Помутнение рассудка

      — Как проходит лечение? — спросила взрослая женщина с проявляющейся сединой в волосах.       — Его состояние улучшается, — ответил молодой врач, перелистывая страницы своего отчета.       — Встаньте прямо, когда я с вами разговариваю, — серьезно попросила женщина.       — Извините, мисс…       — И впредь постарайтесь проявлять уважение, молодой человек.       — Обязательно. — В его глазах скользнуло раздражение — но женщина проигнорировала это.       — Не могли бы вы мне поподробнее рассказать о его диагнозе? — спросила она, проверяя страницы отчета, находя нужную информацию.       — Я же не психиатр, а хирург, — усмехнулся тот в ответ.       — Мистер Уилсон, сосредоточьтесь… — начала женщина, однако ее прервали:       — Да, я извиняюсь. Просто меня удивляет, что с такими серьезными — и не очень — ранами и… психическим нездоровьем, так скажем, он не отправился на тот свет.       — Вас что-то не устраивает?       — Нет, но… у меня есть основания рассчитывать на это.       — Мистер Уилсон, вы же понимаете, что мы — врачи и обязаны всегда помогать любому пациенту. Это наш долг. Кроме того, вы еще должны принимать новую политику Аркхэма: все пациенты получают нужное лечение. И я лично прослежу, чтобы это соблюдалось. Начинается новая эра для лечебницы — и все мы стоим прямо у ее порога. Не вздумайте преграждать путь.       — Вы что, я и не думал об этом!       — Тогда что вы хотели этим сказать?       — Ничего. Просто.       — У вас, у молодежи, все просто, — вздохнула женщина, покачав головой.       Молодой человек не знал, чем выразить свое недовольство, — но посчитал разумным промолчать. Мисс Хэндрикс слишком темпераментная женщина — и с ней лучше не спорить, к тому же она главный надзиратель, его непосредственный начальник; ему стоит держать себя в руках.       — Так о чем мы с вами беседовали? Да. Насчет пациента, именуемого Джокером. Что вы можете мне о нем рассказать?       После недолгого доклада о проделанной работе и полученных результатах Уилсону разрешили вернуться к своим обязанностям. Тот с огромной радостью покинул неприятный кабинет и вернулся на свое рабочее место. В ординаторской собрались все его друзья, которые были еще и его коллегами. Они сидели за столом, пили чай и над чем-то смеялись.       — О, Джон пришел! — воскликнула Дебра — самая молодая из интернов, набранных недавно.       Помимо нее, в комнате находились еще трое человек. Одним из них был Ред — веселый и энергичный парень, закончивший с отличием медицинский институт. Джейн — спокойная и милейшая девушка, мечтающая стать кандидатом наук и получить степень доктора. С ними сидел Кэл Кинг, как его прозвали друзья, — душа любой компании.       — Привет, приятель, — поздоровался он с Джоном.       Все обратили дружелюбные, заинтересованные взоры на вошедшего.       — Привет, — спокойно ответил Уилсон.       — Ты что такой угрюмый? — поинтересовалась Дебра, отодвинув стул, пропуская Джона на его место. Тот только махнул рукой.       — И что это значит? — в шутку спросил Кэл.       — Это значит: иди все…       — Мы поняли, Ред, поняли. И это не смешно.       — А я и не шутил, — улыбнулся он.       Когда все снова удобно уселись на своих местах, они принялись пить чай.       — Ну, рассказывай, — начала Дебра, — как все прошло?       — Обычно, — коротко ответил Джон.       — Тебя она сильно мучила, погляжу, — сочувственно произнесла девушка.       — Ничего она меня не мучила, — возмутился тот. — Просто… слегка достала.       — Слушайте, не хочет говорить — пусть не говорит, это его дело, — взмахнув в успокаивающем жесте рукой, произнес Кэл. Джон благодарно улыбнулся другу.       Вскоре пошли разговоры о жизни, немного о работе, планах на будущее и прекрасных молодых годах.       — В детстве я реально мечтал стать пожарным, чтобы людей спасать. Вообще, моя мечта частично сбылась, — улыбаясь, сказал Кэл.       — А я в подростковом возрасте хотел стать блогером. Видео всякие выкладывать в сеть; стать знаменитым, — мечтательно произнес Ред. — Кстати, а вы видели то видео?       — Какое? — не поняла Джейн.       — А, — вспомнил Кэл, — это то видео, с Бэтменом?       — Какое видео с Бэтменом? — не унималась девушка. — Почему я ничего об этом не знаю?       — Последнее, — начал объяснять Ред, — на нем он Джокера арестовывает, ну, полиции сдает. А после этого его к нам привезли поломанного. Тебя не было тогда: ты отпрашивалась в тот день.       — Да? А что там между ними случилось? — заинтересованно включилась в беседу Дебра.       — Он его арестовал, соответственно, — рассмеялся Ред. — Вы что-то совсем не сообразительные сегодня.       — Всю последнюю неделю его крутят по телевизору. Странно, что вы все еще не знаете.       — Да что там такое сняли, в конце концов, чтобы неделями показывать? Он его убил, что ли?       — Нет, не убил. — сказал Кэл. — Но действовал он, на мой взгляд, жестоко.       — Ничего, Джокер заслужил, — произнес Ред. — У меня — то есть у моего дяди — дочь друга чуть не погибла, когда находилась в заложниках клоуна. Он теперь так радуется, что Бэт его избил.       Верхняя губа Джона в этот момент дернулась вверх; он слегка закатил глаза и отпил из чашки.       — Короче, это стоит один раз увидеть, чем сто раз услышать! — Ред достал из кармана мобильный телефон.       — Ты его скачал? — удивилась Дебра.       — Зачем? В Интернете же есть.       Качество видео было очень плохим, так как съемка велась с сотового телефона, — видимо, далеко не новой модели, — но точка, откуда снимали, оказалась одной из самых удачных: все происходящее было хорошо видно. Поведение обоих главных участников действия производило впечатление — но только для тех, кто плохо представлял себе, каким образом между двумя врагами происходило подобное общение ранее; большую часть внимания наблюдавшие отдавали грубости Бэтмена, нежели растерянности Джокера. Впрочем, все — в совокупности — выглядело несколько странно.       — А о чем они говорят? Что Бэтмен говорит? — спросила Джейн, плохо разбирая сквозь фоновый шум слова Темного Рыцаря.       — Ругаются они — это очевидно, — ответил Кэл.       — Из этого ничего стоящего не выйдет. Как всегда, — заключил Ред.       — Посмотри на лицо Джокера, — сказала Дебра, указав пальцем в экран. — Он явно чем-то шокирован. Может, все-таки в этот раз все будет по-другому?       — Картинка размыта. Я ничего не вижу.       — Но ты приглядись.       — И что? Я бы, знаешь, тоже возмутился, если бы меня так приложили об асфальт.       Дебра пожала плечами в ответ. Молодые люди еще раз пересмотрели видео, а потом, рассевшись обратно на свои места, некоторое время задумчиво молчали.       — М-да, Бэтмен здесь тот еще Темный Рыцарь, — произнесла Джейн, кивнув в сторону мобильного телефона.       — Добро должно быть с кулаками, — усмехнулся Ред.       — Ой, я не могу смотреть эту передачу, — сморщилась Дебра. — Такая агрессия, скандал на ровном месте, брань непонятно с чего. Ужас. Голова болеть начинает.       — Какая передача? И при чем тут «добро с кулаками»?       — В телешоу сказали так. «Разборки в стиле Смита» — называется. Ее ведущий известный скандалист — и вот он прокомментировал это видео. В стиле Смита.       — А, да, знаю такую, — кивнула Джейн.       — Мне она нравится! — улыбнулся Ред. — Ведущий прикольный. Он меня веселит своим глупым гневом.       Джон, вздохнув, покачал головой. Ред это сразу заметил:       — Тебе что-то не нравится?       — Сложно сказать, — ответил тот, попивая остывший чай.       — Ты какой-то неразговорчивый сегодня. Что-то случилось? — заботливо спросила Джейн, положив руку на плечо друга.       — Нет, ничего.       — А что ты тогда хмурый такой, как грозовая туча? — заискивающе глянул на него Ред.       — Тебя что, разговоры о Джокере не радуют? — спросила Дебра — и сразу осеклась.       — А почему меня должны радовать разговоры об этом… человеке? — сжав кулак, сердито произнес Джон.       — Извини, я сказала не подумав.       Наступило виноватое молчание. Дебра опустила взгляд, уставившись на свою чашку.       — А с женщинами вообще опасно разговаривать, — попытался разрядить обстановку Ред. — Чуть что не то сказал — и все: муж стал бывшим мужем.       — Вообще не смешно, — фыркнула Дебра.       — Ну… да.       — Мы тебя понимаем, Джон. Прости нас, — добрым тоном сказал Кэл.       — Не берите в голову, — махнул рукой Джон.       — Джокера, в принципе, мало кто любит, — поддержав общий настрой, произнес Ред. — Боба помните, санитара? Он его избивал, говорят.       — Да и сейчас тоже.       — Зачем? — Джейн покачала головой в непонимании.       — Лучше б сразу убил…       Все посмотрели на Джона — складка между бровями наглядно говорила, насколько плохое сейчас настроение у этого человека. Гнев и печаль поселились в его взгляде. Это напрягало остальных.       — Нельзя так говорить, — с укором произнесла Джейн.       — А ты думаешь, он тебя пощадит, если узнает, что ты так не говоришь о нем?! — рассердился Джон. — Нет! Посмеялся и прикончил бы! И срать он хотел на тебя, на твою семью, на все правильное-неправильное десять раз. И правильно, что Боб его бил! Да таких, как Джокер, нужно дубинами колотить каждый день вместо завтрака, обеда и ужина!..       Джон на эмоциях вскочил со своего места и стал метаться по комнате, пытаясь успокоиться. Все — не в силах чем-то возразить ему — молча следили за ним. В этих грубых злоключениях была часть горькой правды.       — Тогда лучше электрический стул, — тихо произнесла Дебра, сжимая в руках чашку с чаем. — Гуманно.       — Эта гуманность на хрен никому не сдалась! — крикнул Джон.       — Не ори! — строго прервал его Кэл.       Джон быстро его послушался, а после, немного успокоившись и вздохнув, отвернулся.       — Да, Джокер — плохой человек, которого в аду заждались. Конечно, мы о нем ничего не знаем: мы не знаем, что он за личность; какие он испытывает эмоции; что чувствует. Может, ему тоже плохо? Откуда мы это знаем? — Джейн покивала головой на этих словах, ведь Кэл повторял ее мысли. — Поступки говорят краше слов — мы и это знаем, — но никто не давал нам право судить. И желать кому-то смерти — это низко, удел слабаков и трусов. Джон, я не верю, что ты такой. Да, Джокер — псих; никто с этим не спорит! У него проблемы с психикой — и мы должны ему помочь, а не кричать и убивать кого-то, хвататься за голову, плакать. Согласен? Или тебя больше суд Линча устраивает? Я в этом сомневаюсь.       — Ты не понимаешь, — упрямился Джон.       — Я все понимаю. И мне не нужно спрашивать, чтобы понимать. И ребята понимают — но нельзя быть таким жестоким. Это — не выход.       — Да, я знаю. Любовь победит. Но тем не менее Бэтмен был ничуть не добрым или гуманным — он действовал так, как должен был, иначе ничего бы не вышло. Смит его похвалил за это, да и все остальные — просто в восторге. Все только и говорят, что он наконец поставил Джокера на место. И, знаешь, я рад этому — но, по-моему, можно было зайти гораздо дальше.       — Он и после задержания вел себя с ним слишком жестоко, каким Бэтмен, на мой взгляд, вообще не должен быть.       — Джокеру это только на пользу.       Кэл, закатив глаза, покачал головой, намекая, что разговор окончен. Они так ни к чему и не пришли.       — Как сказала однажды моя подруга: «У Джокера горячая кровь — и, вскрывая ему вены, можно обжечься», — промолвила Дебра, подняв указательный палец вверх.       — Хорошо сказала, — согласился Джон. — Только Джокер обычный человек — и в венах у него обычная кровь, а не лава и не тротил.       Больше никто не захотел что-либо еще говорить на эту тему. Перерыв кончился — и все разошлись по своим рабочим местам.       

***

      Сквозь темноту закрытых век Джокер слышал голоса медсестер; звонкий топот их невысоких каблуков, от которого порой сильно болела голова; а иногда — тихие смешки. Он не хотел обращать внимания на людей, заходивших к нему, а вопросы, которые те ему задавали, полностью игнорировал, не стараясь что-либо понять.       Джокер продолжительное время не мог — а может, не хотел — заставить себя собраться и больше не вспоминать о случившемся; заставить себя забыть и не обращать внимания на боль, причиняемую этими мыслями. Но ему почти не удавалось сопротивляться гнетущим размышлениям. Желание вставать и что-то делать практически полностью исчезло. Все, что ему искренне хотелось сейчас, — это неподвижно лежать и немного подумать. Его интересовала только тишина.       Джокер лежал и прислушивался к пронзительному, немому крику пустоты вокруг себя; слушал ее, пытаясь что-то разобрать, — но не понимал ничего. Он старался слушать самого себя — и ничего не слышал. Только кровь шумела в его ушах, звук которой прерывали едва различимые, глухие удары сердца. От какого-то обидного воспоминания оно вдруг резко ускоряло темп, больно ударяясь о ребра, а потом — успокаивалось. Дыхание от неприятных мыслей становилось быстрым и рваным. Джокер почти рычал и извивался так, словно боролся с кем-то — или же у него где-то очень сильно болело. Медсестра хотела подойти к нему и помочь, но ей советовали этого не делать: Джокер мог быть опасен. Помимо этого, он все равно никому не позволял дотрагиваться до себя. Джокер обращал на врачей злой, уставший взгляд — и любой, кто намеревался подойти к нему, сразу ретировался, не решаясь что-либо делать.       Он так устал думать, но мысли — и шедшие с ними эмоции — не оставляли его ни днем, ни ночью. Даже во сне его преследовали воспоминания, жуткие кошмары навещали среди ночи, а грустные трагедии продолжались с раннего утра до следующего восхода солнца. Он не мог и не хотел спать — но усталость силой заключала его в объятья Морфея. А в дневное время суток он просто лежал на койке и, глядя противоположную стену, о чем-то думал.       Смотреть на Джокера было печально и тяжело: он сильно исхудал, ослаб; его лечащий врач заметил, насколько продолжительную реабилитацию проходил Джокер по сравнению с прошлыми. Однако заставить его насильно что-то делать — не представлялось возможным, потому что тот отказывался от всего, что можно было ему предложить, хоть этого и было совсем немного.       Джокер иногда заставлял себя поесть; пища была одной из немногих вещей, необходимых ему для поддержания жизни. И все же он начинал сомневаться в необходимости самогó существования.       Зашедший в камеру Джокера Ларри увидел нетронутую еду и раздраженно закатил глаза, сдерживая шумный выдох; безумец лежал лицом к стене и никак не отреагировал на вздохи санитара. Ларри покачал головой и, забрав поднос, пошел на кухню. Когда он проходил мимо Дэвида — своего сменщика, — и тот, заметив его, сразу поинтересовался:       — Это ты чье потащил? Джокера?       — Да. Он не жрет ни хрена. Это должно теперь стоять вонять, что ли? — раздраженно бросил Ларри, скрываясь за поворотом.       — Да-а, — задумчиво протянул Дэвид. — И что с ним произошло?       Джокер находился в Аркхэме уже четвертый месяц, три из которых провел в реабилитационном отделении. Покинуть это отделение он не мог не только по причине тяжелых травм — но и еще из-за упорных попыток Бэтмена не допускать его выздоровления. Это было так ужасно и несправедливо, однако Темный Рыцарь не давал покоя Джокеру следующую пару месяцев после того, как схватил его. В течение этого времени, которое тянулось невыносимо долго, Джокер почти сошел с ума от непонимания и боли. И как бы он ни старался возродить в Брюсе те пропавшие без вести чувства, ему не удавалось пробудить даже чувство жалости. Но после того, как Бэтмен исчез и больше не мучил Джокера, последний впал в безумное уныние, которого никогда в жизни раньше не испытывал.       За последний месяц пребывания в реабилитационном отделении у него срослись все сломанные кости и зажили другие, менее опасные, повреждения. Его здоровье вновь стало таким же, каким было до ареста, однако той жажды свободы, горящей в глазах, больше не наблюдалось. Взгляд Джокера был потухшим и безжизненным. Иногда казалось, что он о чем-то думает, а иногда — что он спит с открытыми глазами. Его поведение настораживало, а местные психиатры пока не могли сказать ничего конкретного. Единственное, о чем они могли с уверенностью говорить, — о наблюдающейся в нем глубокой депрессии. А связывать его страдания с посещениями Бэтмена не находили нужным. Во всяком случае, в отчетах они ничего такого не упоминали.       Дни и ночи для Джокера становились неразличимым единым целым. Кроме того, чтобы лежать, переживать заново все страдания и обиды, у него больше не было вариантов досуга. Он сравнивал себя с путником, который до этого все время спускался вниз с горы, а потом вдруг начал подниматься, — это было так тяжело и непривычно, что желание продолжать путь угасало с каждым шагом. Он останавливался, не хотел больше идти — но не решался развернуться и найти другой путь, потому что только этот вел к тому самому важному, что таилось на вершине; к тому, чего в этом крошечном помещении ему так не хватало; к тому, что заставляло его вглядываться в темноту, пытаться разглядеть хотя бы один едва видимый луч света, на который можно положиться даже самой черной ночью.       Джокер не жаждал свободы и чьего-то внимания, что немного удивляло некоторых пациентов, — он просто ждал; замер, дожидаясь какого-то спасения или даже знака, который подскажет ему выход, подобно кораблю, попавшему на мель, ждущему спасительного прилива.       Джокер — по своей природе — человек витальный и порой в его деяниях и чертах характера проявляется ярко-выраженная сентиментальность; его тяга к жизни и действия — в совокупности с жестокостью и агрессией — вызывают благоговейный ужас и почтение. Но ничего из выше перечисленного сейчас в нем не отмечалось — он угасал на глазах; углубился в себя, в свой собственный мир.       Джокер не заметил, как открылась дверь его палаты, — она и до этого периодически отворялась и закрывалась. Его это не волновало — но в этот раз он услышал знакомый голос.       От неожиданности Джокер даже вздрогнул и поднялся. В камеру зашла Харли. Она кинулась к подножью старой койки, на которой он лежал, с радостным и взволнованным визгом. Голова Джокера резко начала болеть от ее быстрого, высокого и дрожащего от волнения голоса. Он не был готов к встрече с ней, однако был рад видеть этого единственного человека, который дорожил им, даже когда его отталкивали. Джокер привстал на кровати и смотрел на нее, пропуская мимо ушей все сказанные ему слова.       — Пойдемте, мистер Джей, нас ждут, — сказала она, взяв его за руку.       Но Джокер остался сидеть на месте. Он вздохнул и опустил голову.       — Что с тобой, пирожочек? — забеспокоилась Харли, обхватив лицо Джокера ладонями, поднимая его на себя. — Что они с тобой сделали?       Джокер какое-то время вглядывался в ее глаза — они, выражая волю хозяйки, были обеспокоены его состоянием, что постепенно начало действовать на нервы.       — Со мной? — спросил он, сжав ее кисти, отодвинув от себя. — Со мной все прекрасно.       Он заявил это, широко растягивая губы, превращая их в жуткую улыбку, — но потом сразу перестал улыбаться:       — Пошли, — властно кинул он, направившись к выходу.       Помимо Харли, у лечебницы столпились еще десять человек — это те ребята, работающие на Джокера, которым удалось после последней попытки ограбления банка сбежать от полиции. Сейчас они держали Аркхэм под своим контролем, сдерживали охрану и интернов с медсестрами, которым довелось заступить сегодня на ночную смену.       Состояние Джокера не впечатлило никого из его соратников: он и раньше выглядел после Аркхэма не самым лучшим образом, разве что внешне сейчас он казался более худым. Взгляд мужчины напоминал взгляд загнанного зверя — дикий, агрессивный и уставший от погони. Он приказал одному из бандитов сходить и принести его костюм, который, как он выразился, стоил, как вся лечебница, вместе взятая.       — Вы его купили? — задал глупый вопрос один из мужчин.       — Конечно купил! — хмыкнул Джокер. — На те денежки, из банка.       Он, фыркая что-то себе под нос, сел в автомобиль и хлопнул напоследок дверью. Удобно расположившись на заднем сидении машины, он ожидал исполнения своего требования.       — Что встали, истуканы? — подала голос Харли. — Не видите, Джокеру плохо? Идите, выполняйте приказ, живо!       Поведение Джокера лишь немного заинтересовало остальных, так как ни одной злой шутки, ни ехидного смеха, ни издевательств не сорвалось с его губ. Он только развалился на сидении и угрюмо уставился в одну точку, прикрыв веки. Харли передала командование другому мужчине, а сама оставалась рядом с Джокером; она с радостью избавила своего босса от необходимости лишний раз разговаривать, думать и попусту злиться, ведь он слишком сильно устал, чтобы тратить последние силы на этих идиотов.       Бандиты действовали организованно и быстро под руководством Скотта — главного в те времена, когда ни Джокера, ни Харли нет рядом, или им некогда, — и, собрав все необходимое, они сели в автомобили и уехали. Харли всю дорогу не спускала с Джокера чуткого, внимательного взгляда, а он, казалось, и вовсе не замечал этого.       

***

      Джокер только на следующий день обратил внимание, что природа вокруг него сильно поменялась. Некогда зеленые листья пожелтели и пожухли; они — влажные из-за недавно прошедшего дождя — шуршали от сильного потока холодного ветра, несшегося с северо-запада. На улице целиком окутавшие город главенствовали морозь и слякоть. Октябрь месяц был в полном разгаре.       Джокер как будто с изумлением смотрел на мир вокруг, пытаясь вспомнить тот утерянный момент своей жизни. Резкие перемены производили странное впечатление — Джокеру казалось, что он потерял что-то очень важное, какую-то часть своей жизни, или просто забыл, пропустив мимо своего внимания. Но что именно это было — он уже никогда не сможет узнать.       Его взгляд выражал усталость и задумчивость — таким его почти круглосуточно наблюдали Харли и приспешники. Поначалу арлекина ни на минуту не оставляла своего босса одного — но вскоре после освобождения он попросил оставить его в одиночестве. Харли хотела было возразить и отказать ему в этой просьбе, уверяя, что ничем не помешает своим присутствием; убеждая, что он просто еще не оправился от ран — все еще болеет; обещала помочь ему, как сможет, своими неумелыми руками. Но Джокер не оценил ее заботы и, не обращая внимания на ее ласковые слова, почти по-звериному рыча, потребовал оставить его. С тех пор Харли не смела приближаться к Джокеру слишком близко и беспокоить его по мелочам — даже элементарно попадаться на глаза. С тех пор она держалась на расстоянии, как ей было велено.       Бандиты, работающие на Джокера, едва ли удивились его поведению. Они предпочли сослать все на слабость после болезни и не забивать себе голову лишней информацией. Поведение босса только облегчало им нелегкую службу: он их не трогал и почти ничего не говорил. Единственное, что Джокер приказал им делать, — это стрелять в Бэтмена сразу, если тот выследит их и попробует арестовать.       — Босс, а нам точно можно в него стрелять? — спросил тогда один несколько хрупкий на вид преступник.       Джокер только угрюмо глянул на него и не спешил с ответом. Парень растерялся и сразу принялся объяснять причину своего вопроса:       — Просто, — начал он, — вы нам говорите всегда по-разному: тогда сказали не убивать, — то есть, не стрелять, — а сейчас говорите наоборот…       Скотт, заметив критическое положение своего подчиненного, сразу подошел к нему и дал подзатыльник. Джокер ухмыльнулся — но улыбка мгновенно сошла с его лица. Он, ничего не произнося, удалился прочь в свою комнату. Мужчины не без удивления проследили за его сдержанной реакцией.       С каждым новым днем непонятное поведение босса их удивляло только сильнее. Джокер бродил дождливыми днями по дому со спрятанными в карманы руками и опущенными плечами, иногда останавливался у окон, открывал их и вдыхал влажный, холодный воздух, прислушиваясь к шуму дождя. Его взгляд устремлялся куда-то вдаль и был все таким же уставшим, как будто печальным. А когда на улице светило солнце — или же стоял обычный пасмурный день, — Джокер гулял где-то и иногда подолгу не возвращался, а порой целый день сидел на лавочке, играя в карты.       Каково же было удивление Скотта, когда он, однажды зайдя в комнату Джокера, застал того за странным занятием. Тот сидел на кровати, согнувшись, опустив голову, которую придерживал руками, и что-то тихо говорил. Скотт ничего не понял из сказанного — но речь походила и на молитву, и на проклятье. Скотт, в отличие от других преступников, замечал изменения в Джокере чуть лучше, чем остальные. А иногда видел на себе легкий, словно случайный взгляд Джокера, который смотрел на него гораздо дольше, нежели на других.       У Скотта были голубые глаза — Джокер сразу это заметил. И поначалу не придал этому никакого значения. Но чем дольше он видел этого парня, тем сильнее убеждался, что он сильно напоминал ему Брюса. Когда Джокер смотрел на Скотта, он не испытывал к нему никаких чувств — только лишь жгучая тоска отравляла его, перебивая собой яд обиды и гнева, каждый раз, когда он вспоминал Брюса.       Порой Джокер, встав ночью, вглядывался в темноту ночи из своей комнаты, жалел себя и — одновременно — ненавидел за проявление подобных чувств. Он был готов разбить это окно и выпрыгнуть — но боялся. Джокер просто смотрел на улицу, разглядывая одинокие, горящие окна домов напротив, чьи жильцы еще не ложились спать; потом закрывал его и ложился обратно, стараясь забыться в беспокойном сне или снова пролежать в кровати до самого восхода солнца, бесперебойно переворачиваясь с бока на бок, тяжело вздыхая.       Все, включая Харли, с нетерпением ждали, когда Джокер придет в себя и снова затеет новую, безумную шутку; станет таким же дерзким и опасным. Но его состояние никак не улучшалось даже спустя пару недель со дня побега. Напротив, он становился только более замкнутым. «Помирать, что ли, собрался?» — случайно обронил такую фразу один преступник. Никто не придал значения этим словам — однако сомнения, зародившиеся в тот момент, не покидали головы ни одного из них.       Харли день ото дня становилась еще более беспокойной. Страх за Джокера не оставлял ее — она совсем перестала понимать, что происходит с ним, а тот ничем не желал делиться с ней, даже переживаниями. Она чувствовала, что ему плохо, — но не могла помочь, как бы ни старалась. Джокер либо игнорировал ее, время от времени роняя какие-то короткие фразы-ответы и редко задавая вопросы, либо прогонял, когда она неудачно навещала его в минуты разгневанной тоски. Она видела сильные изменения в Джокере — и ее это повергало в ужас. Его безразличие и агрессия давно перестали удивлять — но меланхолия, вызванная некими событиями, о которых она не знала и которые так сильно повлияли на поведение Джокера, не на шутку поразила ее.       Харли долго не оставляла попыток узнать, в чем дело, — она и старалась помогать Джокеру во всем, в чем только можно было, и заботилась о нем, когда он не гнал ее, если она не позволяла себе излишней назойливости. Харли все равно пыталась угодить; это Джокер всегда недооценивал, а в нынешней ситуации — тем более. Она была готова делать все, что ему было угодно: молчать, говорить ласковые слова или же вовсе не показываться на глаза — иногда по несколько дней.       Просьбы Джокера нередко носили противоречивый характер: иногда одно решение он сразу менял на противоположное, а потом — снова возвращался к первой версии. Это сильно раздражало его соратников, но никто из них не смел ему возразить, хоть и вспыльчивое и агрессивное поведение босса со временем перестало быть настолько очевидно опасным. Джокер редко угрожал кому-то из них смертью и кровавыми расправами, на воссоздание которых хватило бы его безумной фантазии. Теперь Джокер представлял собой побитую собаку, удрученную своей тяжелой, бессмысленной жизнью. Он не знал, что ему делать, — это стало ясно, когда на неосторожный вопрос одного из бандитов о том, что им делать, Джокер ответил: «Не знаю». И никто ни единой ноты сомнения не расслышал в его голосе; он был полностью уверен в своих словах. И в том, что Джокер потерял смысл существования, теперь уже никто не сомневался.       То видео, запечатленное любителем на мобильный телефон, видел почти весь Готэм — и приспешников Джокера тоже не обделили такой возможностью. Многие из них предполагали, что Бэтмен что-то жуткое наговорил их боссу, из-за чего последний сломался таким ярко выраженным образом. Но, что именно произошло между ними, никто не знал. Они порой сплетничали, изображая работу, хотя на деле делать им было абсолютно нечего; обсуждали; что-то предполагали. Харли, если и замечала их за этим делом, была готова расстрелять всех на месте. Скотту приходилось извиняться и оправдываться перед ней.       Харли являлась, наверное, единственным человеком, который наотрез отказывался смотреть это провокационное видео и даже просто слышать о нем. Она всегда ненавидела Бэтмена. В особенности за то, что тот отнимает бесценное внимание ее любимого на себя. Она была почти уверена, что это именно он уничтожил Джокера и ее хрупкое счастье, — но убедиться в этом окончательно не желала. Она нередко хотела поговорить с Джокером о Бэтмене и о том, что произошло между ними, — однако всегда сдерживала себя в самый последний момент. Харли навещала Плющ, свою лучшую подругу, за которой Бэтмен достаточно давно не охотился, жаловалась ей на Джокера; рассказывала все в подробностях, описывая его состояние и поведение. Айви постоянно убеждала Харли бросить Джокера — потому, что с ним ей не видать счастья; потому, что ее ждут одни только муки и одинокая смерть, а сейчас ее уверенность в этом укрепилась в несколько раз. Харли не желала ее слушать раньше — но сейчас, приняв всю правду ее жестоких, прямолинейных слов, плакала и соглашалась. Но просто взять и все бросить у нее не было сил. Она часто думала об этом, иногда по ночам бродила возле двери Джокера и вздыхала, сдерживая слезы; порой скреблась в дверь, как дворовая кошка, а когда слышала его шипение — сразу убегала. Под суровым влиянием Памелы каждый день порывалась сбежать — но постоянно откладывала на завтра.       Нервы Харли быстро сошли на нет: ей было слишком тяжело в эмоциональном плане, словно какая-то часть горя, преследующая Джокера несколько недель, передалась и ей. Она больше не могла видеть его страдания, терпеть свои, видеть только безразличие и агрессию. Харли была готова всерьез оставить Джокера — но сама себе тайком шепнула, что это только на время, пока ей и ему не полегчает.       Джокер почти не обратил внимания на ее отсутствие: его мало что интересовало в последнее время. Он был угрюм, задумчив и выглядел безумно уставшим от этого. Что-то изменить, вернуться к прошлому или банально убить кого-нибудь ради собственного извращенного удовольствия не представлялось возможным. Джокер не хотел этого и не знал, почему.       Очередное холодное утро встретило его шумом дождя. Он долго лежал, прислушиваясь к стуку многочисленных капель, сбивающихся в ручьи и стекающих в водосток. Слушал, как свистит ветер, пытавшийся перевыть шум вокруг, то усиливаясь и срывая с деревьев последние листья, то успокаиваясь, чтобы снова усилиться.       Джокер давно не спал, но чувствовал усталость, а сон никогда не навещал его в такое позднее для ночи время. Он продолжал лежать и смотреть на входную дверь, переводя взгляд на обои, свои руки, лежащие перед лицом, потом — закрывал веки. Джокер хотел встать — но не знал, зачем: не видел в этом никакого смысла. Он испытывал душевный упадок и даже обычные, каждодневные действия вызывали у него только лишь грустные, раздраженные вздохи — то было жалкой тратой времени, которое он мог потратить на более важные занятия, но какие? Он все еще путался в вариантах.       Джокер долго лежал в кровати, подавленный мыслями и слабостью, вызванной недоеданием и лишением полноценного сна; размышлял о своем положении, пытаясь найти выход. Но его мыслительный процесс, как всегда, заходил в тупик, когда он доходил до момента, чем ему заниматься.       Джокер неделями терзался в догадках, лишил себя всех человеческих, обыденных радостей, которые люди переживают каждый день в бесконечном потоке страданий. Но ему довелось ощутить только боль и лишения: возможность измениться и быть счастливым отняли очень давно. Порой глубокая тоска поселялась в его измученной душе — и он, накрываясь одеялом, мечтал забыться навсегда и больше не страдать. Он думал, решаясь начать новую жизнь, найти другое дело, которое не доставляло бы ему столько проблем. Но понимал, что не сможет стать обычным человеком, потому что останется в глазах общественности преступником. Джокер больше походил на монстра, чудовище, на которого устроили охоту, и все, что ему дозволено делать, — это бороться за жизнь, которая с каждой новой раной теряет свою ценность. А если нет смысла больше сражаться — тогда зачем жить? Джокера одолевал только этот вопрос — но наложить на себя руки он никак не решался. Теперь, когда есть все и нет ничего, что могло бы задержать его на белом свете, он медлил.       Не было никого рядом, кого он послушался бы и захотел снова жить. Единственный человек, который не был ему безразличен, отвернулся от него, показав во всей жестокости свою ненависть и омерзение к нему и его действиям. Джокер лишился самого важного в своей жизни, чего никогда не берег, не ценил и даже не осознавал, что оно было до такой степени дорого ему. Джокер, приходя к такому выводу, чувствовал, как дрожат губы, и быстро переводил взгляд, пытаясь найти хоть что-то, на что можно отвлечься. Он давно не улыбался. Житейские радости недавно покинули его душу — лишь резкая нужда или простое желание поесть поднимали его с кровати. И в этот раз он встал, отправившись в ванную.       Время близилось к полудню. Джокер долго провалялся в кровати, хотя иногда поднимался вместе с рассветом. Он выполнял запоздалые, утренние процедуры, которые повторял изо дня в день. Первым делом он побрился — потому, что терпеть не мог бороды. Мало того что она, отрастая, чесалась, так еще ничем его не украшала. Джокер проделал эту работу механически, не видя перед собой ничего. Но сейчас взгляд его случайно встретился со своим собственным в отражении и задержался на нем. Джокер увидел перед собой полузнакомого человека: у него была белая, как у трупа, кожа; красные уставшие глаза; впавшие щеки и — практически обесцвеченные губы. Джокер всматривался в свое отражение — в свои замученные глаза — и ничуть не удивился, что никто не желает даже посочувствовать ему.       Джокер сокрушался вопросом о необходимости проходить через безразличие и отвращение окружающих его людей. Теперь, когда он осознал все страдания и унижения, причиняемые ему, и пропустил их сквозь себя, — почувствовал, насколько мощной была эта боль. Джокер испытал то редкое чувство, когда из горла вырывается жуткий стон разочарования, — и не смог остановить его. Он до последнего сдерживал себя — но продолжал сгибаться под тяжестью переживаемых несчастий. Теперь он не мог игнорировать боль — и с силой сжимал край раковины, сдерживая вой, рвущийся из глотки. Но, как бы сильны не были страдания, Джокер не уронил и слезинки.       Спустя несколько мгновений неожиданно накатившей душевной агонии он, глубоко вздохнув, успокоился. Джокер принимал свое положение и умел жить с этим. Он больше не хотел мучиться — но пока не находил в себе сил расстаться с прошлым. Последнее мужество давно было растеряно.       Джокер вновь посмотрел на себя в зеркало, на свое бледное лицо. Ему не понравилось увиденное — и он, вернувшись в комнату, нашел свою старую помаду в кармане пиджака, валяющегося около кровати, и вернулся обратно, в ванную. Джокер глядел самому себе в глаза, пока проводил помадой по губам, делая их снова ядовито-красными. Желание улыбаться полностью отсутствовало — и даже сил, чтобы хоть чуть-чуть растянуть губы, не нашлось. Джокер, недолго думая, провел линии дальше — на щеки, — вырисовывая длинные, яркие полосы, изображающие улыбку. Джокер всегда улыбается — даже когда испытывает нестерпимую боль.       Сидеть в комнате, почти умирая от досады и гнева на самого себя, Джокер не захотел. Он понимал, что ведет себя слишком неосторожно. Люди, с которыми он работал, подобны стае волков: если вожак длительное время проявляет слабость — они могут убить его. Джокер рискует быть умерщвленным своими же людьми — и страх, державший большинство из них на привязи, не самое подходящее орудие влияния. Джокер знал об этом и всегда старался не показывать перед ними свою усталость и даже растерянность.       Все это время Джокер старался собраться и сосредоточиться на том, что его окружает, а не на внутренних переживаниях, о которых никому не стоит знать. Когда он привел свой внешний вид до такой степени нормальности, до которой это было возможно, Джокер спустился вниз.       От безделья большинство мужчин просто негодовали, а некоторые — инициаторы — проявляли слишком яркое возмущение и иногда — агрессию. Скотту приходилось не легко: он прикладывал немало сил для поддержания порядка — но это получалось с трудом.       — Какого черта мы здесь делаем? — размахивал руками один бандит, активной жестикуляцией показывая свое возмущение, пытаясь убедить окружающих изменить приоритеты.       — Угомонись, — пресек его Скотт. — У Джокера все под контролем. И как только придет время, он скажет, что нужно делать.       — Джокер, по всей видимости, на кладбище собрался, — воскликнул кто-то из толпы, — только что могилу себе не роет.       — Тебе кажется, старичок.       — То, что Харли ушла, уже говорит нам о том, что с Джокером что-то не так. Грядут перемены, мужики, — и не факт, что они хорошие.       — Чушь все это! Харли каждый день уходить собиралась — вот и ушла — и что? — через несколько дней вернется обратно. А Джокер такой же, какой всегда был. Что с того, что он угрюмый ходит? Он и раньше никогда не был лапочкой.       — Предлагаю перейти к Двуликому. Кто — за? — резко переменив тему, спросил один мужчина. На него обратились десяток недоумевающих взглядов.       — Не надо ни к кому переходить, — отмахнулся Скотт. — Вот увидите: с Джокером все нормально; он наверняка уже что-то придумал.       — Я сильно в этом сомневаюсь, — произнес Дасти — человек, мечтавший занять место Скотта, однако эта мечта до нынешнего времени пока не осуществилась. Его глаза, полные уверенности и легкой усмешки, следили за реакцией соперника. Скотт давно перестал обращать внимание на его тон голоса и слова — только поступки имели значение. И если они были достойны наказания, то получали его в полном объеме.       — А ты что-то интересное знаешь? — поинтересовался Скотт, надвигаясь на Дасти. — Ну так поделись с нами.       — Все видят, что Джокер уже не тот, что был раньше, — и нас не интересуют причины. Нам просто нужно решить, что делать дальше и стоит ли полагаться на этого клоуна впредь.       Скотт хотел возразить — но помедлил. И вместо него говорили уже другие:       — Я согласен с ним. Нам нужно решить, будем ли мы дальше сидеть и ждать, пока нас не арестуют, как этого хочется Джокеру, или что-то предпринимать.       — Бунт?       — Ну, например.       — И как ты собираешься это делать, умник? Пойдешь прямо к Джокеру и скажешь: «Что-то я не хочу больше на тебя работать» — а потом упадешь с большущей дырой в башке? Не, мужик, так дело не пойдет. Лично я еще пожить хочу.       Что-либо отвечать на это никто не решился. Только Скотт посмотрел на Дасти с едва заметной, довольной усмешкой в глазах. Тот лишь хмыкнул в ответ.       Еще долго проходил этот спор: одни хотели уйти от Джокера, другие — свергнуть, а остальные — оставить все, как есть, и ждать, пока Джокер не придет в себя и поделится с ними своим новым планом.       Шум, который они подняли, напрочь позабыв о всякой осторожности и о том, что их прекрасно было слышно на верхних этажах, привлек опасное внимание. Перебранка резко остановилась, когда один из бандитов увидел на лестнице Джокера. Выражение его лица первоклассным образом продемонстрировало остальным, кто их услышал. Пара десятков глаз устремилась в сторону злого Джокера. Мгновенная тишина вокруг стала такой ощутимой и некомфортной, что хотелось издать хоть какой-то звук, чтобы разрядить напряжение, витавшее в воздухе, — но никто не решался на это.       — Привет, босс… — неуверенно отозвался один из мужчин — самый молодой на вид, — остальные следили за реакцией Джокера. Последний не обратил внимания на приветствие и, приподняв выразительные брови, спросил:       — А почему меня на собрание не позвали? — Джокер аккуратно спускался по лестнице, осматривая лица своих помощников, анализируя их поведение. — Мне, между прочим, тоже интересно поучаствовать.       Они же, в свою очередь, старались делать вид, будто ничего особенно не происходило недавно; пытались создать видимость спокойствия, но понимали, что Джокер уже давно все понял.       — Что, — злым голосом огрызнулся Джокер, — нового короля себе выбираете?       Мужчины переглядывались между собой.       — Как вы могли такое подумать?.. — начал оправдываться Дасти.       — Заткнись, — оборвал его Скотт, а потом обратился к Джокеру: — Босс, все нормально. Просто ребята хотели узнать, что им делать дальше.       Скотт хотел улыбнуться — но, глядя в сердитые глаза Джокера, не посмел этого сделать. Тот долго смотрел на него — так, что Скотту стало несколько не по себе; остальные ждали развязки. Джокер, вспоминая свое слишком подозрительное поведение в последнее время и то, что проявляет видимую слабость перед своими приспешниками, постарался придать своему голосу силу и привычную издевку. Он произнес какую-то шутку и завершил ее ободрительной фразой. Мужчины поначалу поверили ему — но сомнение до сих пор не покидало их. Беседа, подобные которой Джокер не часто проводил со своими помощниками, и в этот раз прошла довольно странно. Одной из причин являлся тот факт, что сейчас разговор не походил на выступление злого клоуна в цирке, как зачастую случалось ранее, — в этот раз его странность заключалась в том, что Джокер хоть и старался вести себя безумно непринужденным психом, однако в том бреду, что он нес, не было никакой определенности.       Джокер объяснил мужчинам их нынешнюю диспозицию и существенные задачи, которые им следует реализовать; убеждал, что скоро поделится своим планом. Конечно, он до сих пор понятия не имел, что именно ему хочется делать. В голове так и возникала жуткая идея расстрелять всех этих людей — лишь бы они не задавали путающие его вопросы и не действовали на нервы своим присутствием.       Мужчины подчинились приказам своего босса и сразу разошлись, не желая ввязываться с ним в словесную битву, победить в которой нет шансов ни у одного из них.       Снова Джокер остался наедине с собой. Его злило чувство того, как стремительно он терял власть, когда перестал что-либо контролировать. Раньше, в похожие времена, поддержанием порядка занималась Харли, а когда и ее не было, то всю ответственность на себя брал Скотт. Сейчас он старался контролировать остальных — но это не может продолжаться вечно в силу того, что у него просто нет такой возможности.       Джокер снова стал испытывать чувство жалости к себе — и сам же себя возненавидел за это, потому раздраженно мотнул головой, отгоняя глупые мысли. Ему нужна была помощь — но принимать ее от кого-то чужого он не хотел. Джокер согласился сам с собой, что ему больше бы пришлась по вкусу смерть.       Погрузившись в вязкие, неприятные мысли, Джокер не заметил, как к нему обратился Скотт. От неожиданности он дернулся в сторону, гневно косясь на подошедшего.       — Какого черта тебе надо? — прошипел Джокер.       — Простите, босс. Я вас звал — но вы не отзывались, — оправдывался тот.       — Что ты хотел? — Джокер пошел в сторону выхода, по пути вытаскивая пачку сигарет, не дожидаясь ответа. Скотт последовал за ним.       — Я хотел спросить, что мне говорить ребятам о… дальнейших действиях?       — Ты — взрослый мальчик, — бросил Джокер, не оборачиваясь, — думай сам.       — Они собирались устроить бунт. — В голосе Скотта слышалась уверенность; он, не отрывая глаз, смотрел на Джокера, дожидаясь его реакции — но ее не последовало. — Я хочу предостеречь вас.       Джокер почти остановился у входной двери и, медленно открывая дверь, хмыкнул, когда услышал данную фразу.       — Какой ты заботливый — сейчас расплачусь от умиления.       — Вы мне не верите? Я много раз доказывал вам обратное.       Джокер вышел на улицу и, отойдя на несколько шагов от двери, закурил сигарету.       Произнесенное Скоттом было чистой правдой. Когда-то давно Джокер помог ему избежать смерти, а взамен попросил самую малость — просто помогать ему, что Скотт более чем успешно выполнял. Он был благодарен Джокеру и доказывал свою верность ему во многочисленных ситуациях — вплоть до сегодняшнего дня.       Скотт остановился возле Джокера — серьезно, намереваясь получить ответ. Последний выкурил еще одну сигарету, стараясь не обращать внимание на тот факт, что ему неловко в присутствии этого человека. Было в Скотте что-то эдакое, что отличало его от других: он и внешне выглядел наиболее привлекательно по сравнению с остальными, и в умственном плане разительно отличался. Что-то во взгляде Скотта виднелось такое, что сильно напоминало Джокеру Бэтмена — или даже Брюса. Он до сих пор плохо разобрался, кто ему дороже.       Джокер часто размышлял об этом, даже почти нашел ответ, но то ли от страха — или, может, упрямства — отказывался доводить мысль до конца. Последнее поведение Бэтмена, его жестокая агрессия и то отвращение, с которым он разговаривал и действовал, едва ли не убили все теплые чувства в Джокере. Конечно, он проявлял их в редких случаях — но зато они шли от сердца. А оно у него давно зачерствело. Но даже с таким замученным сердцем он все еще мог чувствовать боль — и он ее испытывал временами настолько часто, что окружающие его люди — и он сам — считали, что он чем-то серьезно заболел. Вот только лекарство от этой болезни никто пока не изобрел.       Джокер был слишком задумчивым, что вызывало подозрения у всех, с кем он контактировал. Скотт все еще ждал ответ, изучая хмурое и сосредоточенное лицо босса, который, выкуривая сигарету, упорно продолжал игнорировать его. Наверное, теперь это был единственный мужчина, кого совсем немного волновало состояние Джокера. Последний не придал этому большого значения — как и многому в своей жизни, — делал вид, что ничего не замечает.       — Босс, — начал Скотт, однако слегка помедлил, сомневаясь, стоит ли задавать подобный вопрос, а после все же продолжил: — с вами все в порядке?       Джокер перевел на него испытующий взгляд, а через несколько секунд он неожиданно громко засмеялся.       — Эй, дружок, я недавно из психушки сбежал. Думаешь, со мной может быть все нормально? — Мгновение — и лицо Джокера вновь помрачнело. Он добавил более низким голосом: — Тебя это так сильно волнует?       Скотт излишний раз убедился, что интересоваться подобным ему не стоило. Его замешательство проявилось неявно — но Джокер легко это заметил; он улыбнулся и хлопнул мужчину по плечу.       — Расслабься, старик. — Он улыбался — но это только сильнее, вопреки предложенному, насторожило Скотта.       Джокера вдруг резко стало раздражать присутствие этого человека — и, нахмурившись, он прогнал его работать под угрозой злого издевательства на глазах у всех остальных бандитов. Скотт так и не получил ответ на свой вопрос; ему пришлось ретироваться прежде, чем он полностью успел бы вывести босса из себя.       Джокер еще долго стоял у входа в дом, быстро начав дрожать от холода; морозы усиливались с каждым днем — приближалась зима, а вместе с ней — воспоминания о прошедших событиях, изменивших навсегда его самого. Невольно всплывали образы того самого дня, когда он захотел посмеяться над Бэтменом — вместе с ним — и лицезреть смерть своего злейшего врага… но все пошло совсем не так, как ожидалось. Джокер не мог подготовиться к таким серьезным переменам и всячески упрямился — но не смог избежать влияния Брюса на его самосознание. И все же что-то случилось и заставило Бэтмена пересмотреть и по-новому осмыслить их отношения. Вот только что послужило толчком — неприятная загадка.       Джокер продолжал стоять, вдыхая холодный воздух и выпуская горячее полупрозрачное облако пара. Его нахмуренный лоб отражал всю тяжесть его мыслей, а потерянный взгляд — тягостную муку. Он только отягчал обидные воспоминания, припоминая свои избиения Бэтменом и его ненависть, которая самым ошеломительным образом не казалась наигранной.       Это продолжалось еще какое-то время. Джокер выкинул третью недокуренную сигарету и ушел обратно — в дом, в свою комнату, — закрывшись изнутри. Его подельники не успели — или, возможно, побоялись — спросить у босса еще раз, что им делать и чего ожидать. Им вновь оставалось только смотреть на запертую дверь и ждать, пока произойдет какое-то чудо.