Прощение

      С тех пор я жила в доме нашей вещуньи, сложное имя которой постоянно вылетало из головы. Старуха нашла меня неподалеку от «Броского» и приютила. Никогда не думала, что она сделала это по доброте душевной, но мне попросту некуда было идти, да и четкой цели не было. Отправиться в мир, где только-только разгоралась война с Нильфгаардом, чтобы найти Йорвета и отомстить? С моими-то силами в одиночку в лес ходить опасно, не то что искать знаменитого командира скоя'таэлей.       В первое время я мало ела и почти не спала. Со старухой не разговаривала, зато часто беседовала сама с собой, когда хозяйка отправлялась в лес за травами. Звук собственного голоса был непривычным, но мне нравилось говорить. Печальная ирония судьбы – за вновь обретенную способность я была обязана главному врагу. Тогда, может, стоит его поблагодарить? – не без горькой усмешки размышляла я.       – Когда-нибудь мы встретимся, Йорвет, верь мне. Не знаю, что сулит будущее, но мы встретимся, – пророчила я иногда, надеясь, что именно это предсказание сбудется. Но вещунья часто говаривала, что эльф забрал мой дар. Не представляю, как девственность влияет на магические способности, но расспрашивать я не собиралась. Мне всегда казалось, что старуха немного не в себе.       – Так уж у нас заведено, лапушка, тут ничего не поделаешь. Вернулся голос, а значит, не быть тебе вещуньей Броского вместо меня, – говорила она, искренне сокрушаясь. А я вот не расстраивалась.       – Но так и быть, я тебя кое-чему научу, – как-то добавила она, поглядывая в мою сторону мутными, белесыми глазами. Хм, если я все же собралась мстить, то лишние знания не помешали бы.       – Просто так? – смерила ее недоверчивым взглядом, а та изогнула щербатый рот в неприятной улыбке.       – Возьму только самую малость, деточка, не волнуйся. Ничего, что для тебя ценно, не отниму, – туманно пообещала она. Я согласилась, не представляя, что она имеет ввиду. Так и началось мое обучение ведьмовскому делу. Магией как таковой вещунья не владела, разве что могла свечу или факел зажечь. Ее умения больше основывались на знании трав, лекарственных и ядовитых, она любила гадать на костях и толковать облака, приносила кровавые жертвы местному божку, которому поклонялась. В ее маленькой лесной хижине было несколько книг, но мне в них заглядывать не разрешалось. Не думаю, что она сама читала их все. Но лучше всего прочего старуха владела обманом. Она прекрасно разбиралась в человеческом поведении и многое могла прочесть по лицам. Порой ее уроки были интересны.       Так прошло несколько недель, растянувшихся для меня в один долгий, монотонный, вечно повторяющийся полусон-полубред. Реальность воспиринималась словно сквозь источенное временем зеркало - неправдоподобно и уродливо. Но однажды, ранним осенним утром случилось нечто, сорвавшее с души болезненное оцепенение. Я вышла на порог и мрачно оглядела умиротворяющую картину прекрасного древнего леса. Мой лунный цикл прервался.       – Что, дочка, только поняла, чем тебя наградили? – раздался позади гнусавый голос старухи. Я резко обернулась, невольно касаясь ладонями едва выпуклого живота и попятилась. Вещунья искоса смотрела на меня из под кустистых бровей и криво усмехалась, традиционно опираясь на клюку.       – Нет… не может этого быть, – онемевшими губами пролепетала я, и молчаливый взгляд был мне ответом. Внутри поднялась волна протеста, паники, отвращения и страха. И последнего было больше всего. Что мне делать с нежеланным ребенком-полукровкой? У меня нет денег, чтобы прокормить даже себя, куда там дитя. И от кого, от Него?! Пресвятая Мэлитэле, помилуй!       – Проклятье! – в сердцах выругалась я и стремительно бросилась в чащу, в глубине души надеясь, что на меня нападет лесной хищник или я свалюсь в овраг, но словно чьи-то руки поддерживали меня, не давая оступиться. До недоверчивого сознания начала доходить простая, но жуткая истина. Я беременна. Прошло не мало времени, но я предпочла игнорировать очевидные признаки, потому что не желала признавать правду. Словно если я откажусь от нее, она перестанет существовать, и плод внутри моего чрева исчезнет, как по волшебству.       Измотанная утомительным бегом через дремучий лес, я замедлилась, бездумно бредя вперед и не думая о том, как буду возвращаться назад. Подлесок превратился в сухой бурелом, деревья были чахлыми и росли редко. Тут и там под ногами сквозь сухую листву пробивался сырой мох. Вскоре почва размякла, каждый шаг сопровождался неприятным чавканьем. Запахло сладковатой гнилью и торфом – я поняла, что дошла до болот. Старая вещунья как-то о них рассказывала, но сама я здесь прежде не бывала.       Хотя стоял полдень, здесь все выглядело серым и безжизненным, над топями нависли вечные сумерки. Черные безжизненные деревья через силу тянули корявые ветви к скупому светилу, напоминая застывших навеки диковиных монстров. В этой болотистой, умирающей роще хотелось сдаться и позволить страшному року захватить себя. Пронзительно закричал козодой, с шумом разрезав крыльями застывший воздух над моей головой, и его крик заставил очнуться. Я остановилась и в растерянности огляделась. Мне чертовски повезет, если смогу найти дорогу из этого гиблого места...       Утомленно вдохнув, я опустилась на ближайшую кочку, зарывшись пальцами в растрепанные волосы и тупо уставившись в землю. Все еще не знала, как относится ко всему этому. Да и как тут разберешься?       Испытывала ли я ненависть к сушеству, что крепло внутри меня? Едва ли. Дети не ответственны за поступки своих родителей. Однако это был Его отпрыск, Его «подарочек», хотя вряд ли он подозревал, что способен на это. Старые эльфы бесплодны… Но это отродье растет, и, памятуя о нраве папаши, можно смело предположить, что он разорвет меня изнутри, столько ненависти было в ночь его зачатия.       Он был мне чужим и нежеланным, как постоянно напоминание о той ночи. Нечто инородное, от чего хочется побыстрее избавиться – как пиявка, присосавшаяся к коже: не так уж и больно, но противно до мерзоты. Но что же я говорю такое, ведь это и Мой ребенок, как можно желать ему смерти? Я вспомнила холодный блеск глаз Йорвета. А что если у ребенка будут глаза отца, как я смогу любить его? Мой взгляд упал на чахлый куст белладонны, каким-то чудом росшей в таком гиблом месте. Нет, в тот день я еще не знала, как поступлю, но белладонны все же нарвала.

***

      Через несколько дней я вновь была неподалеку от болот: искала место, что указала старая вещунья. Та сразу поняла, что я задумала, и поначалу попыталась меня отговорить:       – Подумай хорошенько, Весёла. Есть и другой способ.       – Способ?       – Ты ведь хочешь отомстить? Я могу вернуть тебе силы. За твою кровь мы отдадим его кровь, тогда двуликий бог даст тебе силу.       Я представила, как старуха заносит кинжал над новорожденным ребенком, и меня замутило. Нет, не желаю служить ее богу, и сила мне не нужна, если у нее такая цена. Но и растить эльфского ублюдка я не собиралась. Еще вспомнились слова вещуньи: «я не возьму у ничего, что тебе ценно». Так вот, значит, чего она хочет, и дело вовсе не в моей силе. Нет, не бывать этому, старая карга, так и знай!       Поняв, что уговаривать меня без толку, вещунья помогла мне приготовить отвар и рассказала о потайной поляне в лесу, где я, по ее словам, буду в безопасности. Вместе с флаконом яда она дала какие-то корешки.       – Если будет слишком больно, съешь их, – посоветовала она, но тут же предостерегла: - Это может убить тебя, Весёла. Ступай на запретную поляну, от моего дома туда ведет неприметная тропка. Там духи леса защитят тебя.       Я не стала благодарить, а молча вышла за дверь. В груди поселилось глухое беспробудное отчаяние. Я не желала смерти ребенка, но и носить его под сердцем было невыносимо. Не было никого, кто бы мог помочь или утешить. Лишь чокнутая старуха, мечтавшая заполучить младенца для жертвоприношения. А даже если и нет, чем мне кормить его, как воспитать в одиночку? Так что даже если малыш родится, ему не прожить долго. Поэтому я шла на запретную поляну, глотая по дороге слезы и сжимая в кулаке флакон со снадобьем. Знала, что возненавижу себя за это, даже если всем станет лучше, но продолжала идти.       Деревья расступились, и я вышла на небольшой лужок, густо поросший травами. Посреди поляны возвышался древний валун, расколотый молнией. Не один час я расхаживала взад-вперед, еще не решаясь. На лес опустились тихие сумерки, на небе одна за другой начали загораться далекие холодные звезды. Видит ли Йорвет это небо, догадывается ли, что сейчас под этими звездами погибнет его отпрыск? Потом я подумала, что вождю скоя'таэлей наверняка все равно, и это подхлестнуло дремавшую в сердце ярость.       Не раздумывая больше ни секунды, я выдернула пробку и залпом выпила отраву, уронив флакон наземь. Постояла немного, прислушиваясь к ощущениям, но ничего особенного не почувствовала. Села на мягкую траву, привалившись спиной к камню, и принялась ждать.       Первый спазм отозвался ноющей болью в животе и быстро сошел на нет. Второй скрутил внутренности, словно их кромсали ножом. Я морщилась и кусала губы, но терпела. Пытка длилась несколько минут, после чего я смогла вздохнуть спокойней, уже надеясь, что это все. Следующий приступ принес такую боль, что я со стоном повалилась наземь, бессильно выдирая пальцами из почвы влажную траву. Ощущение было такое, будто кто-то пытался вытянуть из меня хребет. Задыхаясь и обливаясь потом, я сунула в рот припасенные корешки, молясь, чтобы пытка поскорее кончилась.       Боль то отступала, то усиливалась, вырывая из горла нечеловеческие, звериные крики боли и отчаяния. Проклятые коренья как будто не помоглали. Закусывая губы до крови, я металась по земле, уже готовая умереть, лишь бы избавиться от мук, чувствовала привкус собственной крови на губах и невольно вспоминала, что в Ту ночь во рту у меня тоже была кровь, но принадлежала она Ему.       Страдание парализовало, я с ужасом поняла, что не чувствую конечностей. Может, это действовали коренья, но боль не проходила. Скрипя зубами, я изо всех сил пыталась не откусить себе язык и кисловатая горечь снадобий смешалась с солоноватым привкусом крови. Меня замутило, нещадно кружилась голова, сердце гулко ударялось о ребра, горло сдавило. Боль стала такой острой, что я позабыла свое имя, как и причину, по которой вынуждена умирать на затерянной в лесу поляне. Я смотрела перед собой и ничего не видела, касалась пальцами травы, но не чувствовала. Осталась только боль и лишь тогда измученное сознание, наконец, провалилось в небытие.

***

      Я очнулась в рассветных сумерках, когда небо на востоке окрасилось розовым бархатом. Тело нещадно ломило, как после продолжительной болезни, я едва смогла пошевелиться, но не осталось и следа той ослепительной боли, что мучила меня ночью. Было холодно и через несколько минут пришел жестокий озноб. Однако тревожило другое: до слуха доносились чьи-то легкие шаги. Кто-то был здесь, пока я металась в бреду, не видя ничего вокруг. Стало страшно, ведь я едва могла шевелиться. К груди подступила очередная волна паники, но я заставила себя закрыть глаза и успокоиться. Вместо этого прислушалась к ощущениям: помимо ноющей боли, я не чувствовала совершенно ничего. Рука непроизвольно потянулась к животу, нащупав уже знакомую выпуклость. Позабыв о том, что не одна, я резко села, так что закружилась голова, и в недоумении уставилась на живот. Подол простенького платья был в крови, но никаких следов плода заметно не было. Зато живот был на месте.       – Проклятье, – зашипела я, осознав, что все муки были напрасны. Эльфский выродок точно вцепился в меня когтями, не желая покидать лоно.       – Будь ты проклят, Йорвет, слышишь? – мрачно проговорила я, ненавидяще глядя на живот. Потом повторила громче. Потом еще громче. И еще, пока в горле не запершило от крика. Меня с новой силой охватило безнадежное отчаяние. Что мне делать с этим ребенком? Я не знаю, как самой-то выжить. И я кричала, изливая боль и с легким сердцем виня во всем предводителя скоя'таэлей. Если бы не этот мерзавец…       – Ну, тише, зачем так орать, женщина? – поинтересовался чей-то недовольный голос. От неожиданности у меня пресеклось дыхание. Я пораженно повернулась и с недоумением уставилась на незнакомца, который уже успел вылететь из головы. Это был мальчик лет десяти, с косматыми темными волосами, в которые был вплетен венок. Он был гол по пояс, штаны заменяли рваные бриджи, на плечи был повязан красный платок. Его кожа была серой, нос – сморщенным и сплюснутым, с детского круглого лица не мигая смотрели гигантские совиные глазищи. Злобным он не выглядел, но жутким – очень. В первую минуту я подумала, что повредилась рассудком от зелий старой колдуньи. Неизвестное существо присело неподалеку от меня на корточки и, склонив голову на бок, приветственно мигнуло одним глазом.       До меня начало доходить – это был прибожек. Я слышала об этих существах от деревенских, но в основном от вещуньи, конечно. Старуха говорила, что они – лесные хранители, не злобные, но шкодливые. В другой ситуации я наверняка испугалась бы его вида (больше всего он напомнил свеженького утопленника) или проявила любознательность, но сейчас было не до того. Когда страх немного отступил, ему на смену вернулось горькое разочарование – мне не удалось избавиться от плода.       – Чего ты уставилась на меня, несчастная? Никогда прибожков не видела? – обиженно нахмурилось существо. Я медленно покачала головой и заставила себя опустить взгляд. Еще обижу, чего доброго.       – Просто удивилась, – невнятно пробормотала, подтянув дрожащие ноги к животу и обхватив колени руками. Настроение было паршивое, в голове все окончательно перепуталось.       – Как же? А зачем на поляну нашу пришла? – удивился прибожек.       – Вашу?       – Угу. Но здесь наши не водятся, больше нет. Тебе повезло, что я оказался неподалеку, а то не дожила бы до рассвета, – мальчик важно надулся, вскочив на ноги и уперев руки в бока. Несмотря на жутковатый внешний вид, он выглядел довольно трогательно, по-детски. У меня предательски дрогнуло сердце. А вдруг у меня родится сын? Зеленоглазый и темноволосый, такой же забавный, как этот прибожек.       – Значит, ты спас меня? – прошептала, чувствуя, как слезы подступают к глазам.       – Ага, и не только тебя, – он прямо таки приплясывал на месте, полный гордости. Я подавленно опустила голову, пряча лицо за прядями волос.       – Я не хотела этого ребенка, - глухо ответила.       – Ну и дуреха же ты, – прибожек нахмурился, кажется, всерьез разозлившись и, неожиданно подобравшись, больно дернул меня за волосы. Я встретилась с ним взглядом, готовая возмутиться, но вместо этого почувствовала волну жгучего стыда.       – Правильно стыдишься, дуреха. Дурная баба – пустая голова! – фыркнул прибожек и скорчил мне рожу. Я всхлипнула, будто сама была ребенком, а он – взрослым. Хотя если подумать, на самом деле так оно и было. Видя, что меня не на шутку пробрала истерика, лесной дух недовольно отошел, явно не желая тратить силы на то, чтобы успокаивать «дурную бабу». Но, видимо, вид у меня был настолько жалкий, что его доброе сердечко не выдержало. Он снова подошел и уселся рядом, гладя меня по голове грязной ладошкой. Я подумала, что с тех пор, как умер отец, меня никто так по голове не гладил, и зарыдала пуще прежнего.       – Ну что ты рыдаешь, как полуночница? Некогда мне с тобой тут нянчится, несчастная. Давай рассказывай, что приключилось, а я помогу, чем смогу.       И я честно попыталась рассказать. Про Йорвета, и про жизнь у вещуньи, и про ее планы на моего ребенка. При этом прибожек нахмурился и сощурил желтые совиные глаза.       – Да, беда. Ну и бабища здесь поселилась! А я все думал, почему отсюда наши ушли? Оказывается, ведьма зловредная завелась, – он как бы размышлял вслух. Все еще всхлипывая, я уставилась на него.       – Что же мне делать? Как от вещуньи ребенка спасу, как растить буду? Как мне полюбить это отродье?       – Молчи, дуреха, - шикнул прибожек, – ребеночек для тебя счастьем и будет. Он же кровиночка твоя, как его не любить? И не смей говорить так больше, иначе уйду, немедленно уйду.       Я только кивнула, понимая, что спорить бесполезно. Да и так ли уж он ошибается? Ведь все-таки это Мой ребенок, я должна его полюбить, хотя бы попытаться. Надеюсь, что мы не помрем с голоду вместе, и нас не прикончит сумасшедшая старуха, с нее станется.       – Вот и правильно, – кивнул мальчик, словно прочитав мои мысли, – а с бабищей зловредной я тебе, так и быть, помогу, останусь здесь ненадолго. Не дело это, когда в жертву младенцев приносят.       Глядя на его забавное личико, я неожиданно почувствовала, как с души свалился тяжелый груз, давивший все это время. И впервые с тех пор, как Йорвет убрался восвояси, испытала проблеск надежды, впервые была не одна.       – Как тебя зовут? – шумно шмыгнув носом, робко спросила, украдкой разглядывая странного знакомца.       – Ивасик я, – он встал и театрально поклонился. Я поймала себя на том, что хочу улыбнуться, таким забавным он был, но все же было совсем не до улыбок.       – Весёла.       – Забавное имя, хорошее. Мне нравится, – серьезно одобрил Ивасик.       – Спасибо тебе, Ивасик, я не знаю, что бы без тебя делала, – дрогнувшим голосом поблагодарила, понимая, что обязана прибожку не только жизнью, но, возможно, и душой. Тот важно напыжился, уперев руки в бока и выпятив грудь.       – Конечно, не знаешь. Ну ладно, чего там. Пойдем, провожу тебя до дому, а то совсем светло. Мне еще нору подходящую искать.

***

      Вернувшись в домик вещуньи, я сказала, что передумала и согласна на ее предложение. Пускай научит меня всему, что знает, а младенца мы отдадим двуликому богу. Бабка обрадовалась и быстро согласилась.       Хоть я все еще и не была уверена, что хочу этого ребенка, но дала себе зарок, что он не достанется ни этой ведьме, ни ее кровожадному божку. Но силы мне действительно были нужны, для мести или для того, чтобы выжить, неважно. И постепенно в моей голове стал вырабатываться план.       Ивасик моего плана не одобрял, но не спорил, очевидно, считая, что это не его дело. Только взял с меня обещание, что я нипочем не буду чинить вред невинным младенцам, а мне нетрудно было заверить его в этом.       С тех пор спокойно жила с вещуньей, зная, что пока я беременна драгоценным даром божеству, она не позволит с моей головы и волосу упасть. И вправду, вещунья заботилась обо мне как о княжне, пылинки сдувала, кормила досыта, а сама недоедала. Она ходила за припасами в «Броский», который заселили новые семьи, но мне ходить туда категорически запрещала, а я и не рвалась. Гораздо интересней было проводить время с Ивасиком. Он был неугомонным, шумным и смешливым. Немного самовлюбленным и обидчивым, но добрым и справедливым. С тех пор, как он поселился в нашем краю, лес вокруг «Броского» будто стал светлее и чище, а бабка говорила, что это де благословение ее божка. Я тихо посмеивалась над дремучей старой дурой, но не стала ее разубеждать.       Несмотря на огромное количество суеверий и активно развивающийся маразм, вещунья действительно многое знала. Она умела предсказывать будущее по речной гальке, гадала на внутренностях мелких лесных зверьков. Предсказания меня не очень интересовали, а вот травничество занимало изрядно. Не знаю, правда, от кого я больше узнала, от Ивасика или от старушки. Меня учили черпать силу из источников и управлять огнем. Правда познаний деревенской колдуньи хватало лишь на то, чтобы зажечь фитилек свечи, но тут уж ничего не поделаешь. Я многое узнала о простых ведьмовских порчах и проклятиях, о том, как их насылать и снимать. Это было ненастоящее волшебство, лишь мелкие пакости, но я старательно запоминала и это.       Из чистого любопытства поинтересовалась у вещуньи, почему ее бога зовут двуликим. Та сначала отнекивалась, а потом ответила что-то невразумительное. Терзаемая смутными подозрениями, я дождалась, пока колдунья уйдет в село и принялась копаться в ее книгах. В пыльных фолиантах не было ничего о двуликом боге, зато я нашла нечто вроде личного дневника карги. Книжица была древней, это наводило на мысль, что местные ведьмы передавали ее из поколения в поколение. Как же я ошибалась…

***

      – Ивасик! Ива-асик! – я, спотыкаясь, бежала к норе своего маленького друга, молясь, чтобы он был дома. Время было раннее, так что прибожек наверняка еще спал. Остановившись перед круглым отверстием в земле, я согнулась пополам, упершись ладонями в колени. На седьмом месяце беременности особенно не побегаешь, а из-за весеннего паводка почва в лесу превратилась в жидкую грязь. Природа вокруг только-только начала расцветать после долгих месяцев зимней спячки, а мой заметно выросший живот мешал не то что бегать, но и шагом ходить.       – Тише ты, чего разоралась? Честному люду уж и поспать не дают, – донесся из норы ворчливый голос прибожка. Он нехотя вылез наружу, щурясь на яркий утренний свет и широко зевая.       – Ну, чего приключилось? – недовольно насупившись, поинтересовался он. Я была так возбуждена, что не обратила внимания на его обиженную рожицу.       – Нашелся старый ведьмин дневник! – все еще не в силах отдышаться, выпалила я, – теперь понятно, что именно задумала карга.       – Что? – недовольные складочки на лице Ивасика мгновенно разгладились, а глаза загорелись любопытством.       – Помнишь, я говорила, что в селе всегда была вещунья? Просто старая всегда выбирала себе преемницу перед смертью. Так вот, никаких других не было, была только одна. Несчастных преемниц она приносила в жертву и молодела, принимая их обличье. Я даже не представляю, сколько ей лет!       – Вот тебе раз, заплесневеть и сгнить мне на этом месте! – пораженно воскликнул Ивасик и непроизвольно поежился. Я его прекрасно понимала: в первую минуту меня тоже пробрала дрожь. Скольких же убила злобная старуха, пожелавшая жить вечно? Подумать только, она хотела убить меня, а теперь положила глаз на моего ребенка. Я непроизвольно обхватила ладонями живот, стремясь защитить дитя от невидимой угрозы. Сказал бы мне кто месяцев пять назад, что я буду так ревностно защищать ублюдка, не поверила бы.       – И что же ты будешь делать? – спросил Ивасик, озабоченно почесав нос.       – То же, что и собиралась, – мрачнея, ответила я.       – Будь осторожна, Весёла, это очень злобная бабища. Я не смогу тебе помочь, – Ивасик коснулся пальцами моей руки и встревоженно посмотрел в глаза. Мое сердце пронзила щемящая нежность при виде его искреннего беспокойства. Я кое-как опустилась на колени, сжимая в ладонях маленькую ручку друга.       – Все будет хорошо, Ивасик, – заверила, хотя была далеко не так уверена, как хотела показать. Прибожек не слишком поверил.       – Мы не знаем, что случится, если ты это сделаешь, – пробурчал он, – Отступись, Весёла, забудь ты про нее. Лучше позволь увести тебя подальше отсюда. Обещаю, я позабочусь о тебе.       Я сглотнула комок и усилием воли подавила желание согласиться. В последнее время казалось, что мне и впрямь кроме Ивасика никто не нужен. Что касается людей, так с ними у меня никогда особенно не ладилось, но я знала, что все это не более, чем мечты.       – Ты же знаешь, что я не могу, – прошептала, – я должна избавить мир от этой злодейки. Скольких еще она убьет, если мы отступимся?       – А ты уверена, что хочешь убить ее только ради других? Не для себя, не для мести? – печально спросил прибожек, проницательно заглядывая в глаза. Я поспешно отвела взгляд, как всегда в таких случаях чувствуя стыд, и ничего не ответила. Не могла ему лгать.       – Эх, дуреха ты несчастная, – в сердцах выругался Ивасик и вырвал руку из моих ладоней.       – Ивасик?       – Уйди, видеть тебя не хочу. Ты не намного добрее своей учительницы. Уйди с глаз моих! – прибожек махнул рукой и пошел прочь, скрывшись в молодом подлеске. Я некоторое время смотрела в ту сторону, где он скрылся, потом вздохнула, кое-как поднявшись на ноги.

***

      – Еще, душенька, еще родненькая, чуть-чуть, – приговаривала бабулька, хлопоча между моих широко раздвинутых ног. Я отдышалась и снова напряглась, чувствуя приближение новых схваток. С губ помимо воли слетел крик и нечленораздельные проклятия. Было почти так же больно, как восемь месяцев назад, когда я пыталась избавиться от плода.       Как и тогда, боль жгутом скручивала низ живота, только теперь к этому примешалось жуткое ощущение, будто мой таз рассыпается на части. Я вцепилась кулаками в грубую простыню, разрывая ее на лоскуты, и вновь видела перед собой смеющиеся зеленые глаза Йорвета.       – Висеть тебе на суку! – обещала, не заботясь, что вещунья услышит. А ей и дела никакого не было.       – Он выходит, тужься еще, – требовала она. Последнее мучительное усилие затянулось бесконечно долгим потоком боли, а потом я услышала пронзительный вопль своего ребенка. В изнеможении откинувшись на подушку, в руках колдуньи нашла взглядом мокрый сверток, испачканный в крови.       – Это мальчик, - благоговейным шепотом возвестила старуха, любовно баюкая орущий и извивающийся комок, – да какой бойкий.       «Знаю, что бойкий, то-то он мне жить спокойно не давал последние месяцы», – подумала я и облизнула пересохшие губы.       – Дай мне его, – хрипло потребовала. Вещунья помедлила лишь на мгновение, потом одарила меня сахарной улыбкой и вручила пищащего малыша в руки. Я склонилась над ним, пристально вглядываясь в черты лица, но не смогла толком ничего разобрать. Это был просто младенец, пока еще рано было говорить, на кого он похож. Он верещал так отчаянно, что закладывало уши. Мне показалось, или в его голубых глазах мелькнул тот самый упрямый блеск, приводящий меня в бешенство?       «Вот он, твой ублюдок, Йорвет», – мрачно подумала я, жалея, что не могу сунуть ему сыночка в лицо. Однако малыш, будто почувствовав мой гнев, неожиданно замолчал и как-то глубокомысленно уставился на меня. Так же недоверчиво, как и я на него. Казалось, он решил молчать из упрямства, не желая давать повода сорваться. Я смотрела на него бессильно ощущая, как злость уходит, заменяясь поначалу интересом, а после и вовсе нежностью.       Вот он, этот негодник, который будил меня по ночам, толкаясь так, словно дрался с кем-то. Мальчонка засунул в рот пальчики, стреляя глазищами по сторонам и время от времени задерживая взгляд на моем лице. Он был таким маленьким и легким, что я боялась лишний раз пошевелиться, чтобы ненароком не навредить. На подсохшей головенке взвился пушок темных волос. Вглядевшись внимательней, а заметила, что ушки малыша немного заостренные.       Грудь сдавило болью, на глаза навернулись слезы. А ведь я хотела убить тебя, сердечко мое! Как мне искупить эту вину? Я протянула руку и осторожно погладила малыша по пухлой щечке. Это мой сын, пресвятая Мэлитэле! Он заерзал и бойко пихнул ножкой, цепкими пальчиками схватив меня за указательный палец. И не было кроме нас никого во всем мире. Спустя полчаса, когда накормленный младенец крепко спал рядом, вещунья решила напомнить о себе.       – Как ты его назовешь? – полюбопытствовала она. Я нахмурилась и бережно обняла сына, словно бы стараясь защитить его от всего мира. Сердце мое разрывалось на части от любви к своему чаду и ненависти к его отцу, которого он никогда не увидит.       – Иваном, – ответила, недолго думая. Знаю одного лесного прибожка, который будет страшно рад моему выбору. Однако мое решение ни в какой степени не заботило вещунью. Она неопределенно пожала плечами и заговорила о другом:       – Ты устала и тебе необходимо вздремнуть, – деловито объявила она. Я смерила ее недоверчивым взглядом. Уснуть, пока эта особа рядом с моим сыном? Ну уж нет!       – Я прекрасно себя чувствую, – соврала, хотя на самом деле глаза слипались.       – Спи, Весёла, не упрямься, – пробухтела старуха, подходя ближе. Я намеревалась возразить, но голова сама опустилась на подушку, а глаза закрылись.       – Спи.

***

      – Проснись, Весёла, да проснись же ты! – кто-то отчаянно тряс меня за плечо. Я кое-как разлепила тяжелые веки, и посмотрела на возмутителя спокойствия.       – Весёла!       – Ивасик..? – просипела я, приподнимаясь на локтях. Голова была свинцово тяжелой. - Что случилось?       – Ну наконец-то ты очнулась! Я уж думал, ведьма до тебя добралась! – прибожек с чувством обнял меня. Я неуверенно села в постели и потерла заспанные глаза, все еще не в состоянии привести мысли в порядок.       – Что происходит… где… где Иван? – в голове как будто что-то щелкнуло и я резко вскочила на ноги, при этом чуть не растянувшись на дощатом полу – ноги держали плохо.       – Она утащила его в лес, – ответил Ивасик, с беспокойством расхаживая по хижине. – Ох, не нравится мне все это. Постой-ка, ты назвала сына Иваном?!       Но я не слушала. Отодрав от пола одну из половиц, я выудила из тайника остро заточенный нож мясника – не так давно его для меня раздобыл Ивасик, украв в «Бросоком». Схватив оружие, кинулась на улицу, в чем была: на мне была длинная белая сорочка, перемазанная кровью - переодеваться времени не было. Лес встречал нас прохладой и свежестью ясного майского утра.       – Скорее, Ивасик. Нужно их найти! Ты говорил, что нашел то место?       – Да, но… тебя же ноги не держат, может…, – прибожек скакал вокруг, мешая продвигаться вперед, а мне и без того тяжело было устоять на ногах: проклятая ведьма усыпила меня своим гнусным волшебством.       – Отведи меня к моему сыну! – безапелляционно потребовала я, да так резко, что Ивасик отшатнулся. Он явно обиделся, но возражать не стал и быстро направился в лес, а я поспешила следом.       Мы появились как раз вовремя: колдунья стояла перед глиняным уродливым идолом, воздев руки и монотонно нараспев что-то бубнила. В одной руке она сжимала ритуальный кинжал, а перед ней на большом камне тихо лежал мой сын, вероятно, тоже одурманенный. Мы притаились в кустах на краю поляны, откуда до бабки было рукой подать, но я почему-то замешкалась.       – Действуй, чего же ты ждешь? – прошипел Ивасик, пихнув меня в бок. Его необыкновенные золотистые глаза расширились от ужаса. Я в нерешительности посмотрела на друга, потом снова на колдунью.       – Весёла, ты обещала, что не тронешь его!       – Я знаю, но… пусть она сначала договорит…, - пробормотала, внимательно следя за действиями колдуньи. Я намеревалась получить от нее сполна. Когда она закончит читать заклинание, я выберусь и…       – Весёла, опомнись, неужели ты готова рискнуть жизнью своего ребенка? Ради чего? – возмутился Ивасик. Я глянула на него: он был всем, что во мне осталось доброго, и меньше всего я хотела разбить его маленькое сердечко. Но я должна была быть сильной ради сына, если уж решила его оставить. И ради мести.       – Ох беда…, – простонал прибожек, обхватив голову руками.       – Тише, я успею. Не мешай, – прошипела, неотрывно наблюдая за ведьмой. За девять месяцев я кое-чему научилась, и потому смутно представляла, что она делает. Вот вещунья вскинула руку, в которой молнией блеснуло лезвие, и занесла ее прямо над головой бедного малютки. В этот момент все: желание мести, ненависть, страх – все отступило на второй план. Когда я увидела, что над моим сыном заносят кинжал ради потехи какого-то божка, то позабыла обо всем на свете.       Пронзительно вскрикнув, я вылетела из кустов и полоснула замешкавшуюся старуху по горлу. Красные капли брызнули на камень и на новорождённого. Он вдруг проснулся и пронзительно закричал. С искаженным от злобы лицом я схватила ведьму за космы и уложила на валун, для верности еще раз проткнув ножом. Только после того, как та перестала трепыхаться, я решилась выпустить из рук оружие и отбросить его в сторону. Темная кровь стекала с камня и быстро впитывалась в землю у моих босых ног. Иван жалобно хныкал, суча ручками и ножками.       Я воспринимала происходящее будто через мутную болотную воду. Смотрела и не верила глазам. Труп вещуньи на камне, рядом с ней запачканное кровью тельце ребенка. Я сама в крови, полуголая и растрепанная. А еще расстроенное лицо Ивасика. Мой единственный друг смотрел и не узнавал меня.       – Ох, Весёла…, – только и сказал он.