру, но отступать поздно. В какой-то момент я увидела все со стороны: мечущегося перед домом Ваню и застывшего в напряженном ожидании Йорвета с занесенным над телом светловолосого мужчины топором. Страшно. Двуликий требовал, чтобы я отступилась – не хотел терять последнего представителя в жутком и кровавом ритуале. На мгновение меня действительно сковал ужас: даже если бог, владеющий переносом разума, настолько встревожен, то что делать мне?       Но, воспротивившись безысходности, я вспомнила жесткий, смеющийся взгляд Aen Seidhe. Плачущая девчонка не могла стать матерью его ребенка… Я воззвала к силе божества и, отрешившись от остального, сосредоточилась на полумертвом эльфе. Он и не собирался даже задумываться о своих желаниях: отречение и мука были его постоянными спутниками. Да, он был влюблен в меня, но Aen Seidhe не способен был предать даже в мыслях. Я почувствовала его надежду на то, что его друг, наконец, расстанется с темным прошлым благодаря сыну… и мне. Свои чувства Реавин даже не брал в расчет, заранее похоронив на дне души, не осознав их до конца. Или я себя так утешала?       Почувствовав себя подлецом, без спросу ворвавшимся в чужое святилище духа, я едва не отступила, и лишь мысль, что такая прекрасная душа не должна сгинуть, помогла мне продолжить.       – Давай, – дала тихую отмашку Йорвету, не размыкая век. Ощущения Реавина стали моими, его чувства сквозили по мне, его боль текла по моим венам, его любовь – жгла сердце раскаленным прутом. Слезы навернулись на глаза раньше, чем последовал первый удар топора. Точный, сильный и вполне удачный – еще пара таких же, и дело будет законченно. Я плакала, пока сознание не ослепила вспышка невероятной боли. Если бы могла, я закричала, но жуткая судорога сковала конечности не хуже вечного хлада, заставляя быть неподвижной, словно заледеневшая статуя. Уже не возможно было понять, кто я: Реавин или Сёла. Чужие когтистые лапы сковали нас, соединив в единое целое. Не иллюзорно, как раньше, а реально. Действительность убивала…       Мне отрубали руку. Мука первого удара запоздала, зато второй превратил мир в бесконечное море агонии. Боль, бесконечная и мучительная, ледяная и обжигающая. Она выкручивала суставы и разрывала вены, превращая меня в песчинки перегоревшего дерева. Умом я понимала: руку отрубали не мне, но легче от этого не становилось. Ощущение было таким, будто злобный тролль с ухмылкой вознамерился отрезать от меня кусочек повкуснее. Если отключусь – нас с Реавином ждет неминуемая смерть. Кажется, слезы бежали по щекам, а тело друга тряслось в судорогах, вызванных болью: я почти потеряла над ним контроль.       – Еще раз, – до меня эхом докатился голос Йорвета. В нем мне послышалась не мольба, но просьба. Неужели он понял, что происходит? – Прости…       Я собрала остатки сил и приготовилась к новому шквалу боли. Сознание ослепила немилосердная вспышка, а затем кромешная тьма приняла меня в свои ласковые объятия. Наконец, я осталась одна, уплывая в заманчивое ничто, но меня задержал чей-то требовательный, такой нелюбимый голос:       – Не смей умирать, beanna, слышишь? Ты просто не имеешь права умереть теперь, – я ухмыльнулась, подумывая о том, чтобы назло этому голосу сгинуть в бездне, но потом до меня вновь докатились чужие чувства: бесконечная, безоглядная преданность к обладателю голоса. Ощущения были настолько сильными, что я невольно последовала за ними, оставив позади глухую пустоту.

***

      – Давай, – скомандовала Сёла, едва заметно напрягшись. Вслушиваясь в ее слова, пропитанные магией, я едва успел опомниться, как нанес первый удар. Реавин дернулся, но не издал ни звука. Весела прерывисто вдохнула терпкий лесной воздух. Уже опуская руку для неумолимого второго удара я увидел, как из ее носа потоком хлынула кровь, а голова безвольно откинулась. Проклиная собственную слабость и желание остановиться, чтобы не угробить глупую d`hoine, я все же нанес удар. Кости хрустнули, но упрямая плоть не хотела поддаваться. Еще один раз… потерпи…       – …Прости, – я выдохнул, не понимая, к кому обращаюсь: к застывшему, словно каменное изваяние, другу или к человеческой женщине, трясущейся в приступе рядом с неподвижным телом страдальца. Страшное лезвие вновь опустилось, на этот раз с противным треском окончательно раздробив кости и отделив мертвую конечность от тела. Реавин так и не шевельнулся, зато Сёла издала крик нечеловеческой боли, как будто это ей только что отрубили часть тела. Меня замутило…       Глянув на раненного эльфа и убедившись, что он не собирается в ту же секунду отправляться в мир иной, я склонился над d`hoine. Глупая, беспечная и… отважная дурочка! Каким-то далеким эхом до сознания докатилась ошеломляющая мысль: она – мать моего единственного сына. Едва ли я способен был дать ей хотя бы крупицу чувства, но она была нужна мне – это осознавалось с болезненной четкостью. Я зажмурился, понимая, что погибну без поддержки друга и, что странно, без этой строптивой девицы.       Страх. Страх остаться в одиночестве, в котором я пробыл слишком долгое время, чтобы возвращаться в трясину тоски и отчаяния вновь. Вспомнилась улыбка, подаренная Сёлой в ночь Беллетэйна украдкой, несмелая, будто женщина боялась своих чувств. На ум пришло бесчисленное количество раз, когда Реавин спасал мне жизнь, и открытые, невинные глаза сына, которого я так отчаянно боялся признать. Возможно, тому виной лекции Реавина, взявшего на себя ответственность за мальчишку, сама судьба или обжигающе доверчивый взгляд Вани, но будь я проклят, меня убедили в том, что мне нужна эта d`hoine! Без нее все, что еще имело в жизни смысл, попросту рассыпалось бы в прах. Иван отстранился бы и стал навеки чужим, а друг не простил бы мне упущенной возможности, последнего шанса.       Пусть она живет где-нибудь подальше… с нашим сыном, но живет! В ее выживании я вдруг увидел потерянный смысл существования, лихорадочно прижимая к себе бессознательное хрупкое тело. И лишь после осознал с омерзительной точностью, что испытанные только что чувства мне не принадлежат. То были мысли Реавина, чье сердце гулко отстучало первый в новой жизни удар. А меня захлестнула неожиданная, предательская боль.

***

      Я плыла в сером тумане без конца и края, с отстраненностью осознавая, что это конец. Далекий прибой собственных мыслей блуждал где-то на периферии сознания. Я засыпала, укачиваемая невидимыми волнами и едва слышным насвистыванием ветра в кронах деревьев. Деревья? Я открыла глаза, но не увидела ожидаемой прохудившейся крыши нашего убежища. Лишь пронзительный, зеленый взгляд, горящий огнем. Сердце билось через раз, но мне не было страшно. Все, что могло произойти – произошло раньше. Можно было бы уйти, избавиться от беспощадной боли, поедающей тело, но этот взгляд заставил меня задуматься. Он взывал к жизни, воспламеняя каждую жилку.       Боль выжигала слезы, а может, этот пропитанный зеленью леса взгляд? Я, завороженная чудной магией, доверилась ему, едва ли выражавшему то, что подтолкнуло бы к доверию. Попросту больше нечему было верить, иного маяка в вечной ночи не существовало. Я попробовала «дотянуться» до этого теплого, живого взора, потянулась к жизни, к последней надежде. Тонкий стебелек, ведущий к свету, дрогнул, но выдержал. Было страшно, но я все же собирала себя из пепла, не сознавая, что делаю, действуя по наитию. Этот взгляд не был родным, но явно что-то значил для меня. Но кто это? Я долго пыталась угадать, воскрешая в памяти имя того, в чьей душе тонула, как в раскаленной магме.       – Йорвет? – мой голос выражал искреннее разочарование. А вдруг – страх? Но через миг реальность со всей силы навалилась, погружая сознание в долгожданное, теперь целебное небытие.       Не знаю, сколько прошло времени, но очнувшись, я с трудом разомкнула налившиеся свинцовой тяжестью веки и в первый миг испугалась, что ослепла, поскольку увидела лишь непроглядную тьму. С трудом успокоив дыхание и поморгав, вновь напрягла зрение, с немалым облегчением различив затянутое облаками темное ночное небо и полог худой крыши. Ласковый ветерок коснулся щеки, словно приветствуя в реальности, до слуха донеслось нежное пение свиристели. Надо же – жива…       Смешок оказался сиплым, сухим хрипом. Рядом кто-то зашевелился, перед глазами возникло встревоженное лицо Иваши. Сын осторожно приподнял мне голову и влил что-то в рот. Доверяя ему как себе, я безропотно выпила предложенное питье только для того, чтобы вновь провалиться в сон.       Этот зеленый живительный взгляд… Хотелось увидеть его вновь.

***

      Солнце едва показалось из-за горизонта, когда меня разбудил тихий шелест удаляющихся шагов. Йорвет, как всегда ни говоря ни слова, растворился в предрассветных сумерках. Напряжение последних дней выматывало, хотелось просто лежать и не думать ни о чем. Сил на конфронтацию с колючим предводителем скоя`таэлей просто не было. Я подавила тяжелый вздох и села: безумно клонило в сон, но нужно было осмотреть Реавина. Ампутация, если так можно назвать то варварское действо, прошла успешно, но была лишь началом долгого лечения эльфа. Все еще не было никакой уверенности в том, что он выживет, и вот уже несколько дней я сражалась за его жизнь с упорством обреченного. Порой сердце воина билось так слабо, что я боялась отойти от него даже на минуту, опасаясь застать мертвым. Заражение прекратилось, но лихорадка не желала оставлять измученное тело друга.       Друга… После произошедшего сама не знала, как к нему относиться. Реавин был мне безумно дорог, но сердце продолжало молчать. И даже если бы я заикнулась о любви, которую ощутила собственным существом, он тот час оборвал бы разговор, считая саму мысль о чувствах предательством по отношению к брюнету. А последний… совершенно замкнулся в себе, хотя после подобных испытаний люди обыкновенно становятся ближе. Когда я попыталась поблагодарить его за слова, сказанные перед операцией, он лишь пожал плечами, заявив:       – Я сказал лишь то, что должен был, ради спасения Реавина. Не обольщайся, d`hoine, – скривив губы в презрительной ухмылке, он отвернулся, показывая, что разговор окончен. На меня свалился такой тяжелый камень обиды, что некоторое время я просто не могла разговаривать без предательской дрожи в голосе. Неужели в тот день он говорил неискренне и сейчас продолжает презирать меня? За что? Неужели только потому, что я - грязная d`hoine? Я с трудом сохраняла видимое спокойствие и подавляла ярость – хотя бы ради Вани, но твердо решила, что расстанусь с Йорветом сразу, как только представится возможность. Когда светловолосый эльф поправится, мы с Ваней пойдем своей дорогой, и плевать, в какую сторону. Лишь бы подальше от этого невыносимого лицемера. А ведь я имела глупость поверить ему!       Подавив горький вздох и аккуратно сменив повязку на плече спящего болезненным сном воина, я отправилась к ручью. Чистой ткани у нас не было, так что приходилось тщательно поласкать то немногое, что было и замачивать в обеззараживающем растворе. Вскоре проснулся Ваня и занял место у изголовья больного, а я отправилась в чащу, пополнять запасы трав и нарвать ягод.       Лес оказался приветливым и щедрым: неподалеку росло много лекарственных растений, съедобных клубеньков, ягод и даже орехов. Чудное, спокойное место, которое было мне по душе, если бы не угрюмый, вечно ворчащий сосед в лице Йорвета. Иногда моросил мелкий дождь, от которого не спасала прохудившаяся крыша нашего убогого жилища. Я бросила взгляд на небосклон, по которому вновь ползли мохнатые кучевые облака, предвещающие очередное ненастье. Вдалеке раздалось утробное ворчание грома, и вот уже на землю полетели первые мокрые капли.       Набрав трав и завернув их в тряпицу, я направилась к дому, тихо напевая и щурясь, когда мелкие капельки попадали на лицо. Теплый дождь мне нравился, но спать в сырости все же было не по душе. Из подлеска выскочил перепуганный заяц, зигзагами улепетывающий от невидимой опасности. Споткнувшись от неожиданности, я едва не выронила драгоценные припасы и с неудовольствием уставилась на не менее раздраженного Йорвета, который показался из-за дерева с луком на изготовку. Охотился. На мгновение я залюбовалась его точеным профилем и острым бритвенным взглядом. На кончиках жестких, черных, как смоль, волос собиралась влага, падая увесистыми каплями на широкие плечи. Вымокший лук искусной эльфийской работы в руках мужчины таинственно поблескивал в сиротливых лучиках, чудом пробравшихся из-за завесы туч.       – Поздравляю, beanna, мы остались без ужина, – наградив меня обвиняющим взглядом, с издевкой проговорил эльф, а затем развернулся и пошел к дому. Стоило ему открыть рот, как наваждение тут же развеялось: передо мной было самое невыносимое существо на всем Севере! От такой наглости я на секунду потеряла дар речи, а потом взорвалась. Долго сдерживаемая злость, наконец, нашла выход.       – Ну, прости меня, великий охотник! – сочась ядом, я быстро нагнала его и пошла шаг в шаг, не без труда примериваясь к размашистой поступи. Он старательно делал вид, что ничего не слышит.       – Что-то мне подсказывает, что дела у тебя шли не слишком удачно и без моего участия, – Йорвет бросил на меня уничтожающий взгляд, но сдержался. Его железное самообладание, или, скорее, – накерово упрямство, еще больше выводило из себя.       – О, предки, за что мне это? – он закатил глаза, когда мы вышли на прогалину у дома. Дождь, так и не превратившись в настоящую бурю, перешел в мелкую, противную морось. На шум в покосившемся дверном проеме показался растрепанный Ваня, но вмешиваться не решился. Как жаль, что Реавин не в состоянии приструнить этого остроухого гада! Недавно мы вместе спасли его друга, а он ведет себя так, будто я – главный враг его народа.       – Ты только и можешь, что жалеть себя, да? – запальчиво выкрикнула я. Ухо жертвы словесной атаки подозрительно дернулось, предупреждая о том, что терпение обладателя на исходе, но я почему-то не чувствовала страха, только всепоглощающую обиду. Йорвет резко остановился, припечатав меня к месту ледяным взглядом, и с силой сжал рукоять лука.       – Вместо этого мог бы придумать, что сделать с этой треклятой крышей! Думаешь, постоянная сырость пойдет Реавину на пользу? – недолго думая, выпалила я, и, не дав Aen Seidhe времени на ответный выпад, направилась к дому, все еще кипя от негодования. В спину мне понеслись забористые ругательства на Старшей речи.       Куда подевался прославленный лидер и легендарный предводитель разбойников, один звук имени которого заставлял кметов трястись от ужаса? Казалось, Йорвет отрешился от жизни, ничем более не интересуясь. Даже его ненависть к d`hoine выглядела достойней по сравнению с тем, чем он был сейчас – озлобившимся затворником. Он почти не говорил и даже не смотрел в нашу сторону, лишь изредка подходя к Реавину, как будто желая убедиться, что я не травлю его друга хотя бы из вредности. Спал он и вовсе на поляне перед домом, словно пытаясь соблюдать никому не нужную дистанцию.       Его поведение, конечно, злило, но еще больше – пугало. Я не знала, как справлюсь, если сломленный едва пережитыми событиями эльф не возьмет себя в руки. По ночам мне виделся пронзительный зеленый взгляд, так тронувший в минуты, когда я балансировала между жизнью и смертью. В нем скрывалась непоколебимая сила, которую Йорвет зачем-то подавлял, и достучаться до него у меня не было ни единого шанса.       Каким далеким сейчас казалось время, проведенное в Вергене: жгучее желание мести, ненависть. Я совершенно перестала понимать, что представляет собой одноглазый эльф, как к нему относиться и, самое главное, как он относится ко мне. Ваня, которого Йорвет так же старательно игнорировал, только тихо вздыхал, проводя почти все время в одиночестве. Мое робкое участие он принимать отказывался, предпочитая переживать немилость сурового кумира в себе.       Я долго ворочалась, пытаясь разобраться в происходящем, и даже привычные звуки леса не могли принести желанное успокоение растревоженной душе. Когда, наконец, сон расправил надо мною широкие бархатные крылья, небо на востоке уже подёрнулось сероватой дымкой скорого рассвета.

***

      Я очнулась от грохота и яркого света, нещадно пробивающегося сквозь сомкнутые ресницы. Сверху посыпался какой-то мусор и едкая пыль, от которой тотчас засвербило в носу. Резко выпрямившись, я оглушительно чихнула, подняв очередное облако пыли, и с недоумением поглядела на возмутителя спокойствия.       – Доброе утро, beanna, – злорадно скалясь, поприветствовал Йорвет, снисходительно глядя сверху вниз. Он устроился на остатках крыши, которую в данный момент разбирал, отдирая старые доски от каркаса. Сегодня небеса смилостивились над смертными и щедро дарили земле теплые потоки солнечного света. Эльф легко передвигался по потолочным балкам, ловко орудуя кинжалом и тем самым колуном. Иваша возбужденно бегал неподалеку, перетаскивая сброшенные на землю прогнившие доски в одну кучу. Мальчик с упоением ловил каждый взгляд неожиданно оттаявшего эльфа. От такой картины я надолго выпала из реальности, немо глядя на довольно ухмыляющегося Лиса. Мелькнула мысль, что во сне меня занесло в какую-то альтернативную реальность, причем довольно жуткую. Мужчина, тем временем, вновь занялся работой, не потрудившись что-либо разъяснить. Я готова была поклясться, что меня намеренно разбудили таким зверским способом, в отместку за вчерашнюю сцену.       Отплёвываясь и фыркая от пыли, я выбралась из развалин, с удивлением заметив, что Реавина перенесли в более безопасное место: под старый, раскидистый дуб у самой опушки. Эльф полусидел в тени, с интересом наблюдая за революциями, устроенными командиром. Меня затопила волна облегчения и ликующей радости: неужели он выкарабкался? Не помня себя от счастья, я на трясущихся ногах подошла к светловолосому эльфу, мешком опускаясь рядом. Неужели нам удалось…? Я покосилась на приятеля, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица. Он выглядел слабым и похудевшим, под глазами собрались мешки, а кожа приобрела нездоровую бледность. Тем не менее, он все же пришел в себя.       – Реавин… – только и выдавила я, нервным движением пригладив растрепанные волосы. Он едва заметно улыбнулся, наблюдая за мной из-под полуопущенных ресниц.       – Ты спасла меня. Снова, – хрипло выдохнул он, явно считая себя навеки обязанным.       Я едва удержалась от желания обнять его и старательно разглядывала руки, сложенные на коленях. Ощущать чужой испытующий взгляд было почти невыносимо. В душе поднялось чувство запоздалой вины. Раньше Реавин был воином и лучником, но едва ли сможет быть им с культей вместо правой руки. Но на бледном лице не отражалось ни тени упрека или сожаления, только благодарность и явно напускной оптимизм.       – Ты поправишься, – тихо пообещала я, бегло осмотрев рану и убедившись, что заживление проходит как надо. Кризис миновал, но пройдет еще не одна неделя, прежде чем отважного борца перестанет мучить боль, и он сможет передвигаться самостоятельно. Закусив губу, я потянулась к пострадавшему плечу, намереваясь забрать хоть немного страдания, но Реавин перехватил мою руку с завидной для больного прытью. Мне оставалось только поражаться силе его здоровой ладони.       – Не надо, – пристально заглядывая в глаза, поспешно попросил он. Его лицо никогда не казалось мне красивым: с резкими чертами, аскетичное и плутоватое, но его глаза всегда были поразительно живыми и привлекательными, явственно выражая любые эмоции. Видя, что я не решаюсь спорить, он разжал хватку и заботливым движением заправил выбившийся локон мне за ухо, мимолетным движением коснувшись пальцами щеки. Никогда раньше он не позволял себе подобных жестов, а, возможно, я попросту не замечала их. И как я могла думать, что он рядом только из-за моего сына? Наивная, слепая дуреха!       – Хорошо, – я с трудом сглотнула неловкий комок в горле и отвела взгляд. – Принесу тебе попить.       Оставив Реавина в одиночестве наблюдать за строительными работами, отправилась готовить целебный отвар. От тяжелых размышлений невольно отвлекал неожиданный поступок Йорвета. Неужели он, наконец, взял себя в руки и последовал моему совету? Или же его так приободрило то, что светловолосый эльф пришел в себя?       «Слава Мелитэле, ты снова с нами, Реавин. Кажется, без тебя у нас ничего не получается», – сморгнув утаенную ото всех слезинку облегчения, мысленно я вознесла искреннюю благодарность милостивой богине.