География боли

      Со временем Рэтчет перестал интересоваться, хочет ли Фарма интерфейса и… вообще – интересоваться. Перестал слушать его. Поначалу Фарма избегал только личных разговоров, но вскоре уже старался вообще не попадаться Рэтчету на глаза. Медики, в конце концов, занятые боты, а их навыки могут пригодиться где угодно. Еще чаще приходилось отбиваться, но, похоже, Рэтчет принимал это за прелюдию. Если вообще думал об этом.       Хотя Фарма делал все, чтобы не оставаться с Рэтчетом наедине, тот всегда находил способ вырубить его электромагнитным импульсом или мощным разрядом тока…       …а затем – доводил до перезагрузки способами, которые Фарма едва мог себе представить.       Каждый раз, когда Рэтчету удавалось скрутить его, напоминал новый эксперимент. Особенно – потому, что Рэтчет редко подключался сам. Ему больше нравилось смотреть, нравилось, когда Фарма тихонько выл или яростно кричал, нравилось до слабого треска сжимать его руки, стимулировать датчики давления, а затем исчезать из поля зрения…       Это всегда было неожиданно. Обязательно – болезненно, особенно в первые клики. И хотя Фарма всегда, всегда достигал перегрузки именно от наслаждения, ни один здоровый бот не назвал бы это интерфейсом.       Бегать от начальства было не так легко. Рэтчет считал его своей собственностью. Сначала просто забрал на фронт, а теперь – использовал, когда захотел. Увлеченный больше размышлениями о чужом преобразовании, чем конкретным окружением, он будто порой замечал Фарму – и вдруг вспоминал о нем. И уделял немного времени «воплощенному совершенству» – так он шептал на аудиодатчик, устраивая Фарме очередную пытку. Пытку, в конце которой неизменно слышал мольбу о перезагрузке.       «Я не могу улучшить тебя. Но я знаю, чего ты хочешь».       Одержимый псих.       Лучший врач Кибертрона. Самый смелый, самый опытный, тот, чей список побед над смертью был настолько велик, что поражений никто не помнил.       Фарма возненавидел его, однако жаловаться было некому. Рэтчет с возмутительной тактичностью оставлял их отношения в стенах медблока, а Фарма скорее умер бы, чем позволил бы кому-то узнать. Выбить перевод не было никакой надежды, а дезертировать и оказаться в черных списках Праймова отряда мстителей Фарма не хотел.       Чуть легче стало, когда на передовой появился Ферст Эйд.       Ферст Эйд сразу забрал столько власти, сколько смог. Сколько Рэтчет отдал ему, а отдал он всю формальную сторону, бюрократию и «остальных пациентов». А после – углубился в свои проекты, изредка уделяя время тем раненым, чьи судьбы его по какой-то причине волновали. Фарма вдруг осознал, что у него фактически сменился начальник.       Заместитель Рэтчета не пытался оглушить Фарму и изнасиловать, и это было главным его достоинством. Теперь Рэтчет не показывался циклами, они просто не встречались, даже перед Праймом отчитывался Ферст Эйд. Война становилась все жестче, порой всем троим приходилось сталкиваться в операционной, а после этого Фарма с трудом приходил в себя, пережив очередной цикл принудительных перезагрузок, но все же… стало легче.       Ферст Эйд, наверное, был бы не против, если бы шеф автоботской медицинской службы трагически погиб, но ни он, ни Фарма – мечтавший об этом по другой причине – по отдельности не решались ничего предпринять. Фарма отсекал любую мысль о том, чтобы спланировать убийство Рэтчета вместе с кем-то. Во-первых, потому что не хотел давать поводов для размышлений, что заставило его повернуться против старого коллеги. Все знали, что они – друзья с давних пор. Во-вторых, потому что провал будет означать и для него, и для его союзника нечто намного хуже смерти.       Пусть он и становился объектом безумных экспериментов постоянно, он точно знал, что может быть хуже.                            Он вошел только потому, что в лаборатории было тихо. И потому что ему требовалась регенерационная камера, а последняя работающая аппаратура была в ведении главы медслужбы. Десептиконы грамотно пережимали автоботам каналы снабжения на этой планете, и это сказывалось на работе.       Фарма с трудом заставил себя не топтаться на пороге. Он с размаху приложил идентификатор к сканеру, надеясь, что лаборатория заперта, потому что Рэтчет как раз очень занят очередным невероятным садистским экспериментом. Но вход был свободен, и Фарма открыл дверь.       Рэтчет был занят, однако запереться он забыл.       – О, – сказал он, поднимая голову и не извлекая рук из месива обгоревших и смятых пластин на платформе. – Так и знал, что что-то упустил.       Фарма слышал, что после сегодняшней вылазки на счету десептиконов появилась еще одна автоботская искра. Про раненых он не слышал. Он попытался узнать автобота, чей корпус попал Рэтчету в руки, но не смог.       – Что ты делаешь?       – Один из сикеров разбился сегодня.       – Мне казалось, он дезактив.       – Нет. Нет, что ты. Крепкий малыш, – вздохнул Рэтчет и тонким направленным лазером вырезал амортизатор из грудного отсека, где ему определенно было не место.       Еще Фарма слышал, что проваленное задание привело Прайма в ярость. И если сложить это и тот факт, что на сикере нет живого места…       – Ты… ты что, казнишь его? – вырвалось у Фармы. Он как будто забыл, зачем пришел.       – Каз… Фарма, похоже, что у меня есть время на такие глупости? У Оптимуса мало палачей? – Рэтчет всегда срывался, когда кто-то намекал на жестокость его методов исцеления. Но еще он легко отходил, если в этот момент ему было, чем заняться. – Это награда, друг мой, – он потер ладони. – Новый корпус.       Бамблби. Фарма вспомнил его, когда разглядел несколько пятен уцелевшей активной краски. Она почти вся слезла – не говоря уж о том, что Фарма не видел нигде ног, а одна рука лежала отдельно.       – Если бы не он, там пол-отряда полегло бы, – Рэтчет погладил разбитый шлем. – Дренч не признается, конечно, но Оптимуса не обманешь.       Он осторожно извлек из хаоса деталей еще одну смятую пластину, и Фарма увидел холодный и слабый свет искры. Бамблби действительно был жив. Фарма шагнул к платформе, присматриваясь к повреждениям. Камера уцелела чудом, энергон вокруг выкипел, должно быть, новенький сикер проехался по эпицентру взрыва. Лицевая пластина была полностью уничтожена, Рэтчет снял ее, и сквозь разорванные провода можно было рассмотреть потемневший мозговой модуль. Никаких внешних признаков активности. Что ж, хоть кому-то повезло: его восстановит Рэтчет, но при этом он не проклянет день собственной активации…       В тот момент, когда он перевел взгляд на разбитую оптику, которую Рэтчет почему-то не тронул, та вспыхнула коротким истеричным сиянием. Вплавившийся в шейные пластины вокалайзер Бамблби воспроизвел ужасный механический скрип. Пошевелиться сикер не смог, но достаточно было звуков, чтобы Фарма оцепенел.       – Предвосхищая твой вопрос, – снисходительно улыбнулся Рэтчет, – он отключен. Он сам выходит из оффлайна, и я ему не мешаю. Он, правда, пока ничего не понимает. Хромдом сказал, что он переживает момент своей смерти.       – И… поэтому возвращается в онлайн?       – Снова и снова. Он изнашивает эмоциональный контур, что мне, честно говоря, не нравится, – Бамблби перестал хрипеть, оптика погасла. Как отрезало. – Хромдом обещал исправить это, но, видимо, Праул считает свои дела важнее моих…       Рэтчет вдруг резко развернулся. Фарма отшатнулся и ударился турбинами о стену.       – Ты избегаешь меня.       Он был магистром неловких моментов. Фарма не ожидал, что, имея на руках подобный вызов своим талантам, Рэтчет вдруг вспомнит о каких-то там личных отношениях. Поэтому он растерянно забормотал:       – Нет, я… я просто занят! Рэтчет, я… я хотел спросить… но раз регенерационная камера тебе нужна…       Внимательный взгляд заставил Фарму совсем вжаться в стену и подать команду наплечным пушкам. Если придется, он взорвет Рэтчета вместе с Бамблби. Оружие готово было активироваться в любой момент. Шлак, они дрались уже столько раз, что даже в ракеты не верилось! Врукопашную Фарма всегда проигрывал, большинство лазеров лишь слегка плавило броню Рэтчета… ракеты попробовать стоит.       Все изменилось. Они были друзьями – очень давно. Коллегами – почти вечность назад. Тот, кем Рэтчет стал, был искаженным отражением прежнего Рэтчета.       Но это отражение было довольно собой.       – Ты ведь не дурак, Фарма, – Рэтчет снова повернулся к платформе. – Почему ты боишься?       – Чт-то?       – Я уважаю тебя. Твой талант. Даже твою позицию – хотя ты и заблуждаешься. Ты забываешь, что я знаю тебя до последней клеммы.       Фарма сделал неуверенный шаг в сторону. Беседа продолжилась в неожиданном направлении, но… казалось, это был редкий случай, когда Рэтчет мог слушать. Его разум будто был не помрачен.       Будто.       – Заблуждаюсь – это не приемлю твои игры в бога? Льстит это тебе или нет, но меня это пугает.       – Пф. Все боятся совершенства. Но не ты, верно? Ты – совершенство, – сияющий алый взгляд украдкой, и Рэтчет снова погрузился в работу. – Так в чем же дело?       Фарма стиснул пальцами переносицу. У него как будто что-то зудело в голове. Было неловко, не страшно.       – Я знаю, что ты сделаешь Бамблби совершенный корпус. Я боюсь, что он этого не переживет.       – Но ты же прекрасно знаешь, что это не так, – вздохнул Рэтчет.       – Да.       Он переживет. И затем он будет ненавидеть каждый сантиметр своего корпуса. Он будет вспоминать о проведенных здесь часах, может, даже днях, каждый раз, когда активирует встроенное оружие, турбоускорители или просто повредит колено. Как только Хромдом разберется, что происходит с его мозговым модулем, Рэтчет заставит Бамблби прийти в себя, чтобы тот досконально прочувствовал свое возвращение к жизни.       – Так глупо, – пробормотал глава медслужбы себе под нос. – Но – как хочешь. Зачем тебе нужна была камера?       – Не бери в голову. Мы с Ферст Эйдом разберемся, – Фарма едва не приостановил вентиляцию.       Он выйдет отсюда. Без драки. Без боли и выкрученных рук. Не придется взрывать лабораторию главы медслужбы, а потом объяснять это Прайму. Рэтчет слишком занят, он практически создает новую жизнь, ведь так? Что может увлечь его больше, чем такой подарок?       – Хорошо. Не сомневаюсь, – Рэтчет поднял голову, не оборачиваясь, и сдвинул висящую над платформой лампу, чтобы осветить искореженную начинку Бамблби под нужным углом. – Я в тебе не сомневаюсь.                            – Персептор собрал эту платформу для Джекпота. После атаки Оверлорда, – голос Рэтчета звучал ясно и спокойно. – Джекпоту это не помогло, но Персептор поработал над ней с тех пор.       «Не помогло» в случае Джекпота означало – смяло. Почти как под прессом, только… без пресса.       Фарма предпринял еще одну попытку освободиться, но магнитные поля под силовым колпаком нельзя было отключить одной ненавистью. Все усилия впустую: всякий раз ему удавалось лишь немного сдвинуться, и от каждого движения давление на детали корпуса только усиливалось.       Точнее всего его ощущения описывались словом «безумные». Особенности конструкции, чувствительной к давлению, лишали Фарму выбора. Хотел он или нет, он разогревался от направленного воздействия полей без чьего-либо участия. Когда он тянулся к бледному силовому полю, то рука со скрипом ползла по прорезиненной поверхности, и трение сводило с ума. В первые клики, оказавшись в ловушке, он хотел трансформироваться, но детали примагничивались друг к другу, скрипели, отказывались двигаться. Если он рискнет еще раз, то точно разрушит собственные цепи.       – Бамблби отторгает новый корпус, – с сожалением продолжил Рэтчет. – Разваливается на части снова. Неприятный феномен, Фарма, сам знаешь.       Фарма отчаянно выгнулся. Вернее, это ему так показалось. Давление на системы многократно превышало барический максимум, который он мог вынести без перегрузок. Он едва ли на два пальца оторвал турбины от платформы. Внутри все сжалось от этого движения, а потом его снова с силой ударило о платформу. Сотрясение отозвалось внутри: каждая деталь под воздействием изобретения Персептора стремилась притереться к другой.       Он тихонько завыл.       – Отторжение может происходить по разным причинам, – невозмутимо делился Рэтчет. – Но я исключил непереносимость материалов и несовместимость технологий… а беседу с психиатром Бамблби поддержать не сможет. Так что пришлось попросить Персептора об одолжении.       Он обходил платформу. Широкая, с направленными генераторами на округлых боковых сторонах, она вовсе не производила такого уж ужасающего впечатления. Кое-какие медицинские агрегаты Рэтчета вселяли куда больше страха. Но строгий внешний вид не отменял воистину ужасного эффекта.       – Он это назвал «цепкий стол». Его право, – Рэтчет улыбнулся, встретив взгляд Фармы. – Поля откалиброваны так, чтобы не навредить даже самым тонким системам и базам данных, но чтобы и физический, и психологический эффект были максимальными. Все, что Бамблби будет чувствовать, это свой новый корпус. Все, что ему останется, это задействовать все цепи, все контакты, все микросхемы до последней, чтобы выбраться.       Последние дни Бамблби провел, наблюдая за тем, как его превращенное в мусор тело заменяют новым. Если бы они с Рэтчетом были сейчас на симпозиуме, Фарма сказал бы, что следовало отрубить Бамблби сразу, едва Хромдом разобрался с его воспоминаниями о смерти. О несостоявшейся смерти.       И что если отторжение корпуса такой силы происходит потому, что он не хочет жить, «цепкий стол» не разбудит в нем это желание. Не говоря уж о том, что такая нагрузка на новое тело с большой вероятностью приведет к преждевременному износу.       Всех этих предположений и слов сейчас не было в мозговом модуле Фармы. Он мог думать только о собственных пластинах брони. Его медленно, медленно, медленно сминали в мусорный шар. Металл, казалось, вот-вот поддастся невидимому давлению и прогнется. Суставы скрипели, двигаться было больно. Но с чем Фарма ничего не мог поделать, так это с подпрограммами, считавшими происходящее жесткой, но приятной прелюдией. Каждый раз, когда он пытался подтянуть ногу или приподнять крыло, когда впивался пальцами в платформу, чтобы подняться, его контуры сверлило тонкое, но острое болезненное удовольствие.       Эта особенность конфигурации и базовых настроек делала его не самым обычным партнером по интерфейсу, но до того, как на его кокпите оставили автоботский символ, Фарма не считал эту особенность такой уж слабостью.       Он заблуждался.       – Знаешь, когда Персептор объяснил мне принцип действия, – Рэтчет остановился. Через туманную силовую пленку, ограничивающую действие полей, он казался размытым и бледным силуэтом, – я первым делом подумал не о Бамблби, а о тебе.       Для Рэтчета это своеобразное признание было из ряда вон выходящим. Он поставил кого-то выше пациента – неслыханно! Но тонкости психики безумцев Фарму сейчас не волновали.       – Ты… отключи это! – стоило открыть рот, и челюсти застыли в разомкнутом положении. На них поле действовало так же, как на другие суставы. Фарма с трудом стиснул денты снова и выдавил: – Выпусти меня!       – Это идеальное место для тебя, – пропустил его слова мимо аудиодатчиков Рэтчет. Как всегда. – Ты споришь с собственными системами, Фарма. Прекрати сопротивляться, – он наклонил голову, – будет хорошо.       – Выруби! Ты! – Фарма попытался перевернуться. Его пальцы рвали мягкое шероховатое покрытие, оставляя неглубокие следы.       Рэтчет повернул регулятор на приборной панели, и Фарма заорал, когда его вдавило в платформу с новой силой. Он захлебнулся системными отчетами. Контактный гель заливал сенсоры, но паховая броня держалась – о, она не могла открыться. Собственное тело было Фарме не подвластно.       – Вот так.       – Рэтчет! Прекра…       Он с трудом подтащил руку к бедру. Пальцы сами зацепились за щиток, врезались в стыки. Фарма согнулся, обхватывая себя за пояс. Ощущать настоящие прикосновения было куда приятнее, чем призрачные.       Рэтчет немного ослаблял поле, чтобы Фарма мог сменить позу, а затем усиливал. Наслаждался стуком и скрежетом. Наблюдал. Не отрываясь, смотрел, как темно-фиолетовые руки почти что вплавляются в белый металл. Как Фарма необдуманно впивается дентами в губу – и прокусывает ее насквозь.       Энергон медленно, каплями сползал по подбородку, и даже от этого Фарму колотило.       Он потерял счет скачкам напряжения. Когда он впервые вцепился в собственные бедренные шарниры, он соврал себе, что хочет только ослабить эффект. Уже через несколько мгновений он отчаянно проглаживал каждый стык, слабо выгибаясь навстречу руке, и сдавленно стонал. Рэтчет дал ему небольшую свободу движений, позволив вертеться, ерзать, вжимать ладони в корпус. Пребывание на грани перезагрузки изматывало.       Смазка сочилась из стыков паховой брони, пальцы скользили по ней легче. Фарма утратил стройность мысли, почти расслабился, поддался требованиям интерфейс-протоколов и сбросил с кончиков пальцев слабый заряд электричества. И заорал: сокращение некоторых микросерво под воздействием полей оказалось слишком сильным. Зато щиток приоткрылся немного – лишь немного – и можно было попробовать… дотянуться… или надеяться, что заряда и так хватит…       – Ах-х!       Снова приглушенный лязг по мягкой обивке платформы.       – Ты потрясающий, – услышал Фарма и вдруг вспомнил, что происходит. Яростное рычание Рэтчет встретил улыбкой и добавил: – Я смотрел бы вечно.       – Ты заплатишь…       – Хочешь перезагрузиться? – перебил Рэтчет, вставая на колени рядом с платформой, оказываясь почти лицом к лицу с Фармой. Между ними лишь мерцало поле. – Ляг на руку. Ляг, – повторил он, хмурясь, когда Фарма и не подумал выполнять требование.       – Дай мне выбраться, – зарычал он, – и я убью тебя.       Он говорил это столько раз, но так и не выполнил обещание. После… после всего он обычно возвращался в онлайн у себя, в полном порядке, и только воспоминания царапали изнутри. Память услужливо подбрасывала множество моментов, когда он мог бы убить Рэтчета, но опасался… неудачи, свидетелей, чего угодно. И другое множество: когда он пытался, но не справлялся и оказывался…       Ну, например, на «цепком столе».       Рэтчет выкрутил регулятор, и Фарма рухнул на протянутую к портам руку. Пальцы вонзились в приоткрытый стык, расширяя его. Детали скрипели друг о друга, как шлаков мусор. Было больно, но…       Кончики пальцев коснулись обводки, прижались к ней. Сдержать блаженный стон не удалось.       – Вытянись. Всем телом. Слушайся меня, Фарма…       «Я знаю, что тебе нужно».       Фарма попытался забыть о нем. О том, что он вообще существует. Интерфейс-панель тянуло, внутри все горело. Движок гудел, всхрапывая, и Фарма поддавался его ритму, дергая рукой, выгибаясь, стараясь, чтобы трение на портах не прекращалось. Электричество встряхивало его бедра, он содрал почти треть покрытия платформы, крутясь на ней в бессистемных попытках не то усилить эффект, не то снять возбуждение.       Он дотащил другую руку до лица, содрав почти всю краску с белоснежных предплечий, и до треска вжался в нее, пальцами касаясь оптики. Пальцы – самая чувствительная часть.       – Кто-то пришел, – сквозь шум кулеров услышал он.       Рэтчет вывернул мощность на максимум, и Фарма захлебнулся так и не сорвавшимся криком. Теперь он не мог шевельнуться. Почти все сенсоры выдавали такие помехи, что Фарма ничего не видел и толком не слышал. Он даже свое положение в пространстве определял только потому, что помнил, где и почему находится.       – Я ненадолго. Прибереги перезагрузку для меня, хорошо?       Рэтчет поднялся, шаг его был ровным и спокойным.       – Не смей! – Фарма прошипел это, боясь, что кто-то там, за стеной, его услышит. – Не смей!       Он оставит его здесь под беспрестанным давлением, с ладонью, прижатой к изодранным губам, лишив даже возможности регулировать ток, чтобы стимулировать себя? Давиться позорными стонами и надеяться, что никто не обратит внимания?       Рэтчет выключил свет и запер дверь.       Темнота была бесконечной. Мучительная бесконечность, наполненная жаждой перезагрузки и страхом сорваться. Он закричит – и кто-то там, за стеной, узнает его голос.       Фарма попробовал отправить себя в оффлайн, но ничего не вышло. Сейчас, чтобы вырубиться, ему требовался либо мощный всплеск электричества, либо очень сильный удар по голове. Ни того, ни другого он не мог себе устроить.       Он прикусил большой палец и уткнулся шлемом в истрепанный шероховатый резиновый покров, которым была обита платформа.       – Я получил заключение эксперта о психическом состоянии Бамблби, – свет был таким ярким, что Фарма крепче зажал оптику пальцами. – И несколько рекомендаций. Я все думаю, надо познакомиться с этим доктором… Рингом? лично. Эм-м, Фарма? – его тон изменился.       Фарма внутренне сжался и крепче впился дентами в палец.       – Ты себя калечишь, – возмутился Рэтчет. – Прекрати! Не нужно…       Фарма засмеялся, чувствуя энергон во рту. Он калечит себя? Что же тогда Рэтчет с ним делает? Как это назвать?..       Смех вышел кашляющий, глухой.       – Я сказал, хватит.       Тон, переходящий из ледяного во встревоженный.       Рэтчет отключил генераторы, перегнулся через край стола и рывком перевернул Фарму, схватив его за челюсть. Уставшие от напряжения суставы не слушались, руки бессильно повисли, проволочились по платформе. Фарма все еще широко улыбался, чувствуя пульсирующую боль в большом пальце. Он почти откусил его. Почти. Чуть-чуть, и у него не было бы тех самых волшебных рук, о которых бормочет Рэтчет. По крайней мере, одной.       Конечно, такую мелочь, как палец, легко восстановить. Но это будет имитация. Копия. Подделка.       – Ты в своем уме? – Рэтчет сжал его кисть. – Ты…       Столько беспокойства и заботы. Фарма попытался вывернуться, но Рэтчет крепко держал его. И хотя он целый час подвергался изощренной ласке со стороны магнитных полей, именно это сжатие, грубое, резкое – после нескольких нанокликов отдыха – оказалось последним, что Фарма смог вытерпеть. Освободившись от давления, интерфейс-протоколы полностью подчинили передающую систему. Базовые подпрограммы активировали подачу, нужды в окончательном формировании скрутки не было, штекеры сами нашли порты. Фарма замкнулся сам на себе. Информационный поток белого шума, пустые пакеты данных, зашлаковавшие его процессорную мощность, полностью отключили самоконтроль.       И – напряжение. Максимум напряжения.       Он запрокинул голову, подаваясь грудным отсеком прямо в руки Рэтчета, и закричал. Сладко. В голос.       Все равно, есть ли кто-то за дверью.                            – Голдбаг, ты знаешь, что у меня отдельные указания от Рэтчета относительно тебя?       Ферст Эйд равнодушно покачивал ногой, устроившись на платформе, предназначавшейся, вообще-то, для лидера сикеров. У Голдбага все еще дымилось плечо, но он был полон решимости немедленно покинуть медблок, куда его приволокли силком, и на платформу не претендовал.       У Фармы ныл большой палец.       Он всегда ныл, когда Фарма видел Голдбага, не важно, при каких обстоятельствах. Палец полностью восстановился и не потерял функциональность, но его сводило, стоило рядом мелькнуть черно-сине-желтому сикеру.       Рэтчет добился своего. Но и Фарма оказался прав: Голдбаг ненавидел корпус, с которым ему пришлось смириться.       – Я в порядке.       Как Рэтчету удалось оставить ему прежний голос? Вокалайзер он заменял, а значит, и модуляции должны были измениться. Но… Голдбаг звучал так же звонко, юно, яростно, как Бамблби когда-то. И в нем было даже больше энергии, больше злости, чем в автоботе, которым он был раньше.       Было ли новое имя, подаренное Праймом восстановленному сикеру при вступлении в новую должность, частью той рекомендации, что дал Рэтчету Ранг? Возможно. В любом случае, это была новая жизнь – жизнь, до последнего трансформационного узла созданная Рэтчетом.       – Если ты откажешься от медицинской помощи, я должен буду сообщить ему об этом.       – Катись в Плавильни, штырь ржавый, – Голдбаг сверкнул визором, тыча Ферст Эйду пальцем в честплейт. То, что шипы его грудной брони уперлись при этом в узкие колени медика, его не смутило.       Ферст Эйд изящно сдвинулся, чтобы не поцарапаться, и развел руками:       – Я просто предупреждаю, Голдбаг. Ты же не думаешь, что я собираюсь тебя уговаривать?       Фарма крепче стиснул палец.       Тогда он очнулся не как обычно: один, у себя в кварте. Он вернулся в онлайн все в той же хватке – не объятиях же – Рэтчета. Если верить хронометру, он пролежал так чуть больше часа. Перезагружать самого себя – не самое большое удовольствие. Какое-то время, конечно, не менее хорошо, чем с партнером, но после ощущается адская усталость. Фарма едва мог пошевелиться, к тому же рука ныла и… все еще была зажата Рэтчетом.       Это было даже странно. В другое время Рэтчет давно нанес бы нановосстановитель и установил фиксаторы на поврежденный сустав, но вместо этого он час сидел рядом… держа его за руку?       «Я хотел предупредить тебя, – Рэтчет медленно разжал пальцы, – что могу найти им другое применение».       Фарма дернулся тогда, пытаясь вырваться, но Рэтчет передавил ему горло.       У него всегда был пунктик… на руках. Фарма даже пользовался этим, когда Рэтчетом еще можно было пользоваться. Когда они были в равных условиях, когда учились вместе, потом – в Дельтаранском госпитале. Такое наивное восхищение от опытного коллеги Фарме льстило. И то, как Рэтчет сминал его пальцы в кулаке, утаскивая в ребут, тоже.       Но фетиш превратился в одержимость, как и все, что было связано с Рэтчетом.       «Я ненавижу разочаровываться, Фарма».       Ему хотелось бы вонзить пилу Рэтчету в горло, но любая борьба обещала быть недолгой. Серьезных неполадок после «цепкого стола» не осталось, но мелкие нарушения системы саморемонта фиксировали, и некоторые касались трансформационных процессов. Он скорее себе что-нибудь распорет.       «С другой стороны, я тоже виноват, – вдруг смягчился Рэтчет, но мягкость эта не сулила ничего хорошего. – Не стоило тебя оставлять. Я буду внимательнее».       – …Фарма!       Он поднял взгляд и разжал руки.       – Ты подвис, что ли? – зло спросил Ферст Эйд. – Иди, скажи Рэтчету, чтобы свое детище как-нибудь в себя привел!       Голдбага в медблоке уже не было. И если он будет долго разгуливать с дымящейся рукой, об этом узнает Прайм, а дальше неясно, кому достанется. Новый лидер сикеров был одним из любимчиков Оптимуса. Его предшественник, Дренч, как выяснилось, спелся с десептиконами, но удрать, подобно Сайдсвайпу в свое время, не успел. Терять второго командира отряда Прайм вряд ли собирался, а тут Голдбаг вздумал кататься на задания с без пяти кликов возгоранием в проводке. Плохая идея.       – Если тебе нечего делать, можешь сходить сам, – огрызнулся Фарма.       – А, ты же очень занят. Пялишься на свои божественные руки! – Ферст Эйд соскочил с платформы.       Его раздраженный голос еще слышался какое-то время из коридора.       Палец перестал ныть.