География боли

      Когда автоботы начали активную экспансию, подчиняя нейтральные колонии одну за другой и подавляя очаги восстания десептиконов, Рэтчет забрал Фарму на передовую, оставив Аяконский госпиталь на Фиксита. Для Оптимуса Прайма все автоботы были военными, не важно, при каких обстоятельствах они получили знак, и поэтому Фарму никто не спрашивал. Конечно, решение принимал Рэтчет, прекрасно знавший, какие эмоции вызывает у Фармы перспектива сражаться с десептиконами, но он сказал только: «Ты нужен мне там».       Сначала ему нужен был госпиталь – и он его получил. Затем ему понадобился под рукой лучший хирург Аякона – и он забрал его. Фарма не смог спорить: тяжело доказывать что-то тому, кто тебя даже не слушает.       Он боялся, что станет хуже, но… намного хуже не стало. Они виделись теперь гораздо чаще, и пациентов стало в разы больше, но, если постараться, рутину можно увидеть и в этом.       Рутина прерывалась редко. Невозможно было представить себе ситуацию, в которой Фарма остался бы без работы. Если долго не вылезали десептиконы – парни Прайма были не против полупасить друг друга. По-своему даже забавным было то, что, едва не выдрав (или выдрав) друг другу конечности, боты тащились к Фарме, осторожно минуя дверь в кабинет Рэтчета или его передвижную лабораторию.       Нет, удивительный талант Рэтчета удерживать жизнь в корпусе, от которого почти ничего не осталось, никто не подвергал сомнению. Сколько раз он вытаскивал Оптимуса Прайма и его ближайших офицеров практически из дезактива после сражений. Но в то же время желающих выйти из медблока с непрошеным апгрейдом было не так много. Рэтчет легко мог посчитать, что Бластер должен вмещать больше кассетников. Что Сансторму можно прикрутить еще пару рук. И тогда, чтобы вырваться на свободу, оставалось только отчаянно драться.       В армии автоботов Рэтчет обладал безмерной свободой. Никто не слышал, чтобы Оптимус сказал ему: «Хватит подлавливать Вирла» или «Бросай свои тесты и займись Хойстом». Зато свидетели шепотом пересказывали, как Рэтчет отчитал в очередной раз возвращенного к жизни Прайма, а тот, стиснув зубы, молча полыхал оптикой. А потом ухмыльнулся и пророкотал: «Как скажешь, доктор».       Рэтчета боялись не меньше, чем самого Оптимуса Прайма. Со стороны это могло показаться странным: медик всегда был заботлив и предупредителен, терпеть не мог, когда автоботы калечили друг друга, занимался исследованиями, спасавшими солдатам жизни. Только взгляд оптики, изучавшей твой корпус, будто бесцеремонно сканирующий, слегка настораживал.       Фарма знал: Рэтчет видел вокруг не живых мехов, а совокупность их функций. Детали, системы, прошивка. Все это поддавалось усовершенствованию… И все же Фарма был уверен, что его это не коснется. Они работали бок о бок, и в увлечениях Рэтчета он всегда отмечал восхитительную последовательность, а в идеях – удивительную смелость. Он хотел оставаться рядом, чтобы поражаться результатам его работы: Рэтчет мало делился промежуточными планами, но всегда с гордостью демонстрировал итог.       Фарма был одним из немногих, кто мог всесторонне оценить его проекты, если не единственным.                            В тот день первым ворвался Хаунд. О внезапной стычке с десептиконскими лазутчиками в медблоке уже слышали, но подробностей пока не знали. Хаунд стер энергон с лицевой пластины – тот стремительно проступал снова на краях рваных ран – и просипел поврежденным вокалайзером:       – Рэтчет.       Тот повернулся и коротко окинул его взглядом. Оптика скучающе потускнела: самые обычные повреждения, на них даже жалко тратить время. А через наноклик – осуждающе сверкнула. Судя по вмятинам под грудной броней, Хаунд столкнулся с кем-то врукопашную, а тянущийся за ним розовый след подтверждал предположения о внутренней утечке.       – Я тебя предупреждал, что…       – Сейчас тебе тепленького принесут, – перебил Хаунд, едва шевеля разорванными губами.       – Кого? – Рэтчет нахмурился и одним щелчком запустил тестирующее оборудование, чтобы не тратить на это наноклики позже.       Фарма поманил Хаунда пальцем. По характерному шуму вентиляции можно было сказать, что боец очень торопился сюда. Он знал, что если придет первым и предупредит Рэтчета о некоем более интересном пациенте, шанс оказаться на другой платформе у него больше.       – Джазз встретил дробь фейсплейтом, – бросил Хаунд без особенного сожаления и добавил: – Коррозийную.       – Тебе повезло, значит, – проронил Фарма, стараясь не наступить в лужу топлива, стремительно расползавшуюся под пациентом. Хаунд покачнулся. – А если бы потратил пару кликов, чтобы заблокировать утечку…       – Ты док, ты и разбирайся, – нагло хмыкнул тот, скривился и сплюнул подступивший к горлу энергон. Метил он в белое крыло, но плевок не долетел.       Фарма без предупреждения перевел платформу, о которую Хаунд опирался, в горизонтальное положение. Тот потерял равновесие, ударился спиной об нее и согнулся от боли. Не смертельно, но очень неприятно.       Фарма ограничил двигательные функции и сдвинул панели под честплейтом – когда мех у тебя на ремплатформе, управлять его трансформационными цепями так же легко, как собственными. Хаунду действительно перебило большую часть топливных артерий. По вторичным каналам столько энергона, сколько нужно было для полноценного функционирования, курсировать просто не могло. Чудо, что он добрался на своих двоих, – но чужую выносливость Фарма оценил молча, лишь заставил Хаунда еще раз прочувствовать, как капли топлива шипят на разгоряченных от перегрузок платах.       Тот стиснул денты и не расслабил их даже тогда, когда Фарма наконец-то отключил его нейросеть.       Меньше чем через клик на пороге появился Рикошет. Фарма наблюдал краем глаза, не отрываясь от работы: надо было временно заблокировать три топливных канала, удалить вспоротые шланги и разобраться, какие блоки закоротило окончательно, а какие еще можно оттереть и перезапустить. По характерному шуму резисторов у центрального генератора читалось, что энергосеть убита в шлак.       – Его… у… у него… – услышал Фарма. Рикошету было не свойственно заикаться и путаться в словах. Он всегда говорил быстро, резко, громко. Но не сейчас.       – Я знаю, – быстро ответил Рэтчет, подхватывая корпус Джазза с рук пошатывающегося Рикошета. Фарма обернулся, чтобы на короткий миг увидеть черно-рыжее месиво вместо светлого узкого фейсплейта. Половину шлема снесло начисто.       Джазз, несомненно, был в стазисе, а его дуобот едва держался на ногах. Рикошету досталось меньше: по сути, Фарма не видел ни одного внешнего повреждения. Однако боль, испытываемая родственной искрой, передавалась ему в полном объеме.       Когда Рэтчет освободил ему руки, он прижал их к шлему и согнулся, сдавленно рыча.       – Помочь? – спросил Фарма Рэтчета, следя за тем, как тот укладывает Джазза на платформу. Движения четкие и быстрые – шеф медицинской службы торопится, потому что знает, что смерть подступила к искре Джазза очень близко. А смерть – главный противник Рэтчета, и проигрывать ей тот не собирается.       – Ты пригодишься остальным, – отмахнулся он в ответ.       Коррозийная дробь содержала отравляющий реагент, мгновенно запускающий процесс распадения металла. Если осколки не просто разорвали фейсплейт, а проникли глубоко, то сейчас коррозия грызла уже мозговой модуль. Такие повреждения несут огромный риск не только для жизни, но и для личности меха.       Удалить дробь и погасить распространение коррозии – задача невероятно сложная. Очевидно, Рэтчету не терпелось нырнуть в нее с головой, но Фарма заметил на его лице выражение искренней тревоги. Это забота о пациенте или – как обычно – следствие жгучего интереса ко всем непростым вызовам его талантам?       Фарма поджал губы, кивая.       Вернуться к вывернутым внутренностям Хаунда ему не дали. В Рикошета едва не врезался Санстрикер и гневно возмутился:       – Что, опять очередь? Бросай этого придурка, Фарма…       За его спиной замаячил Клиффджампер. Фарма предположил про себя, что вряд ли снайперу сильно досталось в потасовке посреди автоботской территории. Скорее уж его прислал Прайм – узнать о судьбе обоих своих телохранителей.       В конце концов, если Джазз умрет, Рикошет может это не пережить.       Однако броня Клиффджампера была обожжена, как будто рядом с ним разорвалась ракета, и не одна. Не менее удивительным было и то, что Санстрикер – который обычно лез к Фарме с любой царапиной на покрытии – придерживал сейчас почти отвалившуюся руку и едва двигался, поскольку чей-то мощный удар выбил ему бедренный сустав.       – Бросай придурка, – подтвердил Клиффджампер. – Там Инферно подорвался и Блюстрика задел.       – В регенерационную камеру, – распорядился Фарма сквозь денты.       Клиффджампер, шлак его дери, пришел – и сразу раскомандовался. Праймово расположение многим резьбу срывало: оптикой мигнуть не успеешь, как всем и каждому указываешь, что делать, просто потому что можешь. Но Фарма никогда не метался по медблоку от пациента к пациенту, даже если они очень громко требовали внимания. А те, кто делал это на удивительно болезненных частотах звука, обычно получали блокировку вокалайзера первыми.       Фарма и без них представлял себе, кем и когда займется, так что «очередь» формировалась не перед медблоком, а в его голове.       Если Клиффджампер говорит «подорвался» об Инферно, то речь идет, скорее всего, об отдельных кусочках одного бота, в одном из которых чудом уцелела искра. Быстро осмотреть его уже не выйдет, а вот Хаунд уже вскрыт, но еще не подключен к внешнему питанию.       Даже мех с дегенеративным процессором может положить другого меха в регенерационную камеру, чтобы Фарма занялся им, когда засунет в Хаунда хотя бы пару целых шлангов.       – Рэтчет, пожалуйста, – никто никогда не слышал, чтобы голос Рикошета был таким глухим. Чтобы он так нервничал. Он подошел к платформе и едва не упал на колени рядом с ней. – Будь с ним…       Было непривычно, даже странно видеть Рикошета подавленным и растерянным. Он был из тех ботов, кого Прайм особенно охотно держал поближе. Безумным маньяком, дрожащим от предвкушения пролитого энергона. Но – оказывается – только до той поры, пока его дуоботу не разрывали башку.       – Я о нем позабочусь, – мягко ответил Рэтчет, взял Рикошета за плечо и отвел в сторону. – Можешь побыть здесь. Все, кто не умирают прямо сейчас, – резче сказал он, оборачиваясь к двери, – вон!       Рэтчет всегда был против присутствия посторонних в медблоке. Первый раз Фарма видел, чтобы кресло в углу оказалось кем-то занято. Пока Санстрикер, шипя, хромал обратно, Рикошет добрался до сидения и рухнул на него, продолжая сжимать голову. Царапая ее с той стороны, где у Джазза был изорван фейсплейт.       – Что случилось? – спросил Фарма у Хаунда, подключая тестирующее оборудование к его медпанели. – Самоубийственная атака?       – Коны подстроили покушение, – не слишком охотно ответил тот. Хотя он и не чувствовал боли из-за того, что в этот момент лишался трети своих систем, особого удовольствия от онлайна тоже не испытывал.       В том, чтобы заставлять пациента осознавать происходящие с его корпусом изменения, был определенный шарм. Фарма смог оценить его, только оставив практику в госпитале.       – Покушение? – переспросил он.       – Ага. Их агент носил наш знак, причем шлак знает сколько времени. А сегодня ему почти удалось добраться до Прайма.       Автоботы захватили Колдоон IV несколько циклов назад. Их позиция здесь была прочной, а о десептиконах и слуху не было. Местное сопротивление было подавлено не полностью, но сложно представить, что его представители могли пробраться глубоко на территорию автоботов. Даже спевшись с десептиконами. А самоубийственные удары в спину и вовсе не имели ничего общего с тактикой алознаковых.       – Не похоже на конов, – Фарма обернулся на сжавшегося в кресле Рикошета. Тот тихонько подвывал.       – Мегатрон добряк, а не дурак, – отрезал Хаунд, скалясь.       Это имело смысл. Убить Оптимуса Прайма – значит не просто обезглавить автоботов. Фарма знал, потеряв лидера, они погрязнут во взаимных стычках, их легко будет разбить. Мысль об убийстве вряд ли нравилась лидеру десептиконов, но не понимать выгоду спланированного покушения он не мог.       Убей одного – и освободи Кибертрон. И кто знает, сколько еще планет, подобных этой.       Но – нет. Фарма не понимал, как Прайму удалось так привязать к себе своих телохранителей, что они действительно готовы были сдохнуть ради него. Однако он сделал это, и они, очевидно, приняли удар на себя.       Интересно, как сильно пострадают Праул, Ред Алерт, Бластер – за то, что не раскрыли кона в их рядах? За то, что позволили врагу подобраться так близко? Фарма предвидел, что последние двое перекочуют в медблок следом за Джаззом.       Первому, скорее всего, придется озаботиться лишь новым корпусом для клона.       – Ты удивишься, когда узнаешь, кем был тот болт, который нас предал, – добавил Хаунд, провожая взглядом пучок собственных проводов.       – И? – без особого интереса спросил Фарма.       То, что ответил Хаунд, вполне объясняло, как один неудавшийся убийца смог заполнить целый медблок. Он сказал: «Оверлорд».                            – Кто остался? – Фарма закрыл за собой дверь, приглушая тонкий вопль оттуда.       – Ранены еще Смоукскрин, Джекпот и Кап.       – Кап?!       – Можешь себе представить, – Праул сверился с датападом. – Но он считает себя здоровым, пока в состоянии грызть сай-гару, поэтому его можно исключить из списка нуждающихся в помощи.       Что ж, никто его силком в медблок не волочит.       Праул выглядел возмутительно целым для автобота, который подвел своими действиями, а скорее, бездействием, Оптимуса Прайма. Но Фарма и не сомневался, что от какого-то другого клона вездесущего тактика осталось только пятно энергона.       Как от Репэйра когда-то.       Прайма нельзя назвать отходчивым. И в то же время разгребать итоги диверсии кто-то должен был. И кто, если не Праул? Правда, то, что он лично пришел в медблок, было редким проявлением внимания. Вернее, не совсем лично, но все же – прислал одну из своих драгоценных копий, а не связался удаленно.       Потери автоботов от столкновения с одним трансформером оказались невероятно велики. Дезактивов было больше, чем раненых.       – Хаунд сказал, что Оптимус сам… сражался с Оверлордом.       – Да. Но он дождется, когда освободится Рэтчет, – пальцы клона дрогнули на датападе, и Фарма мельком удивился непривычной эмоциональности. – Я обещал сказать ему, как скоро Джазз вернется в онлайн.       Удивительно, что Оптимус Прайм способен о ком-то беспокоиться. Вот в том, что лидер автоботов способен ждать, Фарма не сомневался. Если даже он ранен, он все равно предпочтет Рэтчета другим врачам, для него подпустить кого-то к своему корпусу – будто бы возмутительное нарушение безопасности. С другой стороны, вот, Оверлорда он подпустил. Мощный воин, воплощенная в одном мехе невероятная энергия разрушения, просто… фантастическая сила искры. И – десептикон, как оказалось.       Интересно, что заставило Мегатрона раскрыть своего агента сейчас? Как ему удалось подготовить его, сделать его таким привлекательным для фиолетового знака, желанным бойцом в рядах армии автоботов, и убедить совершить столь… самоубийственный акт?       Фарма тряхнул головой. Нет, не интересно. Он не будет расспрашивать Праула об этом, и не из тактичности. Какая разница, что стало с Оверлордом? Главное, что безжалостная машина армии Прайма по-прежнему функционирует, а не разваливается на части. Мир не рушится, хотя… возможно, был на клик от этого.       – Джазз уже онлайн, – ответил он. – Пока я не могу сказать больше.       – Когда Рэтчет освободится, пусть свяжется с Оптимусом, – корпус Праула вдруг задрожал, серво свело судорогой, датапад выпал из пальцев.       Фарма замер, наблюдая за тем, как искрят провода под запрокинутым шлемом. Из раскрывшегося рта потекла струйка энергона.       «Нет, – подумал Фарма, отстраненно размышляя, нужно ли пытаться поддержать клона. – Прайм с ним не закончил».       Когда контроль вернулся к Праулу, тот предпочел сделать вид, что ничего не произошло. Эхо боли, докатившееся до него, как до Рикошета – страдания Джазза, растаяло. Он молча подобрал датапад и ровным тоном сообщил:       – Смоукскрин у себя. Можешь вызвать, когда у тебя будет время. Джекпот пока не транспортабелен, просто имей его в виду.       – Что с ним?       – Персептор хотел осмотреть его повреждения. Возможно, вмешательство врачей не понадобится, – добавил Праул, уходя.       Фарма перевел дух. Прошло двадцать с половиной часов с тех пор, как Рэтчет начал работать над Джаззом. За это время Фарма успел помочь паре десяткам ботов, и еще десяток отправить на подзарядку, поскольку прожить с развороченной броней день-другой можно, а вот без регуляторов давления – уже нет.       Он не чувствовал усталости – в такие моменты работа затягивала его, не оставляла в процессоре места для посторонних эмоций. Но Фарма прекрасно знал, что есть еще физическая усталость. И даже очень хорошие руки – его руки – ей подвластны.       Санстрикер – последний, кого он подлатает сегодня. Инферно подключен к системам искусственной поддержки жизни, его искра получает достаточно энергии, а к восстановлению корпуса можно приступить в любой момент. Остальные уже отправились по платформам.       Еще надо проверить дезактивы. Возможно, остались пригодные для трансплантации части. Мало кто становится совсем бесполезным после смерти.       Двадцать с половиной часов. Четыре часа назад Рэтчет закончил удалять осколки и отчищать металл от частиц заряженной ржавчины. Полтора часа назад он при очередном тестовом прогоне заставил Джазза активировать визор. Стеклопластик только с одной стороны тускло отражал голубой свет. С другой под разбитым визором мигал поврежденный оптосенсор.       Когда Джазз захрипел, Фарма сначала не поверил в происходящее. Рэтчет продолжал сосредоточенно собирать связи в его голове заново, не обратив на звук никакого внимания. Нейросеть пациента не могла активироваться сама собой, и Фарма ожидал, что хрип – остаточная реакция, призрак активированной, но не выполненной программы – исчезнет. Но еще через несколько кликов Джазз начал метаться по платформе, и Рэтчет привычно застегнул энергозамки на запястьях, щиколотках и груди.       Рикошет заорал и сильнее сдавил голову руками. Рэтчет бросил на него осуждающий взгляд, а потом смягчился.       – Видишь, твой брат жив. Я его не упущу, Рикошет.       Джазз не мог осознавать, что с ним происходит. Фарма не следил за ходом операции, ему хватало своих пациентов, но никакое повреждение мозгового модуля не проходит даром. На восстановление цепей и связей уходят циклы.       Но боль он чувствовал. Осознавал каждое касание пинцета или скальпеля к контактам в голове. Хрип постепенно становился все громче, а Рикошет трясся в кресле, сжимая кулаки. Энергон шел через верхний шлюз, подтекал изо рта и носа.       Вернувшись после разговора с Праулом, Фарма услышал уже полноценный вибрирующий крик. Голова Джазза была надежно зафиксирована, но он вполне мог дергать ногами. Пальцы скребли по платформе, вжимаясь настолько сильно, что Джазз вполне мог искалечить себе руки.       Рикошет сидел, низко наклонив голову, и молчал. Присмотревшись, Фарма заметил, что он затолкал кулак в рот и теперь давился криком, впиваясь отточенными клыками в собственные пальцы. В мигающей рыжей оптике не было и грамма осознанности, она беспорядочно мерцала.       Чуть в стороне, вытянувшись в струнку, сидел Санстрикер, крепко сжав здоровой рукой край платформы. То, что он в ужасе от увиденного, было ясно с первого взгляда. Ему, должно быть, особенно жутко представлять себя на месте обоих: и Джазза, и Рикошета. У него ведь тоже есть брат. Санстрикер, должно быть, благодарит Праймуса за то, что Мегатрон слишком благороден, чтобы превратить перешедшего на сторону десептиконов Сайдсвайпа в инструмент влияния. Пытаешь одного – страдают двое.       Как Санстрикер убедил Прайма не поступать так с ним? Не использовать эмпатическую связь и единство искры, чтобы добраться до предателя?       В это Фарма тоже не желал вникать. Когда автоботы – не его пациенты, все, что происходит за пределами медблока, его не касается.       Одно точно: сейчас происходило нечто, от чего Фарме и самому было не по себе. О склонности Рэтчета испытывать мехов на прочность он прекрасно знал, но такой эксперимент сверхъестественно жесток и, более того, иррационален. Ведь чем больше перегрузок испытывает Джазз, тем меньше шансов, что его нейросеть переживет удар. Неужели ржавчины, проедающей мозговой модуль, недостаточно?       Он сделал то, чего никогда раньше не делал. Вмешался. Подошел, остановился напротив Рэтчета и впервые увидел, сколько в миниатюрном магнитном поле, встроенном в столик рядом с платформой, проржавевших частиц брони, дроби и поврежденных микроэлементов, которые Рэтчет извлек за эти часы. Фантастически тонкая работа, учитывая, что каждое прикосновение к этой рже провоцирует новую волну коррозии.       – Во имя Адаптуса, Рэтчет, почему ты не отключишь нейросеть? – тихо спросил он.       Рэтчет удивленно взглянул на него. Рикошет заметил их разговор – пустой взгляд загорелся чем-то, до такой жути напоминающим надежду, что Фарме стало не по себе.       – Ты не вовремя решил обсудить мои методы, – заметил он.       – Я не считаю, что Джазз способен справиться с такими нагрузками.       – Посмотри, пожалуйста, на показатели, – вздохнул Рэтчет недовольно. – Он был на клик от дезактива, пока я не вернул его в онлайн.       Фарма, осмелев, немного развернул монитор. Рэтчет был прав: пульсация искры, совместимая с жизнедеятельностью, возобновилась только после всплеска в нейросети, которым Рэтчет включил Джазза вопреки всякому здравому смыслу.       На его месте Фарма никогда не стал бы так поступать. По своему опыту, по миллионам лет опыта кибертронской медицины, он оставил бы искусственное поддержание стазиса, пока не закончил работать с мозговым модулем, а выход пациента в онлайн сопроводил бы отключением всех болевых центров.       Должно быть, окажись Джазз на соседнем столе, он был бы чист от ржавчины – возможно, Фарма справился бы даже быстрее Рэтчета, в работе с мелкими деталями ему равных не было, но в лучшем случае – в точке прерывания. В худшем – мертв.       Рэтчет позволял Джаззу бороться с угасанием самостоятельно, подстегивая его нейросеть и не давая отключиться. Фарма предположил было, что износ энергосети будет фатальным, но заметил, что Рэтчет активировал дополнительные предохранители. Пока он контролирует их, для Джазза риска перегореть почти нет, несмотря на весь этот… ужас.       – Ты держишь его на пределе, – наконец, вымолвил Фарма. – На самом острие боли. Ты можешь ослабить чувствительность без риска отключения. Ты же… ты же режешь его мозговой модуль, Рэтчет!       – Как ты не понимаешь? – проворчал Рэтчет, заглядывая в расчищенную брешь в голове пациента. Его будто не отвлекало истерическое моргание оптики. – Жизнь. Так она звучит. Это ее ты слышишь. Его крик – его жизнь. Так происходит борьба, Фарма. Тот, кто хочет жить, кричит, – он понизил голос. Глухо и заботливо спросил у непроизвольно вскидывающегося на платформе Джазза: – Ты ведь хочешь?       Тот едва ли понимал речь. И уж точно не мог ответить. Вместо него откликнулся Рикошет:       – Рэтчет, пожалуйста… – выдавил он.       Он изодрал губы клыками и, залитый собственным энергоном, сам напоминал нуждающегося в госпитализации пациента.       – Я помогаю ему, – Рэтчет вздохнул. – Он кричит, потому что хочет жить. И только.       – А Рикошет? – спросил Фарма негромко.       – Удивительный феномен, правда? Разделенная искра. Уверен, что стойкость Рикошета оказывает положительное влияние. Вместе они точно справятся. Я давно знаю их, Фарма, они выносливые парни. А теперь, пожалуйста, – он нахмурился, – не отвлекай меня.       Фарма пожал плечами и отвернулся. Он удостоверился, что Рэтчету удалось невозможное, но по-прежнему сомневался, что это вернет Джазза… по-настоящему.       Он вернулся к Санстрикеру, обошел его, чтобы не мешать наблюдать, и осветил разорванный наплечник. Рука держалась на паре кабелей, не больше.       – Сколько ждать можно? – поморщился Санстрикер, зло сверкая взглядом на Фарму.       Тот медленно наклонился к нему, положив руку на поврежденное плечо, заставив пациента зашипеть, и прошептал в смятый, но действующий аудиодатчик:       – Хочешь покричать?       Санстрикер испуганно дернулся в сторону. Долю клика его фейсплейт выражал ужас.       Рэтчет ласково улыбнулся новому хрипу Джазза. Фарма скрипнул дентами, признаваясь себе: в его действиях было что-то завораживающее.       Отталкивающее.       Притягивающее.       Аморальное – целиком и полностью.                            Фарма, прислонившись к стене, протирал пальцы. Сначала – обработать универсальным очищающим спреем, потом – тщательно протереть каждый сегмент, проверяя работу суставов. И только затем нанести дезинфицирующее покрытие.       Из операционной со вчерашнего вечера больше не слышалось криков. Джазз подвис между онлайном и оффлайном, но силы напрягать вокалайзер истощились. Он пытался биться головой о платформу, но ничего не выходило. Временная броня, прикрывающая голову, и аккуратно вырезанные из фейсплейта зараженные участки сделали его неузнаваемым. Оптику тоже рано было менять. Теперь придется ждать относительной стабильности.       Рэтчет разрешил Рикошету остаться, когда закончил восстанавливать модуль, и с тех пор тот стоял на коленях у платформы, упираясь в нее лбом. Чего Фарма действительно не ожидал, так это что напоследок Рикошет прохрипит Рэтчету «спасибо», а тот, наклонившись, сотрет ветошью энергон с его лица. «Я не позволил бы вам умереть, ты знаешь».       Фантастически. Фантастически… неправильно. Относительно феномена связи дуоботов наука четко говорит совсем немного. Но Рэтчет с такой уверенностью творил то, что он творил, будто точно знал: Рикошет послужит якорем для Джазза. Не даст тому замкнуться на боли или потушить собственную искру.       Дверь приоткрылась.       – Ты отлично поработал вчера, – Рэтчет прошел мимо, в сухую чистку. Фарма проводил его взглядом. Кажется, ночь он провел у Оптимуса Прайма.       – Ты тоже… Ты вообще перезаряжался? – Рэтчет кивнул. Фарма прыснул очиститель на правую ладонь и неуверенно произнес: – Прости, что помешал тебе.       – Ничего страшного, – отозвался Рэтчет, и шум пара, который обрабатывал его корпус, лишил Фарму возможности ответить.       Он настолько ушел в себя, нанося дезинфектор, что удивился, когда красные ладони вдруг накрыли его руки. Рэтчет слегка сдавил их и улыбнулся.       – Тебе ведь нравится эта идея.       – А?       Он подался вперед, прижимая Фарму к стене.       – Ты живешь, пока можешь кричать. Ты кричишь за секунду до перезагрузки, за мгновение до того, как перед тобой разорвется граната… потому что это помогает тебе удостовериться, что ты жив. Потому что хочешь жить и дальше       Он говорил – и выдыхал теплый воздух прямо в шейные кабели. Слова звучали вкрадчиво, тихо. Фарма аккуратно высвободил руки, усмехнулся пустой работе и потянулся к колесам за спиной Рэтчета. Провернул их немного.       – Самая непрактичная мысль, которую я от тебя слышал.       – По-твоему, я не знаю меры?       – По-моему, ты… увлекаешься, – Фарма попытался привлечь его ближе, чтобы оборвать разговор чем-нибудь более приятным, но не вышло. Только колеса повернулись еще на пол-оборота. – Но я не хочу критиковать твои методы, Рэтчет. Правда.       – Вряд ли ты помнишь, – Рэтчет прищурился, – никто не помнит, как правило. Но ты кричал, когда появился, когда искра дала сформировавшемуся телу жизнь. Пустила ток. Впитала первые капли топлива.       – Холодной сборки – тоже кричат, – прошептал Фарма почему-то.       – Да. Кричали, когда появились из черноты. Вынырнули из холода, из пустоты. Тишины. Нас выковало тепло Вектора Сигма, а их – смелость лучших из нашей расы. Все кричали – и никто не помнит.       Четкость, уверенность, с которой говорил Рэтчет, пугала. Он провел ладонями от узкой талии Фармы вверх и чуть надавил на стеклопластик кокпита.       – Но помнят системы. Помнит искра, – он нахмурил надлинзовые щитки и качнул головой. – Нам ведь так этого не хватает, Фарма. Крика. Осознания. Связи с собственной искрой, которую мы почти не слышим…       – И ты вытягиваешь крик из своих пациентов силой? – попытался Фарма пошутить. Рэтчет ответил серьезно:       – Я дарю жизнь.       – Ах! – иронично улыбнулся Фарма.       Рэтчет поджал губы. Оптика сверкнула ярче, и он повторил, отстраняясь:       – Да, я дарю им жизнь, и даже больше. Они становятся совершенней. Прочувствуют жар жизни собственными цепями. Это прекрасно.       – Это метафизика, Рэтчет. Ты имеешь… имеешь полное право так думать, но я предпочту оперировать по старинке.       Фарма почувствовал себя неуютно под его пристальным взглядом. То, что происходило полклика назад, могло из теоретического диспута перетечь в близость. Фарма даже охотно отвлекся бы от списка раненых, которых предстояло повторно осмотреть, да и Рэтчету разрядка не помешала бы.       Но то, как повернулся разговор, перечеркнуло все возбуждение.       – Ты лучший хирург, чем я, – Рэтчет отвернулся к столу. – Лучший из всех, кого я знаю.       – Зачем ты это говоришь? – скривился Фарма. – Мы ничего не делим. Я просто не согласен – и все.       Рэтчет не ответил, и Фарма пожал плечами, отворачиваясь. Что ж, будет больше времени для Инферно – тот лежал в регенерационной камере уже не по кусочкам, но все еще в шаге от дезактива.       Он даже не успел осознать, что его вырубило.                            Он не сразу понял, что именно не так. Что-то беспокоило его, вызывало досадное напряжение в нейросети, выдавало ошибки на фоне, но определить источник помех Фарма пока не мог.       Зато он обнаружил себя стоящим на коленях, зажатым между ног Рэтчета. Руки свободно лежали на подлокотниках кресла. Откинувшись назад и удерживая Фарму коленями, Рэтчет читал датапад, лениво проматывая текст большим пальцем. Когда Фарма поднял голову, тяжесть с бедра исчезла, и он отвлекся.       – Извини за электрошок, – сказал он, откладывая чтение.       «Ты с ума сошел!» – собирался воскликнуть Фарма. Но сформировавшаяся реплика – он даже четко прочувствовал тон, с которым предъявит Рэтчету претензии – так и не сорвалась с глоссы.       «Что ты сделал?»       Рэтчет улыбнулся и поерзал, задевая ступнями опущенные крылья Фармы.       Тот прогнал экстренное сканирование и обнаружил досадную, пусть и не болезненную, помеху: блокиратор на вокалайзере. Нечто противоестественное, чужеродное в обычно плотно уложенных кабелях. Он не сомневался ни секунды – потянулся к горлу, собираясь протолкнуть пальцы в сплетение проводов и отключить эту штуку, но Рэтчет перехватил его кисть и потянул на себя.       – Я вдруг понял, как могу показать тебе… что я имел в виду.       Хватка была крепкой, колени тоже сжались.       Фарма сверкнул оптикой и шевельнул губами, требуя немедленно извлечь блокиратор, но – разумеется – не раздалось ни звука. Тогда он попытался вырваться, но не вышло. Рэтчет поддел ногами ступни Фармы, дернул их в разные стороны, заставляя разъехаться, и тот сполз ниже. Теперь он почти висел на его коленях.       – Не беспокойся, я ничего не повредил. Я бы не поступил так с тобой, – голос упал, но разлитое в нем предвкушение заставило Фарму на клик вспомнить о том, что представления Рэтчета о «навредить» сильно отличаются от его собственных.       Рэтчет заулыбался, наблюдая за тем, как Фарма невольно пытается сказать что-то, хотя знает, что не сможет. Он прижал ладони Фармы к собственным бедрам и добавил:       – Не пытайся убрать блокиратор. Я ведь не хочу ссориться.       Фарма гневно уставился на него. Ноги, пойманные в плен, и упирающиеся в пол крылья не давали ему двигаться без риска что-нибудь себе сломать. Рэтчет легко его удерживал, и… не было никакого шанса сказать ему: «Когда кто-то не хочет ссориться, он не ломает другому вокалайзер».       Слабое магнитное поле накрыло порты, будоража сенсоры. Фарма дернулся: обеспокоенный дискомфортом, он упустил из виду, что его интерфейс-панель открыта, и даже не почувствовал стимулирующую накладку на портах, пока та не активировалась.       Он что, собирается… Фарма знал, что услышал бы собственный стон сейчас, если бы не блокиратор. Мощность нарастала, и он ерзал, пытаясь поджать ноги, а Рэтчет мешал, удерживая их разведенными.       «Я не хочу!» – хотел бы сказать Фарма сейчас. И говорил – взглядом, когда не задевал шлемом белый металл перед собой, не в силах сопротивляться стимуляции.       Он действительно не хотел. Нет, было не больно, но – унизительно, и странно, и…       Рэтчет гладил его пальцы, вжимая их в стык бедренной и паховой брони почти до боли. Фарма стиснул денты, а когда мощность равномерной пульсации подскочила на порядок, вцепился в мощные изогнутые пластины. Его панель будто выворачивало наизнанку. Температура внутри росла, и Фарма уже не был уверен, хочет он сорвать стимулятор или, наоборот, сильнее прижать его к портам. Он в любом случае ничего не мог сделать, только вздрагивать, напрягать бедренные суставы в попытке немного приподняться и закусывать губу.       – Тишина мешает, правда? – спросил Рэтчет.       Тишиной это сложно было назвать. Фарма слышал лязг собственных деталей о ноги Рэтчета, и скрежет, с которым пытался высвободить руки, и ритмичное попискивание приборов на заднем плане. И самого Рэтчета, конечно. Возмутительно спокойного.       Когда температура достигла пороговой метки, хладагент прыснул на раскаленные платы. Фарма выгнулся, когда жар внутри столкнулся с холодом. Он даже услышал шипение, как будто аудиодатчики стали чувствительней. Или просто раньше он никогда не сдерживался, всегда стонал в голос…       – Ты хотел бы сосредоточиться на удовольствии, но не можешь, – подтвердил Рэтчет, отпуская кисти, но подаваясь вперед и перекладывая руки на плечи. Фарма скривился.       «Кто виноват, что не могу?»       Он ведь был не против, до того как Рэтчет его вырубил! Он ведь хотел… зачем нужно было лезть в его вокалайзер, ставить его на колени?       Мучительно медленно ползли капли просочившейся смазки, щекоча датчики и распаляя интерфейс-системы. Рэтчет обхватил левой ладонью его подбородок, протолкнул пальцы под шлем, стискивая фейсплейт, и потянул на себя сильнее. Фарма зарычал бы, если бы мог – это «если бы» билось в процессоре особенно ярко.       – От тебя невозможно оторваться, – вдруг прошептал Рэтчет, дотягиваясь большим пальцем до криво приоткрытых губ. – Ты невероятно… красив.       Несмотря на то, как отчаянно Фарма ерзал, надеясь хоть как-нибудь зажать интерфейс-панель, он все же отчаянно ждал, когда Рэтчет отвлечется. И вот он отвлекся.       Фарма ударил обеими руками, заставляя его ослабить давление на раздвинутые ноги. Рванулся назад, рискуя не то оторвать Рэтчету пальцы, не то содрать оплетку со своих кабелей и расцарапать фейсплейт. Фарма утянул его за собой с кресла, но все же освободился – ненадолго.       Так некстати – или так продуманно – вспыхнула с новой силой магнитная стимуляция. Вспышки поля были короткими, мощными и бессистемными, серво невольно подкосились, и Фарма рухнул на бок, подтягивая одну руку к горлу, а другую проталкивая между ног. Пальцы прижались к стимулирующей накладке, магнитное поле вдавило их в порты, контактный гель брызнул на бедра горячими каплями, но еще один стон так и остался следом в программе.       Рэтчет в тот же миг оказался рядом. Сориентировался он быстро: навалился на крыло, прижимая Фарму к полу, дернул за руку, почти вбил колено между ног, высекая искры из готовых к коннекту портов, и обхватил Фарму поперек корпуса, чтобы помешать добраться до блокиратора.       Фарма протестующе затрясся. Ему нужно подключение, подключение, или он сгорит! И он должен вытащить эту штуку, она давит, мешает, не дает ему…       Пальцы царапали колено Рэтчета, тщетно пытаясь протиснуться и сбросить электричество на жаждущие этого порты. А тот навалился на Фарму, сминая одну его руку в своем широком кулаке, а другую заламывая назад. Теперь Фарма снова не мог пошевелиться, только дергал бедрами и бился шлемом о шлем Рэтчета.       – Ш-ш-ш, – услышал он, – ты же понимаешь, что это иррациональное желание, правда? Блокиратор не мешает твоему корпусу воспринимать стимуляцию как ласку, – Рэтчет сильнее вдавил колено. Фарма ерзал, сдирая покрытие о шершавый металл, и мысленно умолял его закончить пытку. – Обычно тебе нравится это, ты ведь понимаешь?       Волнение клокотало в нейросети. Сейчас ему «не нравится» насилие! А вовсе не давление на…       Ох.       Фарма хотел бы всхлипнуть сейчас, ну или заорать на Рэтчета… но тот подключился к нему, замкнул изнывающие контуры и принял первый откат с негромким стоном.       Он мог стонать. Фарма – только бесшумно открывать рот.       Рэтчет перехватил его кисть у основания и почти насильно затолкал пальцы ему же в горло. Фарма замотал головой. Процессор отправлял вокалайзеру команды на активацию снова и снова, но в итоге не прозвучало даже мычания. Фарма уперся глоссой в собственные пальцы и невольно скользнул по ним. Стиснул, когда мощный всплеск энергии заставил натянуться каждый кабель внутри.       Горячие волны расходились по телу, отдаваясь в каждом контакте, жаля уколами электричества от паха до самого затылка. Блокиратор пульсировал в горле. Фарма в мучительном молчании поддавался рукам, сминающим его крылья, бедра, честплейт: чем сильнее становилась стимуляция датчиков давления, тем быстрее захватывали контроль интерфейс-протоколы. Через клик он заглатывал пальцы так жадно, будто мог дотянуться до вокалайзера изнутри. Рэтчет накручивал обороты, и Фарма послушно извивался, давясь тишиной и раскидывая ноги. Скрутка туго свернулась от возбуждения, но Рэтчет ее не трогал – он прижимался сзади, и только.       Фарма попросил бы его взяться за нее сейчас, осторожно, но сильно – как он умел. Попросил бы принять ладонью накопленный заряд, сдавить чувствительные провода, зажать штекеры пальцами – обычно это сводило с ума… но – он не мог попросить. Вторую руку Рэтчет так и не отпустил. Фарма отчаянно вертелся, и его джампер бил электричеством по его же пластинам. Изоляция тушила заряд, удары контактных игл о металл отзывались болью, но все же Фарма закусывал пальцы все сильнее.       – Ты активировал передающую систему. Моего участия тебе не хватает?       Рэтчет не экономил напряжение. Фарма наверняка давно бы перегрузился, если бы не мучительное, отвлекающее, зудящее ощущение недостачи.       – Или тебе не хватает чего-то другого?       Рэтчет запустил пальцы в основание джампера, раздвигая провода и касаясь раскаленных узлов под ними.       Перегрузка была болезненно короткой, а собственное молчание – таким же мучительно скрутившим горло.       – Хотел бы ты кричать сейчас? – услышал Фарма, выгибаясь до хруста в суставах. Казалось, его вот-вот вывернет наизнанку. Рэтчет забил уже все разъемы внутри основного порта, оставшиеся кабели продирались дальше. Каждое соединение – словно маленький взрыв внутри, позволяющий отдать немного напряжения… и принять гораздо больше.       «Пожалуйста!»       – Тебе не хватает звука собственного голоса. Ты привязан к нему. Когда ты кричишь от удовольствия, это – само по себе удовольствие, правда?       «Рэтчет, я убью тебя-а-а-ах…»       – Крик – часть твоего самоосознания. Так ты убеждаешься, что жив. Что это ты. Ты чувствуешь себя, Фарма? Себя, как меня сейчас?       Он почти перестал давить на крыло. Фарма воспользовался этим, чтобы перевернуться на живот и подтянуть колени. Эта поза была привычной для них обоих, и Рэтчет – как обычно – слегка наклонился, честплейтом давя на турбины.       Но все было не как обычно.       Ладонь легла на горло.       Фарма уперся локтями в пол и попытался наклонить голову, но – не вышло. Он представил: сейчас Рэтчет следит за тем, как он облизывает собственные пальцы. Как перехватывает руку Рэтчета, дразняще подергивающую провода на шее, и каждый раз теряет равновесие, чтобы потом попытаться снова.       А возможно, перехватившая контроль над большинством процессов интерфейс-система уже его ввела в то рассеянное состояние, когда памяти хватает только на то, чтобы шарить руками по телу партнера.       Немой, купированный крик действительно мучил его. Фарма вжался горлом в ладонь, и Рэтчет осторожно нащупал пальцами блокиратор под рядами проводов.       – А… так? – блокировка слетела, и Фарма едва не оглох от собственного крика. Вопль, вмещающий в себе злость и удовольствие разом, зазвенел в аудиодатчиках и отозвался дрожью во всем корпусе. – Чувствуешь?..       «Ты шлаков псих!» – должен был крикнуть Фарма, но, измученный ожиданием, выдохнул только:       – Да! Да, да…       Он выдернул руку изо рта, чтобы кричать вдоволь. Кричать что угодно. Наконец-то каждый всплеск можно было отметить голосом. Это и правда было сродни наслаждению.       Рэтчет, продолжая сдавливать горло, лег на Фарму всем корпусом, потянулся вперед и захватил губами влажные от контактного геля фиолетовые пальцы. Электрическое напряжение пробежало по ним вместе с чужой глоссой, решительно раздвинувшей нижние фаланги и добравшейся до ребристых креплений.       Все предохранители, включая резервные, наконец-то окончательно слетели.                            Фарма упирался лбом в пол. Он подтянул колени, стиснул их и тяжело вентилировал, переживая последние клики снова и снова – и чудом сдерживаясь, чтобы не стонать. Еще никогда онлайн после интерфейса не был таким нежеланным. Неловким. Фарма был растерян, разъярен и совершенно измотан. Он хотел разорвать Рэтчета на части и в то же время боялся встретиться с ним взглядом.       Как Рэтчет мог так унизить его?! Безжалостно, и грязно, и совершенно… безумно? Бессмысленно? Зачем?       А тот, кажется, отправился проверять пищащую аппаратуру, требовавшую его внимания все то время, которое он уделял Фарме. Звук сервоприводов и тяжелых шагов отдавался в аудиодатчиках – Фарма прислушивался сквозь шум собственных кулеров и мечтал, чтобы Рэтчет просто исчез. Сейчас же. Немедленно. Пока Фарма все равно не сможет ничего с ним сделать…       Да и после – что он сможет?       Топливную магистраль в горле, освобожденную от давления извне, пусть и не сильного, слегка сводило. Приподняв голову, Фарма разглаживал кабели, приводя их в порядок, и массажировал энергопровод, растирая и пытаясь избавиться от ощущения дискомфорта. Но трубка все равно сокращалась, а вокалайзер сопровождал выход воздуха непроизвольным хриплым кашлем. Как будто блокиратор еще был внутри.       – Я пережал что-то? – Рэтчет подошел и наклонился было, но Фарма отшатнулся, закрывая рукой горло.       – Не прикасайся! – огрызнулся он.       – Как хочешь, – покладисто согласился Рэтчет. – Но скажи, если не справишься сам.       – Праймус! – Фарма действительно не понимал, как этот диалог вообще может происходить сейчас. Нужно, шлак забери, заставить его заплатить!       В глубине процессора аварийным сигналом помаргивала растерянность. Несмотря на все странности старшего медика автоботов, Фарма считал его другом. Они работали вместе, хорошо работали. И не только это… К тому же, Фарма успел заметить: Рэтчет мог делать что угодно с теми, кто попадал к нему на ремплатформу, но меньше всего он походил на бота, которому нравится насилие. Такое насилие.       Фарма и так всегда подчинялся ему в интерфейсе. И это всегда было приятно.       – Зачем ты это сделал? – вокалайзер подвел, помехи сделали вопрос жалобным, а не злым.       – Я хотел создать наиболее эффектную демонстрацию, – Рэтчет выпрямился.       – Еще скажи – импровизировал! – скривился Фарма. Он как будто говорил с дроном, неспособным зафиксировать чужие эмоции. – Я… я хотя бы дождусь извинений?       – Прости? – переспросил Рэтчет, расширив оптику, а потом усмехнулся каламбуру. – Но это было полезно, Фарма. И потом, тебе было хорошо.       Полезно? По… он что, серьезно?       – Нет! – прорычал Фарма, расправляя плечи, вытягиваясь вверх как можно выше. Он жалел, что не может быстро встать с колен. – Мне не было хорошо, Рэтчет.       Тот взглянул на него хмуро, а потом вдруг улыбнулся, и эта улыбка заставила Фарму содрогнуться.       – Тогда ты ошибаешься, – сказал он.       Таким тоном он говорит с теми, кто оказывается на его платформе. С пациентами, чье мнение и чьи чувства ничего для него не значат.       – Ты в курсе, что все считают тебя безумцем? – Фарма выпрямился, сжимая кулаки.       Он никогда раньше не поднимал эту тему и не имел представления, что думает об этом Рэтчет. Даже избегал возможных обсуждений: когда Айронхайд орал на Рэтчета, что тот шлаков психопат, Фарма старался слиться с окружающим пространством.       Раздавленное крыло ныло, а от взгляда Рэтчета – заныло еще сильнее.       – Что поделать. Ты же знаешь, Фарма: в том, что для них будет лучше, они разбираются хуже меня.       – Правда в том, что я тоже считаю, что у тебя проц перегорел, Рэтчет! – Фарма замер, но Рэтчет отмахнулся, не придав сказанному значения:       – В тебе говорят эмоции.       – Эмоции? Ты… ты…       – Ты умный бот, Фарма, – Рэтчет перехватил его руку, сжатую в кулак, и стиснул. Фарма подался назад, пытаясь высвободиться, но не сумел. – Ты знаешь, кто я на самом деле.       – Ты маньяк, – голос дрогнул, – который хочет, чтобы его благодарили за пытки.       – Я тот, кто дарит жизнь, – мягко поправил Рэтчет, чуть расслабил хватку, потирая пальцы Фармы своими. Тот торопливо вырвал руку. – И я делаю это не потому, что мне нужна благодарность.       – Просто не трогай меня. Никогда больше, – Фарма попятился. – Ясно? Никогда.       Рэтчет не ответил. Фарме показалось, что он провожал уходящего коллегу взглядом скорее разочарованным, чем оскорбленным.       Все еще сводило топливный шланг у горла, и Фарма продолжал кашлять и хрипеть, хотя был уверен: технически все в порядке. Рэтчет ничего не повредил – да не мог он ничего повредить, он такой же волшебник, как Фарма. Никогда не ошибается, если речь идет о чужом корпусе.       Фантомная боль. Глупый призрак, ошибка в программе, которую не так просто найти и устранить.       «В тебе говорят эмоции».       И одной из этих эмоций был страх.