Помутнение рассудка

      Брюс, следуя данному обещанию, проводил все свободное время вместе с Джокером. Поначалу он говорил Альфреду, что уходит по делам и беспокоиться за него не стоит, а вскоре перестал и предупреждать. Тем не менее он всегда был на связи и мог откликнуться, если вдруг что-то срочно понадобится. За исключением тех случаев, когда был слишком сильно увлечен своим бывшим врагом. Брюс не сомневался, что Альфред знает, чем именно занят Уэйн и кем, но с их последнего разговора Альфред стал заметно спокойнее и сдержаннее, хотя Брюс видел в выражении его лица, что он не одобряет его чувств к Джокеру. Брюс пока не хотел сознаваться всем остальным, кого он нашел себе в качестве пары, однако настраивал себя покаяться и признаться в ближайшее время. Лучше пусть это скажет он, чем кто-либо другой.       Брюс полностью обустроил дом для Джокера, превратив его в очень приличный жилой комплекс в миниатюре. Здесь было все необходимое на все случаи жизни. Брюс жил в этом доме с Джокером ту часть нынешнего времени, когда мог себе позволить не появляться в Усадьбе. В основном ему это легко удавалось.       Оба главных персонажа этого города — Бэтмен и Джокер — на время оставили поле битвы и отдыхали от бессмысленной необходимости бороться друг с другом. Бэтмен временно оставил свои обязанности; он не возлагал все на Найтвинга, потому что просто не мог пойти на это. Однако, когда Дик узнал, что ему дают свободу, он настолько обрадовался, что Брюсу пришлось ему уступить, но одновременно пообещать, что он будет за ним пристально наблюдать. Джокер, как заметил Брюс, тоже пока не интересовался обстановкой в городе без своего участия; он даже не замечал, чтобы Джокер хотя бы пытался это делать: он не смотрел новости, никому не звонил, ничего не старался контролировать — а ведь это необходимо. Тем не менее Брюс видел его личный телефон с номерами подельников (и самого Джокера, и многих других интересных личностей), но видел он его только один раз, а потом Джокер начал прятать его. Брюс заставил себя не любопытствовать и на время забыть о существовании этого злосчастного телефона. Они взаимным образом концентрировали внимание друг на друге. И они знали, что это продлится не так долго, но обоим необходимо было чувствовать себя свободными на время перемирия — такого изменчивого и желанного.       Джокеру нравилось просыпаться по утрам и чувствовать обнимающую его руку. Каждый раз, когда эта рука сжимала его собственную, в сердце отдавало таким неповторимым теплом, что по телу проходила дрожь от ощущений. Брюсу в первый раз показалось, что Джокер продрог от холода, и он спросил, не принести ли плед, но ему только улыбнулись в ответ и покачали головой. Брюсу нравилось просыпаться темными утрами из-за бушующей зимы, чувствовать человека, лежащего рядом, прижимающегося всем телом; нравилось гладить его по волосам, слушать тихое сопение. Что-то непередаваемое заполняло его изнутри. Он будто чувствовал силу и в то же время — слабость. Он не мог описать это состояние лучше. Он просто его испытывал и наслаждался.       Брюс предпочитал начинать утро с зарядки. Ежедневные тренировки помогали ему оставаться в крепкой физической форме. Джокер, наблюдая за ним, порывался присоединиться, но пока что только смотрел. В этот раз Брюс начал с отжиманий на кулаках. Когда количество подходов приблизилось к третьей сотне, кожа его спины стала красиво поблескивать от пота. Джокер улыбнулся, поощряя:       — Молодец, Геркулес, — похвалил он Брюса, который, сделав последний подход, стал подниматься. — А тысячу раз сможешь?       — Тысячу? — удивился Брюс, вздохнув. — Ты преувеличиваешь мои способности. Не уверен, что и до пятисот дотяну.       — Ой, скромняга, — усмехнулся Джокер.       — А сам-то сможешь? — спросил Брюс похожим голосом.       — Конечно, — ответил Джокер, наклоняя голову.       — Тысячу раз?       — Может, не тысячу, но тебя я сделаю точно. — Джокер поднялся с кресла и подошел ближе к Бэтмену. — Будем отжиматься до тех пор, пока один из нас не рухнет от усталости — тот и будет проигравшим. Ну как?       — Это нечестная игра, — заметил Брюс, — я уже отжимался и устал, а ты — нет.       — А когда я играл честно, дорогой? — засмеялся Джокер. — Давай, соглашайся! Или ты боишься продуть?       Брюс хмыкнул и подошел еще ближе.       — И что должен будет сделать проигравший? — спросил он, прищуриваясь.       — Освежевать улитку, — оскалился Джокер. Брюс на мгновение оторопел, но не успел он отреагировать по-другому, как Джокер продолжил: — Шучу, не пугайся. Что-нибудь безобидное. — Джокер оглядел комнату, как будто что-то искал, а потом перевел взгляд на Брюса: — Скажем, минет.       Джокер довольно захихикал. Уэйн, приподняв бровь, выражением лица демонстрируя заинтересованность.       — Минет, значит.       — Да, пока так, а там посмотрим.       На лице клоуна растянулась широкая улыбка, сочетающая в себе наглость и похоть. Брюс поразился, как ему понравилась эта улыбка, и, не имея оснований отказывать, сразу согласился.       — Ха, хорошо. — Джокер, по-видимому, забавлялся идеей соперничества не меньше.       Он был словно невесомый в этот момент и практически бесшумно опустился на пол, занимая нужную позицию. Они смотрели друг другу в глаза во время подготовки — игриво, но в то же время с вызовом.       — Чур не мухлевать, — произнес Брюс.       — Это будет сложно, ведь ты постоянно будешь пялиться на меня.       — Начинай, — с ухмылкой сказал Брюс.       — Да, я же должен запомнить, с каким счетом тебя обыграю, — издевался Джокер, отжавшись один раз. Брюс за ним повторил. Они смотрели друг на друга, пока отжимались, не отвлекаясь ни на что, что могло бы привлечь их внимание. Они видели только глаза напротив.       Джокер за время совместной жизни неплохо набирал вес; он был все еще худ, но зато не истощен. Отжимался он легко и спокойно — ему в скором времени точно не грозила усталость. Брюса несколько напрягало, что он вынужден отжиматься, будучи не в полных силах — в отличие от соперника, — однако это напоминало ему их старые противоборства, когда Бэтмен вынужден был тратить последние силы для достижения цели. Удивительно, но именно тогда, когда Брюс находился на гране истощения — почти падал от усталости, — он чувствовал себя наилучшим образом. И сейчас возможность испытать те ушедшие в прошлое эмоции, хоть и в такой, казалось бы, безобидной форме, приятно будоражила нервные клетки. Хотелось бороться и победить. Мысли сами собой пришли к тому, как Джокер будет брать у него в рот. Видимо, это отразилось на лице.       — О чем думаешь? — спросил соперник между счетом.       — Честно сказать? — ответил вопросом Брюс, продолжая отжиматься.       — Сорок. Конечно, я за честность.       — Я выиграю.       — Ха, придется для этого постараться.       — Не волнуйся, я сделаю все.       — О, замечательно. Было бы ужасно, если бы ты сдался сразу.       Брюса, как и Джокера, очень развлекали такие беседы: они были похожи на прежние, но при этом звучали совершенно по-новому. Они хитро улыбались друг другу во время импровизированного соревнования. По времени все длилось недолго, но каждый из участников, так или иначе, начал уставать, однако никто из них не собирался отступать настолько легко. Дыхание обоих стало более утомленным. Брюс чувствовал, как мышцы каменеют и все меньше слушаются его. Он не сомневался, что и Джокер устал, но последний скрывал это самым профессиональным образом. Брюсу стояло бы поучиться у него выдержке. Они продолжали состязаться, и Джокер вскоре снова заговорил:       — Ну что, готов сдаться? — поинтересовался он, рассмеявшись.       — Не надейся, — ответил ему Брюс уставшим и напряженным голосом.       Он утомился, но до сих пор следовал своим словам и не отступал. Джокер сделал несколько подходов, а потом застыл и посмотрел в пол, выравнивая дыхание. Брюс понимал, что он уже на грани усталости, но тоже не желал проигрывать. Джокер вздохнул и хмыкнул:       — Пощади, Бэтси, ха-ха…       Брюс недоверчиво выгнул бровь.       — Ты уже устал?       — Нисколько, — коварно прищурившись, ответил Джокер.       — А зачем тогда просишь пощадить тебя?       — М-м, ты не понял, мышонок, — хихикнул Джокер. — Я просил тебя пощадить себя и сдаться.       Джокер старался сдерживать себя и не хохотать, но смех лишил его последних сил, и он упал на пол, заливаясь хохотом. Брюс засмеялся вместе с ним, наблюдая, какая истерика началась у Джокера. А вроде ничего смешного он и не сказал. Джокер еще долго не мог прийти в себя, но в конце концов он овладел собой и, продышавшись, упокоился; он лег на спину и, запрокинув голову, посмотрел на Брюса. Последний, улыбаясь, смотрел на него, потом наклонился и сказал:       — И все-таки я выиграл.       — Я позже вручу тебе кубок, — отшутился Джокер.       Уэйн так и смотрел на него, тепло улыбался, прислушиваясь к его дыханию. Джокер смотрел в ответ и вскоре, хмыкнув, оттолкнул рукой голову Брюса. Тот поднялся и сел в кресло, на котором недавно сидел Джокер. Клоун резко перевернулся на руки и начал медленно подкрадываться к Брюсу, словно хищник. Уэйн, распознав эмоции в этом взгляде, вновь улыбнулся.       Брюса временами сильно поражала прелесть этой совместной жизни. Он чувствовал легкость не только в личных отношениях: он стал куда меньше беспокоиться за Готэм. К сожалению, Крока ему так и не удалось схватить. Он искал его в течение недели после того случая с капканом, но все попытки были тщетны. Брюс понимал, что им просто повезло, что Убийца не стал их преследовать. Он предполагал, что это из-за резко испортившейся погоды: только вчера было ноль градусов, а сегодня температура упала до минус десяти. В силу этого Крок и решил покинуть эти места, так как здесь не было ничего для существования: ему необходимы были тепло и пища. И несмотря на то, что Уэйлон с каждым годом все сильнее походил на животное, выживать в дикой природе ему слишком тяжело из-за собственных размеров. В зимние времена года ему приходится особенно тяжко. В такие периоды времени он предпочитал затаиться, ждать потепления, практически впадая в состояние анабиоза, как настоящее пресмыкающееся. Сохранение собственной жизни у него стояло в приоритете. Бэтмен ввиду этого мог временно отложить свои обязанности и сосредоточиться на личных желаниях. Джокер, как и Бэтмен, пока совсем не интересовался ситуацией в преступном мире из-за своего отсутствия; все его мысли и действия были посвящены только Уэйну. Настал тот период времени, когда обоих не интересовал мир вокруг. Самым главным для них стало благополучие другого.       Близилось Рождество. Джокер начал напоминать об этом Брюсу чуть ли не за месяц до начала. Они собирались отмечать его вместе, и Джокер настаивал, что праздник не начнется, пока они не украсят дом, не поставят елку и не повесят гирлянды. Брюс давно перестал обращать внимание на местные праздники, но Джокер возродил в нем желание отмечать и получать удовольствие от процесса. Больше всего ему приглянулась идея развесить везде, где только возможно, веточки омелы, чтобы иметь лишний повод поцеловать друг друга. Это воистину забавляло. Они проводили целый день дома в приятных хлопотах: развесили гирлянды и другие украшения, поставили елку и наслаждались компанией друг друга. Брюс и подумать не мог, что это до такой степени покажется ему милым и домашним развлечением, однако больше всего его впечатлило, что он это делает именно с Джокером, а не с кем-то другим. И он видел, что Джокер находился в радостном волнении — даже, возможно, в беспокойстве. У них намечались особые планы на этот вечер, но неожиданная для обоих предрождественская вечеринка, организуемая компанией Уэйна, портила эти планы. По реакции Джокера Брюс мог догадаться, что тот вовсе не в восторге от такого расклада, и Брюс опасался, что он не захочет пойти навстречу. Так и случилось. Джокер был раздражен и обижен, однако высказываться в оскорбительной форме не стал. Брюс оценил его благосклонность, хотя выразилось это восхищение только в паре слов благодарности, одном поцелуе и обещании что-нибудь придумать. Джокер не хотел на него смотреть — он лишь закатывал глаза и отворачивался.       — Мне жаль, что так вышло, — извинился Брюс. Его собеседник не обращал на него внимания и отрешенно смотрел в окно.       — Я что-нибудь придумаю, обещаю, — произнес Брюс, наклонив голову, попытавшись заглянуть Джокеру в глаза. Он не решился делать это еще наглее и потому выпрямился, подождав некоторое время, надеясь, что Джокер что-нибудь скажет ему, но тот продолжал молчать, игнорируя присутствие Уэйна. Брюс разочарованно поджал губы и удалился из комнаты. Ему нужно было созвониться с Фоксом, который являлся одним из основных организаторов вечера: он хотел выяснить, есть ли у него возможность не приходить.       Брюсу идея проведения праздничного вечера для элиты города подобным образом, как и Джокера, ничем не радовала. Она могла только испортить их налаживающиеся отношения; Брюс и так много времени потратил на познание своего бывшего врага и привыкание к его новому статусу любовника. Он не мог все бросить на полпути. Но, с другой стороны, Брюс слишком серьезно забросил свои обязанности в «Wayne Int.», и ему необходимо возвращать себе приоритетное право голоса. Конечно, он — не директор, он — владелец, а это совсем разные вещи, но у него имелся ряд обязательств, которыми не получится пренебрегать годами.       При всем ощущении легкости и радости Брюс все равно переживал: у него были причины. Джокер сильно изменился, однако порой его невменяемость очень четко проявлялась в тех или иных случаях. Он все еще был агрессивен и вспыльчив. Разумеется, Брюс старался не принимать это на свой счет, тем не менее он переживал за благополучие не только окружающих, но и самого Джокера. Брюс пока не хотел говорить об этом с ним — еще слишком рано, — тем более он достаточно болезненно воспринимал такие разговоры. Однажды, в течение двухнедельного сожительства, Брюс вернулся в их дом поздно вечером после работы, на которую он умудрился выбраться именно в тот день и даже заехать в магазин по дороге, и отправился на второй этаж, поняв, что Джокер именно там, когда не нашел его на первом. Брюс вошел в спальню и увидел Джокера за странным занятием. Джокер разодрал все подушки, копошился в их содержимом и совсем не обращал внимания на Уэйна. Брюс был очень возмущен, а главное — растерян. Он не догадывался, зачем Джокер поступает так. Но когда выяснилось, для чего Джокер это делал, Брюс начал недоумевать еще сильнее. Это не могло быть чем-то нормальным. Разумный человек, отдающий себе отчет, не будет с такой яростью портить постельное белье и подушки с одеялом только из-за того, что ему неудобно и что-то злит. Джокер утверждал, что его что-то больно кололо пару дней подряд. Брюс в ходе выяснения причины недовольства понял, что эта была булавка, которая, вероятно, выпала у Джокера из кармана. Хуже всего было то, что Джокер утащил эту булавку у портного из бутика, в котором они делали заказ на пошив костюма для него. Джокер сам не помнил, для чего он это сделал, хотя и перечислил несколько незамысловатых вариантов. Брюс решил, что он сделал это просто так, потому что руки привыкли. И он не стал скрывать свое негодование, более того — Брюс сильно разозлился и высказал Джокеру все свои мысли, ничего не скрывая и не сдерживаясь, как делал давным-давно, будучи Бэтменом. Джокер же, вопреки ожиданиям, воспринял упрек слишком близко к сердцу. Он ушел в ночь, оставив Бэтмена наедине с яростью, а позже — уже с чувством разочарования. На следующий день Джокера было не узнать: он, не говоря ни слова, спокойно — даже осторожно — вернулся и, взобравшись на кровать, которая находилась в другой спальне и на которой решил спать Брюс, лег рядом, прижавшись головой, будто прося прощения. Брюс тогда заметил в глазах Джокера чувство вины и был очень тронут увиденным.       Поведение Джокера само по себе часто удивляло Брюса. Ему были близки слишком сумасшедшие и резкие перемены в настроении. Когда ему хорошо — им по праву можно восхищаться, ибо он становится таким отзывчивым и щедрым, что невозможно было взглянуть на него без умиления. А когда у него игривое настроение, то он напоминал Брюсу щенка, обожающего красть хозяйские тапки, вынуждая гоняться за собой по всему дому. В такие моменты Брюс был убежден, что он не видел более безобидного создания среди своих знакомых. Джокер порой мог напоминать собой кота — ленивого и задумчивого. И все это было только то, что замечал в нем Брюс и чему мог дать название. Это были лучшие стороны Джокера, которые отличались таким же разнообразием, как и его темные стороны. Когда Джокер злился, тут уж никто не смог бы поспорить, что это сильно напрягало и пугало. Брюс к его вспышкам ярости давно привык и поначалу по привычке реагировал такой же агрессией, однако, в отличие от Джокера, быстро осознавал, что это ненормально. Брюс не хотел развивать конфликт, он всегда — и не только с Джокером — хотел замять его, найти компромисс — и так, чтобы никому из сторон не было плохо. Брюса сильно разочаровывал тот факт, что Джокер не желал идти на уступки в силу не только упрямства, но и своего искаженного взгляда на житейские вещи.       Брюс был склонен не считать его сумасшедшим, но знал: Джокеру нужна психологическая помощь. Тем не менее поговорить об этом прямо он пока что не мог. Джокер же словно не замечал за собой ничего: каждый новый день, новый час и даже минута начинались будто с чистого листа. Он был готов смотреть сквозь пальцы не только на что-то плохое со своей стороны, но и на хорошее. Джокер был способен простить Брюсу все, что бы тот ни сделал или ни сказал, или, наоборот, любил напоминать ему обо всех его неудачах без остановки. С ним было тяжело, но в то же время он был так легок в отношениях, что не составляло труда простить все мелкие проблемы. Хотя он не редко раздражал Брюса своими выходками, к тому же сам Брюс тоже не сильно изменился и не торопился менять свои не лучшие стороны характера. Брюс не считал, что поступает неправильно, когда решился жить вместе с Джокером, однако он не мог потакать ему во всем. Временами он слишком сильно походил на Бэтмена и был излишне тверд; иногда вел себя, как скучный, нудный, незаинтересованный в жизни бизнесмен, которого не волнует ничего, кроме благополучия его компании, хоть это было и крайне редко.       При всем при этом, несмотря на все трудности, им было хорошо вместе. Джокер давно не чувствовал себя лучше. Ему было не просто тепло и уютно: он замечал в глазах Брюса доброту, желание видеть себя рядом. В те моменты, когда они были предоставлены самим себе, они чувствовали, что все равно находятся под защитой друг друга. И им не нужно было чего-то опасаться, ждать — достаточно было просто вернуться домой.       Брюс мыслями добрался до нынешнего момента времени, припоминая, о чем намеревался поговорить с Фоксом, но продолжал переживать реакцию Джокера в случае, если ему не удастся уйти от необходимости своего присутствия на вечере. Конечно, он осознавал важность этого события и был уверен, что сейчас его начнут уговаривать, уверять, что он необходим там. Хотя это будет звучать как просьба взрослого человека, подкрепленная множеством аргументов, а не обычная родительская подоплека. Брюса это нервировало. И огорчился он еще больше, когда ничем не стал возражать против слов и убеждений Люциуса. Он остался полностью безоружен против них. Фокс был рад звонку Уэйна и успел поговорить с ним обо всем, включая даже намеки на новые модификации бэткостюма и бэтмобиля. Он уверял Брюса, что его должны заинтересовать эти обновления, учитывающие пожелания Бэтмена. Однако Фокс заверил, что этот разговор не предназначен для телефонной связи и предложил встретиться в скором времени и ознакомиться с инновациями. Брюс был заинтригован услышанной новостью — он пообещал, что, возможно, заглянет в компанию после Рождества. Вместе с тем Брюс поинтересовался, возможно ли его отсутствие на новогоднем вечере. Люциус ничего не стал слушать. Его напор заставил Брюса отступить: он сам понимал, что не хочет пускать дела на самотек и потому жертвует вниманием, отведенным Джокеру. Кроме того, у Брюса не нашлось ни одной четко сформулированной и весомой причины, по которой ему не нужно было ехать на вечер. Люциус, само собой, предположил, что у Уэйна завелась подружка и предложил ему взять ее с собой, но Брюс сразу отказался от этой затеи, пообещав, что придет, и повесил трубку. Он пришел к выводу, что так будет лучше. Джокеру это только пойдет на пользу. Брюсу необходимо было сдерживать Джокера и не поддаваться на уговоры, не во всем потакать ему; он должен оставлять за собой решающее слово, иначе он потеряет этот небольшой контроль над ним и лишится авторитета. Но он знал, что смысла в отказе Джокеру в совместном проведении праздника было едва ли очень много.       Времени до праздничного вечера оставалось немного и думать еще дольше просто не было возможности. Брюс собирался уезжать из пентхауса, оставляя Джокера в одиночестве прямо на кануне Рождества. Поговорить с ним ему не удалось, потому что с самого утра Джокер испарился и не пытался с ним общаться. Брюс осмотрел все комнаты, в которых можно было его найти, однако все они оказались пусты. Брюс искал его не только в доме, но нигде поблизости Джокера тоже не было видно.       Брюс медленно подходил к своей машине, на которой собирался ехать в город, осмотрелся по сторонам, надеясь увидеть Джокера. Брюсу было противно от мысли, что он не может даже поздравить его с наступающим, не говоря уже о том, что ему не удастся встретить следующий год вместе с ним. Естественно, это всего лишь формальность, тем не менее от этого не становилось легче.       Сегодня было холодно. Резкие холода пришли буквально за пару дней, непрерывно шли снегопады, выли вьюги. Брюс надел теплое пальто и шарф, но это не спасало его от сильной дрожи. Впрочем, Брюс не был уверен, что виной тому был холод. Он последний раз осмотрелся, убедившись, что Джокер не явится; он разозлился, однако вскоре вздохнул и, сев в автомобиль, поехал в город.       Джокер издали видел уезжающий автомобиль, слышал раскатистый рев мотора. Он только проводил его разочарованным взглядом, чуть опустив голову, а потом странно хмыкнул.

***

      — Мистер Уэйн, как я рад вас видеть здесь! — воскликнул Люциус Фокс, протягивая обе руки для приветствия. Брюс улыбнулся в ответ и пожал руки.       — Такая работа, — произнес он с иронией в голосе. Он вдруг подумал, что это могло прозвучать раздосадовано или даже обреченно, но Фокс ничего такого не расслышал; он с приподнятым настроением проводил Уэйна в толпу приглашенных людей, чтобы познакомить с некоторыми из них. В число новых знакомых Брюса вошло еще несколько важных, известных личностей, о которых он толком ничего не знал и не старался запоминать. Эту часть работы за него выполняли другие люди. Они — его память и всегда выручают, когда необходимо кого-то поздравить с праздниками или хотя бы просто поприветствовать. Брюс, конечно, помнил многих из этих людей; у него хорошая память на лица, но со временем он начал выделять для себя только важную информацию — большинство ее переформатировалось и складывалось в отдельные ячейки, чтобы не захламлять основной объем памяти, подобно компьютеру. Брюс не обращал внимания на новых знакомых больше, чем этого от него требовалось, ведь его мысли больше занимали собственные проблемы. Брюсу казалось, что он делает все это через силу: улыбается неизвестным людям, позирует на камеры, пьет шампанское, поздравляет с наступающим праздником, а сам в это время разумом находится вовсе не здесь, а совсем в другом месте.       Из раздумий Брюса вывел Фокс, когда тот подошел и заговорил, попытавшись привлечь внимание миллиардера к одной интересной особе, о которой, впрочем, Брюс также знал не очень много.       — Мистер Уэйн, улыбнитесь, к вам идут, — негромко произнес Люциус. Брюс сразу обратил взгляд в ту сторону, куда так внимательно смотрел Фокс. К ним подошла молодая женщина в сопровождении мужчины, который, вероятно, был старше ее.       — Познакомьтесь, — предложил Люциус. — Мистер Уэйн, это Белла Рокс и ее брат Дэвид.       — Очень приятно. — Брюс кивнул девушке и пожал руку ее брату. Он сразу заметил, как хорошо выглядели эти люди — это говорило об их статусе, — и, кроме всего прочего, отметил внимание девушки, которым та его одаривала: мило улыбалась, смеялась над каждым его подобием шутки и странно отводила глаза, когда он смотрел на нее.       — Хотите, пройдем к столику, выпьем шампанского? — предложил Дэвид. Брюс постарался очень вежливо отказаться, но получилось не слишком удачно:       — Спасибо, нет желания.       — Тогда, может, вы мне не откажете, мистер Фокс?       — Я, в отличие от мистера Уэйна, не откажусь от бокальчика, — улыбнулся Люциус. — А вы, мисс? — обратился он к Белле.       — Я присоединюсь к вам попозже, — опомнившись, слегка рассеянно ответила она.       — Как вам будет угодно, — кивнул Фокс и обратился к Брюсу: — Думаю, мистер Уэйн составит вам компанию?       Брюс успел только поднять бровь, прежде чем за него ответила Белла:       — Я как раз на это надеялась.       Ухмылка так и не тронула губы Брюса, хотя ему очень хотелось выразить свое отношение ко всему происходящему. Фокс понимающе кивнул, а Дэвид вновь попросил Люциуса составить ему компанию.       — Прошу вас, — показал он рукой в сторону фуршетных столов.       Они ушли, оставив Брюса с его новой знакомой. Она подошла к нему поближе, дружелюбно улыбалась. Она была примерно на голову ниже его — Брюс смотрел на нее сверху вниз, и она нисколько не смущалась под его внимательным взглядом. Брюс ей улыбнулся, говорил что-то про морозы на улице, даже сказал комплимент о ее платье и, следовательно, о фигуре. Она же ему рассказывала о себе и о том, как в детстве мечтала жить в Готэме и работать здесь. Этот город стал для нее практически родным домом, а процветание ее семейной компании — единственно важное для нее дело. Брюс не в полной мере прислушивался к ее речам: мыслями он был сейчас вовсе не в Уэйн Мэноре, а совсем в противоположной стороне от Готэма. Но когда Белла заговорила подробнее о деятельности своей компании, то Брюс заметил в ее истории что-то похожее на себя и был тронут этим фактом.       В это время все, кто мог, пообщались с мистером Уэйном, отвлекая его от основного разговора; ему нередко приходилось прерывать общение, переходить с одной темы на другую — и обратно. Но с этим особых проблем не возникало. В большей степени напрягало количество этих тем: их было огромное множество с различной степенью важности. Стоило каждой уделить внимание и делать это с завидной ловкостью. Хоть и общество простило бы неосведомленность молодого богача в случае, если бы он потерял нить разговора или же все прослушал. Однако Брюсу до поры до времени удавалось оставаться «в седле» — никому не приходило в голову, что мистер Уэйн всегда интересуется делами в своей компании и неплохо разбирается в них.       Уже было девять часов вечера, до полуночи — а следовательно, Рождества — оставалось совсем немного. Смутная тревога не покидала сердце Брюса. Ему чудилось, что весь вечер он не на своем месте — и это было совсем не то чувство, которое он испытывал раньше на подобных вечеринках. Он ощущал, что поступил неправильно, когда оставил Джокера одного, да еще в такой день. Он беспокоился не только из-за того, что Джокер может натворить нечто плохое, но и из-за того, что хочет быть с ним, а по каким-то формальным причинам вынужден все делать против своих желаний. Чем ближе подходила часовая стрелка к двенадцати, тем сильнее Брюс порывался сбежать.       Из раздумий Уэйна вывела его собеседница — мисс Белла, — которая незаметно для Брюса, но очевидно для всех остальных, стала его парой на этот вечер. Кто знает, какие слухи стали ходить среди толпы за это короткое время. Уэйна это не беспокоило, однако он не мог проигнорировать откровенную симпатию, которую испытывала эта женщина к нему. И Брюс, смотря на нее, испытывал двойственное чувство. Он постоянно сравнивал ее. Любое ее движение, слово, интонацию, взгляд — все сохранялось в памяти и проходило тщательный анализ. Несмотря на возможную искренность и душевность испытываемых ею чувств, Брюс подходил к этому делу с холодным расчетом. Он видел огромную разницу между ней и Джокером, хоть на первый взгляд это и казалось слишком очевидным. Но суть была вовсе не в величине этой разницы, а в самом ее наличии, ведь Джокер занимал на данный момент времени статус, который легко мог достаться этой женщине или любому другому, если он того захочет. Сколько бы Белла не старалась улыбаться ему, соблазнительно двигать плечами, смеяться над каждой его колкостью, ей пока не удавалось сломать этот холодный неподступный лед. Она пыталась хитрить, задействовать все доступные ей инструменты влияния: хлопала ресницами, играла ямочками на щеках. Брюс сразу обратил на это внимание. Когда она улыбалась, на ее щеках проступали эти обольстительные ямочки — настоящее орудие убийства для сердца мужчины, если уметь им грамотно пользоваться. И она пользовалась. Брюс уделял ее улыбке немного больше внимания, чем другим многим, весьма привлекательным достоинствам. Он помнил, что у Джокера, когда он улыбается, в уголках рта проступают пара складочек, которые были в той же степени обаятельны, но совсем по-другому. Ее улыбка была иной — женской. Она мягкая, призывная, чарующая. Вовсе не то, что Джокер... Каждая его улыбка уникальна и в большинстве случаев напоминает оскал, за которым обязательно последует яростный укус. Именно это и было самым привлекательным: необходимость противостоять, завоевывать, бороться. А эта девушка уже сдалась. Брюс, включив эгоизм, признавал, что именно борьба необходима ему для существования; для того, чтобы чувствовать себя сильнее и увереннее. Женщине будет трудно понять такое — она быстро устанет от подобных отношений. И у этой девушки нет будущего — она, как и другие, останется только одной из многих, кто неудачно попытался произвести впечатление на Брюса Уэйна. Как бы она ни пыталась играть ямочками на щеках, ее попытки заставляли лишь улыбаться — и только. Он слушал ее, общался с остальными приглашенными гостями, старался войти в этот мир, но четче понимал, что хочет сейчас не этого.       — Скоро будет праздничный салют, — воодушевленно произнес Фокс, подойдя к Брюсу и Белле. — Он будет такой силы, что его можно будет увидеть на другой стороне города.       — Это потрясающе, — улыбнулась Белла. — Уже совсем скоро.       К ней подошел ее брат и что-то зашептал на ухо. Брюс задумчиво смотрел перед собой, его лицо было очень напряжено. Люциус, заметив это, вопросительно поднял бровь, вскользь поинтересовавшись:       — Мистер Уэйн, все нормально?       Брюс спустя пару секунд посмотрел на Фокса и улыбнулся:       — Скоро салют, говоришь? Пойду-ка я на улицу, посмотрю. — Он развернулся и быстро отправился к выходу.       Его собеседники только озадаченно проводили его взглядами. Люциус окликнул его один раз, но больше не стал, так как все начали оборачиваться и шептаться между собой. Камеры повернулись к Уэйну, запечатляя каждое его движение. Брюс шел быстрой и уверенной походкой. Он знал, чего хотел, и был окрылен осознанием этого. А перед тем, как оказаться на улице, он увидел лицо Альфреда, выражавшее удивление и раздражение. Они практически не разговаривали с того момента, как Брюс переехал жить в пентхаус. Альфред был в курсе последних событий: как полиция не смогла остановить Джокера, как Бэтмен пропал без следа; и он, Альфред, точно знал, что из этого вытекало. Нельзя назвать смятением его реакцию: это был скорее шок. Когда-то он надеялся, что Уэйн бросил это дело, а сейчас он точно знал, что это вовсе не так. Наоборот, мистер Уэйн встречается с Джокером. Альфред отказывался задумываться над этим дольше минуты и старался не принимать близко к сердцу, однако он волновался за жизнь Брюса, ведь этот псих или сегодня, или завтра может просто сорваться и убить всех кругом, особенно Бэтмена. Альфреда волновало это больше всего, и он намеревался серьезно поговорить об этом с Брюсом после Нового Года, но когда он увидел, как Уэйн покидает вечер, то сразу понял, что это невозможно.       Брюс проигнорировал растерянность гостей, когда сообщил, что покидает их, предложив продолжать веселиться и не скучать. Поздравив всех с наступающим, Брюс уехал. Не глядя на поспешность своего решения, у него было весьма приподнятое настроение — ему нравились эти внезапные авантюры, настигающие его порой также быстро; ему нравилось поступать, как хочется, а не так, как заставляют. Он нисколько не сомневался, что делает все правильно.       Брюс торопился домой к Джокеру; он переживал, что опоздает к полуночи. Ему не просто хотелось встретить следующий год вместе с Джокером, ему необходимо было сделать это. Теперь ему казалось, что он должен был так поступить с самого начала. Его машину сильно заносило на поворотах из-за скользких заснеженных дорог — постоянно приходилось сбавлять скорость, чтобы не вылететь в кювет и не сломать не только машину, но и собственную шею.       Вскоре Брюс добрался до места, и радостное волнение, охватившее его на вечере, постепенно перешло во взволнованную настороженность. Брюс осмотрел дом, но не нашел в нем Джокера. Он бросил взгляд на часы: до Рождества оставалось меньше пятнадцати минут. В доме стояла тишина, и словно одиночество поселилось здесь за этот короткий период времени. Сам дом казался таким холодным и отталкивающим, а вовсе не домашним и уютным, как несколько дней назад, когда Джокер после того, как вдоволь наигрался в снегу, с красными щеками и носом вернулся в дом и, подойдя к Брюсу, сказал ему какую-то милую глупость, сунув в лицо комок снега. Брюса грело это воспоминание, как и некоторые другие, которые можно было бережно хранить до конца жизни. Внезапно такая тоска сжала сердце. Печально было осознавать, что счастье не вечно. То, что он сделал, могло слишком сильно обидеть Джокера и надорвать тонкую нить взаимопонимания, образовавшуюся между ними, когда Брюс объявил, что не сможет быть с ним этой ночью. Как это было глупо и по-детски. Джокер переживал из-за такой ерунды, надулся, сбежал.       Убедившись, что его здесь нет, Брюс решил посмотреть на заднем дворе и подумал, что в случае, если его там не найдет, отправится на поиски в лес. Снег большими, пушистыми хлопьями падал с неба, ухудшая видимость. И без того было очень темно, но тем не менее человека, которого искал Брюс, можно было хорошо разглядеть: он темной фигурой сновал туда-сюда на фоне белого снега. Брюс облегченно вздохнул, когда убедился, что это Джокер. Подойдя ближе, он заметил, как тот лепил снеговиков. Основная их часть была разрушена, и они вполне четко просматривались. Джокер очень тщательно склеивал одного из них и сейчас придавал его ушам характерную форму, которая напоминала Брюсу исключительно Бэтмена. Ночи в последнее время были холодными, а снег ничуть не клейким. И как умудрился Джокер соорудить такую фигуру, Брюс пока что не знал.       Когда он подошел ближе, Джокер услышал за своей спиной захрустевший снег и сразу оглянулся. У Брюса почему-то перехватило дыхание, когда взгляд мужчины напротив упал на него, и он тут же остановился. Он плохо разбирал выражение лица Джокера, ведь оно было такое же белое, как снег вокруг, только глаза — две светящиеся точки. Обескровленные губы Джокера сложились в улыбку, и Брюс услышал знакомый голос старого врага:       — О, Бэтси, ты здесь? А я еще не закончил мастерить для тебя подарочек, думал сделать сюрприз. Закрой глазки и отвернись, тебе не стоит его видеть раньше времени.       Брюс окинул взглядом снеговика — он ничем не был похож на Бэтмена, хотя именно этого добивался Джокер: подобие ушей открыто намекало на его задумку. Брюс перевел взгляд на руки Джокера; они ему показались слишком худыми и костлявыми. Последний странно улыбнулся, и глаза его горели нездоровым огнем. Брюс подошел ближе; Джокер, похоже, до такой степени замерз, что перестал чувствовать холод. Но он все равно улыбался — опасной, на взгляд Брюса, но вроде как дружелюбной улыбкой. Брюс взял его руки в свои и ужаснулся: они были ледяными. Снег, падая на руки Брюса, таял, а на руках Джокера снежинки оставались идеально целыми. Посмотрев на его ладони, Брюс увидел на них крошечные царапины, которые тот, очевидно, получил, пока голыми руками возился в снегу — возможно, весь день. Они были мелкими и едва заметными, но разглядеть их все же было можно. Брюс сглотнул и посмотрел на Джокера разочарованными глазами.       — Тебе не понравился мой подарок? — спросил тот, натянуто улыбаясь и практически не моргая. — О, я все равно не потеряю прыти и обязательно попробую удивить тебя чем-то более ярким, а не этим однотонным комком снега.       Джокер близко наклонялся к Брюсу, нагибал голову и выразительно мимикрировал; его голос был ниже, чем до этого, с нотками стертого безумия. На лице Брюса Джокер видел напряжение, растерянность и недоверие, он сильнее сжал его руки и потер их пальцами, пытаясь согреть. Брюс не хотел догадываться, что еще мог сделать Джокер во время его отсутствия; не хотел осматриваться в поисках следов совершенных им преступлений; не хотел сознаваться себе, что Джокер неминуемо становится похожим на его самого опасного врага. Он ведь замечал за ним изменения: как тот теряет постепенно разум в четырех стенах и превращается в самый неприятный кошмар. Он сильнее сжал его руки в своих, стараясь удержать его — другого человека, которого действительно любил, но которому так ни разу об этом не сказал. Брюс чувствовал, как Джокер готовится кинуться на него, наброситься и разорвать на куски; на него смотрели глаза охотника — сосредоточенные, однако слегка одурманенные жаждой крови. Брюс с болью в сердце не разрывал зрительный контакт.       Вдруг по левую сторону от Джокера высоко в черном небе загремел салют, разрывая опасную тишину. Разноцветные, огненные брызги усыпали полнеба и снова и снова взрывались и искрились. Джокер перевел взгляд на салют, звериная полуулыбка пропала с его губ, а выражение глаз, на удивление, изменилось.       — С Рождеством, — поздравил его Брюс.       Джокер быстро посмотрел на него. Он стал совсем другим, как будто очнулся от дурного сна, и рассеянно высвободил свои руки. Брюс слегка опустил взгляд, а руки его повисли вдоль тела. Джокер помял пальцы и спустя несколько секунд мягко улыбнулся.       — И тебя.       Они молчали. Брюс напряженно следил за ним, рассматривая разноцветные пятна света, падающие на одежду из-за салюта. Джокер старался не смотреть на Брюса, когда сделал пару шагов к нему и осторожно приобнял за шею. Почувствовав руки, обнявшие в ответ, он расслабленно вздохнул и сильнее прижался к Брюсу, уткнувшись носом в шею.       — Все хорошо, — негромко произнес тот, поглаживая спину.       Они стояли так до тех пор, пока салют не затих.       — Пошли в дом, ты весь закоченел, — сказал Брюс.       Джокер отпустил его, и Уэйн заметил в его глазах неподдельную вину. Брюс поспешно решил обратить внимание на снеговика, попробовав расслабить Джокера.       — Неплохо получилось, — протянул он.       Джокер отрицательно покачал головой, опустив глаза на свои руки. Потом он вскинул голову и улыбнулся очень теплой улыбкой:       — В следующий раз я тебя нарисую.       — Я не против, — засмеялся Брюс.       Это было, пожалуй, самое запоминающееся Рождество в жизни обоих. Из-за такого разнообразия эмоций — от ледяного одиночества до восторженности, — которые пришлось пережить, невозможно было остаться равнодушным и хоть что-то забыть. Каждое мгновение запечатлелось в памяти навсегда как все самое лучшее, так и все менее приятное, доставляющее боль и разочарование. Все это теперь осталось в прошлом, а с пришедшем Рождеством родилось что-то совсем другое.