Отогреться

О, кто-нибудь, приди, нарушь Чужих людей соединенность И разобщенность близких душ! (Евгений Евтушенко)

Филиппов тащил пьяную Ди по коридору, задевая периодически стены локтями и врезаясь в дверные косяки. Девушка вела себя как безвольная кукла, которая глупо хихикает при нажатии определенных кнопок на теле. Интимный полумрак гостиной, где было приготовлено всё для романтического ужина Жени и Марины, одурманил молодых людей еще больше. Наполовину догоревшие свечи источали дивный приторно-терпкий аромат и разбрасывали точечные яркие блики по всей комнате. Празднично украшенный стол стал немым укором парню в его безрассудном поведении. Но ему все равно. Абсолютное безразличие и отрешенность. Только голод, залитый виски и непонятно откуда взявшаяся страсть, охватившая все его существо. Все Их существо. Больше всего Диане сейчас хотелось прервать их бесконечные поцелуи и объятия, поскольку где-то в глубине ее сознания мелькала мысль, что это неправильно, и она совершила огромную ошибку, придя сюда. Но вместо этого она лишь цеплялась руками за его плечи, с готовностью подставляла губы и лицо для ненужных и необходимых ей поцелуев. Женя до безумия желал оттолкнуть от себя эту стерву, вышвырнуть ее из своего дома и спустить по лестнице — головой вниз. Ди разрушила его счастье с Мариной несколькими короткими, отвратительно колючими фразами и оставила позади одно предательство и унижение. Однако вместо того, чтобы волочь девушку к выходу, он только сильнее прижимал Диану к себе, кусал ее мягкие губы и обжигал вездесущими руками каждый миллиметр белого тела. Он хотел никогда в жизни больше не видеть Ди и забыть всё, что с ней связано. Она хотела исправить свою ошибку и отмотать время назад. Но они целовались, как сумасшедшие, не в силах оторваться друг от друга. Дикая жажда и желание стать одним целым растворила в себе остальные чувства. Эти люди, всю жизнь принадлежащие только себе самим, не желающие открываться кому-либо, в эту ночь были открыты, как никогда. Открыты и уязвимы; совершенно беззащитны. Словно на них, обнаженных, кто-то вылил тонну ледяной воды, и они больше не знают, где заканчивается холод и начинается реальность. Женя швырнул девушку на диван с такой силой, что тот жалостно заскрипел. Парень тут же навалился на Диану сверху, прижимая ее к мебели всем своим немаленьким весом. Ему было все равно, что он может по неосторожности сломать хрупкой Ди пару ребер или даже задушить ее. Филиппов хотел получить ее целиком, выжать, как лимон, заставить пожалеть о своих словах. А она была настолько пьяна, что просто не могла сопротивляться. К тому же, его умелые ласки и отсутствие возможности нормально дышать из-за навалившегося на нее тела сделали свое дело — внизу живота появилась приятная тяжесть, мурашек на коже было гораздо больше, чем при поцелуях Андрея, и ноги, не подчиняясь разуму, сами обхватили торс молодого человека. Филиппов больше не мог ощущать руками ткань ее одежды, закрывающую доступ к белоснежной коже, больше похожей на тонкий фарфор. Он резко потянул вверх подол ее платья, уже и так задранного практически до талии, оставив девушку в одном нижнем белье. Женя на несколько секунд задержал взгляд на плоском животике, затем медленно перевел его чуть выше. Она следила за всем этим в какой-то отрешенности, словно в ее глазах была густая дымка. Евгений, тем временем, продолжал беззастенчиво разглядывать девушку. Конечно, может быть свое дело сделала добрая половина бутылки виски, отдающая в голову, но сейчас Диана казалась ему идеальной. Именно такой, о которой мечтает каждый нормальный мужчина. И дело здесь не в модельных формах и идеальном личике, а в энергетике. Какой-то нереальной, просто неестественной энергетике. Холод и зной, безразличие и желание, ненависть и привязанность… Все это отражалось в ее глазах, было сущностью ее странного характера, и Филиппов прекрасно понимал, что не сможет сдержаться перед таким количеством несоответствий и противоречий, живущих в одном человеке. Ди притягивала и раздражала парня, и он трясся от ужасной одержимости и необходимости познать ее полностью. Белье, оставшееся на девушке, мозолило глаза, поэтому через пару мгновений Диана осталась без него, и на этот раз Женя не стал тратить время на разглядывание того, что на эту ночь находится полностью в его власти. И он был прав. Диана действительно полностью отдалась ему. Выпитый алкоголь окончательно подавил остатки здравого смысла, и верх взяли эмоции и пресловутые животные инстинкты. Девушка получала свою порцию тепла, в котором никогда не нуждалась, но почему-то отчаянно хотела получить его именно в этот момент и именно от этого чужого человека. Филиппов ожидал, что на нетрезвую голову ему будет мерещиться Маринка вместо этой бледной, будто бескровной, девушки, с чьих губ периодически срывались тихие стоны. Но этого не происходило — никакой Марины, будто ее и не существовало… Была только Ди — девушка, которую он знал только по рассказам любимой и почти заочно ненавидел лишь за то, что вынужден был делить с ней Маринку, девушка, которая так вероломно разрушила его жизнь часом ранее, девушка, которая впивалась в его спину ногтями, оставляя на коже покраснения. Как это ни странно, но сейчас он был готов разделить разрывающую на части боль только с Дианой и ни с кем больше. Эта ночь не сблизила их, не сделала родственными душами, не подтолкнула к симпатии. Она ровным счетом ничего не значила. Ничего не значили их стоны и вздохи, ничего не значили запредельно близкие объятия, ничего не значила разбитая ваза с цветами, приготовленными для Маринки, ничего не значили скинутые со стола тарелки с вилками и размеренный скрип дивана, ничего не значили их ласки и руки, зарывающиеся в растрепанные волосы на затылке, ничего не значило горячее дыхание, пропитанное привкусом виски… Всё, что происходило между ними не имело никакого значения ни для будущего, ни для настоящего, ни для прошлого. Особенно для прошлого, потому что исправить что-либо уже невозможно. Но в этом и заключалась суть их близости, суть их нежно-грубых прикосновений и ненавидяще-обожаемых взглядов. Суть их вожделения. Женя играл с ней, точно так же, как и она с ним. Игра затягивалась, принимала новые формы, меняла динамику, но все равно оставалась игрой. Просто игрой, где каждый исправно выполнял свою роль и не осмеливался переступать границы и преодолевать барьеры в сознании. Каким-то непонятным образом они переместились из душной, приторно пахнущей гостиной в спальню. Спальню, странно отдающую холодом и безжизненностью. Все здесь было холодным — белые стены, синие шторы, шелковые простыни на кровати… Ди даже поежилась. Впервые в жизни ее не радовал холод, хотелось прижаться разгоряченным телом к Филиппову, чтобы сохранить тепло внутри себя. Чтобы оставить тепло между ними. Смятые простыни, которые до боли сжимала в руках Диана, ее растрепанные волосы, наматываемые на кисть Евгения, его стиснутые зубы и ее зажмуренные глаза… Все это слилось в единый вихрь, убивающий все разумное, все логичное и размеренное… Все то, чем окружила себя Ди, все то, что было так дорого Жене… Всю их жизнь. Они перекатились с кровати на пол, даже не заметив этого. Филиппов грубо подминал Диану под себя, она тяжело дышала и покусывала парня за мочку уха. Влажные губы отрывались друг от друга на считанные мгновения, а затем вновь безошибочно находили друг друга. Это был какой-то невероятный обмен энергетикой. Неправильной энергетикой. Энергетикой, которой не должно было существовать в принципе, которую эти двое просто не имеют права дарить друг другу и все равно дарят. Его кожа полностью впитала в себя аромат Дианы, а в ее волосах запутался запах дорогого одеколона, смешанный с алкоголем. Его презрение не переходило в отвращение — оно переходило в желание. Этот парадокс все больше будоражил кровь и заставлял познавать друг друга еще ближе, еще откровеннее и беззастенчивее. Разобщенность их душ порождала только новые удовольствия для тел, а физическое наслаждение еще больше отдаляло этих людей. Опять парадокс и снова тупик. Эта ночь олицетворяла собой предательство, разорванные на мелкие кусочки чувства и необходимость забыться любой ценой. Их безумное желание отожествлялось со всепоглощающей ненавистью ко всему живому. Общей ненавистью. Они понимали это на каком-то подсознательном уровне. Уровне, недоступном здравому смыслу; уровне, где все действия происходят безотчетно и не имеют ровным счетом никакого смысла. Где рефлексы верховодят над всеми признаками, отличающими человека от животного. *** Один глаз уже открылся и беспокойно изучал окружающую обстановку, а второй был все еще крепко зажмурен и никак не хотел подчиниться упорным попыткам хозяйки поднять веко. Ди протяжно вздохнула и приняла сидячее положение, прикрывая обнаженную грудь тоненьким пододеяльником. Вчерашний вечер и ночь практически полностью стерлись из ее памяти, напоминая о себе лишь страшной гудящей головной болью и полнейшим отсутствием одежды, как таковой. Неимоверным усилием воли девушка повернула готовую взорваться голову на соседнюю подушку — та оказалась довольно помятой, однако пустой. В комнате тоже никого не было, соответственно, у Дианы появилось немного времени, чтобы четко осознать, где она находится, и кто так любезно предоставил ей свою постель для ночевки. Фрагменты воспоминаний были не очень четкими, но довольно понятными. Какие-то черти понесли ее вчера в квартиру к парню лучшей подруги, которая так опрометчиво и легко отдалась в руки другому. Эти же черти заставили ее купить бутылку виски и излить душу напыщенному индюку, которого связывало с ней только общее горе, хотя, по сути, лично до его горя ей не было никакого дела. Она не собиралась жалеть его, а тем более жалеть себя. Ей этого не нужно. То, что вчера произошло нельзя назвать нелепой случайностью или наоборот — великой благодатью. Это разрядка. Эмоциональная и физическая. Больше она в ней не нуждается, ровно, как и в самоанализе или объяснениях с этим самым парнем. Днем ранее у Ди мелькнула мысль, что таким образом она сможет отомстить Маринке, и теперь девушке даже казалось, что это ей удалось. Несмотря на то, что Марина, возможно, никогда ни о чем не узнает, Диана была вполне собой удовлетворена. Она как всегда не осталась в долгу и без труда смогла охмурить верного и любящего кавалера подруги, который всю ночь хрипло шептал имя Ди и не оставил без внимания ни один сантиметр ее тела. Этого было вполне достаточно для начала новой жизни. Жизни, свободной от Андрея и любого другого парня. Одиночество и уверенность с рождения были ее фишками, а с появлением Воронного она изменила им. Такого больше не повторится. Диана перевернула страницу своего бытия. Теперь только от нее зависело, что там будет написано. Но несмотря на все это вдохновение, чувствовала себя девушка паршиво. Даже хуже, чем паршиво. Голова звенела и гудела, было ощущение, что внутри кто-то бьет в колокол и скрепит мелом по доске одновременно. Ди поморщилась и снова повалилась на мягкую подушку, при этом обреченно простонав. Она с трудом перевела взгляд на тумбочку, в надежде, что там каким-то чудом окажется стакан воды, способный избавить ее от пустыни во рту. Но там стоял только ночник и новомодный электронный будильник, показывающий время, календарь, погоду и даже имеющий встроенный компас. Зачем на прикроватной тумбочке среднестатистического молодого человека компас догадаться весьма непросто. Что ж, воды нет, а значит, Диане в любом случае придется встать, если она не горит желанием умереть от жажды. Снова оглянувшись по сторонам, Ди с неудовольствием обнаружила, что никаких следов ее одежды в комнате нет, по крайней мере, в зоне досягаемости. Сухость во рту и пошерхлые губы каждую секунду напоминали о себе неприятными ощущениями, поэтому девушке ничего не оставалось, кроме как укутаться в легкий пододеяльник и очень медленно стать босыми ногами на холодный пол. Кухню искать долго не пришлось — Ди сразу услышала звук льющейся воды и кипящего чайника. Она еле-еле передвигалась по коридору и выглядела, как героиня из фильма про зомби-апокалипсис. Филиппов сидел за столом полностью одетый и, кажется, даже уже позавтракавший. Он в лучших английских традициях допивал чай из дорогого сервиза и знакомился с утренней прессой, причем не планшете или компьютере, как это делает большинство — в его руках были настоящие бумажные газеты, пестрящие разнообразными заголовками. Он медленно оторвался от своего занятия и перевел холодный отрешенный взгляд на Диану, которая уже с жадностью поглядывала на бутылку минералки, стоящую на столе около холодильника. Парень фыркнул и отложил газету в сторону. Девушка почему-то показалась ему до ужаса беззащитной в этой простыне, с голыми ногами и растрепанными волосами, разбросанными по худым плечам. Обычно ему не нравилась девичья слабость, поскольку он был твердо уверен, что женщины сами придумывают ее лишь для того, чтобы помыкать мужчинами. Но в этот раз что-то заставило его закусить губу и нахмуриться при виде Дианы, скрывающей свою наготу за тонкой почти прозрачной тканью и прислонившейся к дверному косяку. Она вопросительно посмотрела на парня, тут же переведя взгляд на спасительную бутылку воды. Женя хмыкнул, одобрительно кивнул, а затем произнес безразличным и немного насмешливым тоном: — Что, пьянчужка, не с той ноги встала? Утро-то, похоже, далеко не доброе, да? Но Ди не особо его слушала — она изо всех сил старалась открыть бутылку, которая совершенно не поддавалась, и при этом ей приходилось постоянно поправлять свой «наряд» чтобы он не упал к ее ногам и не поставил девушку в еще более нелепое положение. Женя минуты две с неприкрытой издевкой наблюдал над тем, как уже красная от напряжения и злости Диана борется с качественной пробкой, затем он все же решил проявить снисходительность и сжалиться над начинающей алкоголичкой. Парень встал, сделал последний глоток чая и резко выхватил из ее рук стеклянный сосуд с «Боржоми». Девушка недоверчиво взглянула на него, но когда он одним движение открыл чертову бутылку, Ди просто вцепилась в нее и моментально припала губами к горлышку. Филиппов никогда еще не видел, чтобы хрупкая девушка смогла залпом выпить пол литра воды и даже не подавиться при этом. Марина после бурной ночи всегда обходилась маленькой чашечкой эспрессо и свежевыжатым апельсиновым соком. Эта же особа влила в себя просто невозможное для ее комплекции количество воды и теперь облизывает мокрые губы, явно надеясь получить добавки. Он терпеливо подождал, пока Ди выпьет еще несколько стаканов ледяной воды прямо из-под крана. Заболеет или отравиться? Пусть! Ему плевать на нее с высокой колокольни. Когда девушка утолила жажду и перевела уже практически здоровый взгляд на Филиппова, тот ответил ей лишь презрительным высокомерием. Нет, Женя не намерен нянчиться тут с ней или что-то объяснять. Если не дура — сама поймет. А если дура… Что ж, это уже не его проблемы. — То, что вчера между нами было — просто идиотская случайность. И лучше бы нам обоим считать, что ничего вообще не произошло! Надеюсь, это ясно. Ди кивнула и холодно улыбнулась. — Думаешь, мне захочется вспоминать об этом? — она переложила волосы на одну сторону, и его взору открылась крошечная татуировка со знаком бесконечности на ее выпирающей ключице. Черт знает почему, но его вдруг передернуло от этого зрелища. Филиппов приблизился к ней почти вплотную, уперевшись обеими руками о стол. Она немного чувствовала его дыхание, и ей хотелось отодвинуться подальше, но, к сожалению, двигаться было некуда. — Слушай, — рявкнул парень, нависая над ней, — Я понятия не имею, что ты там могла себе возомнить и что твориться в твоей дурьей башке! Поэтому заранее предупреждаю — никаких разговоров об этом, никакого выноса мозга и тому подобного. Полный игнор. Диана заискивающе посмотрела на него. В ее глазах плескались холод, свирепая ярость и обида. Обида на то, что он украл у нее реплику. Ведь это она всегда ставит другим условия, она заканчивает все разговоры — и в этот раз тоже так будет. Несмотря на похмелье и жуткую слабость, Ди оторвала свою пятую точку от столешницы, чем резко сократила расстояние между собой и Женей. Тот явно напрягся, но не показал этого. — А с чего мне вообще говорить об этом? Думаешь, хвастаться буду? — Диана злобно усмехнулась, — Расслабься, мальчик, не так уж мне и хорошо с тобой было, чтобы это стоило моего внимания. И на счет своего мозга не волнуйся — он останется в целости и сохранности. Вскрытие твоей черепной коробки не входит в мои планы — слишком уж это грязная и унизительная работа, не находишь? — девушка лукаво взглянула на пораженного такой тирадой Женю, который, даже забыл про то, что еще хотел сказать этой девчонке. Ди даже не дала ему опомниться и быстренько перевела тему, задав самый очевидный вопрос: — Кстати, где моя одежда? — В ванной, — сухо ответил парень и вдруг почувствовал, что больше не может находиться так близко к Диане. Его тянуло ударить ее, а затем, бессильную и шокированную, целовать, пока она не потеряет сознание. Оставлять красные засосы на всем теле, словно клеймо или печать, которые не позволят ей оголять шею, тощие плечи и даже кисти рук. Которые не позволят ей выставлять на всеобщее обозрение знак бесконечности на ключице. — Хорошо хоть не в мусорном ведре, - Ди, видимо, забыла про то, что шелковый пододеяльник довольно скользкий. Девушке пришлось проявить всю свою ловкость, чтобы он, падая, не открыл полностью грудь. Однако Женя все-таки заметил то, чего не должен был видеть. После этого он, как ошпаренный, отскочил на середину кухни и взъерошил короткие светлые волосы. — Значит так, ванную, надеюсь, сама найдешь. Я на работу. А ты приводи себя в более-менее человеческий вид — и чтобы через час духу твоего здесь не было. Дверь захлопнешь. Учти, у меня камеры слежения, я не поленюсь, проверю. Диана хитро прищурилась и чуть приподняла уголки губ в насмешливой улыбке. — Какие еще камеры? То есть ты хочешь сказать, что когда мы с тобой вчера занимались… Нас снимали? — Тоже мне извращенка! Камеры только в прихожей, поэтому я увижу, когда ты уйдешь. И еще, учти, если Маринка узнает — тебе не жить! — Ой-ой-ой, как страшно! — захохотала Ди, однако, посмотрев на него, поняла, что сейчас парень явно не шутит. В принципе, она бы не удивилась, если бы Женя и Марина помирились. — Все, я ушел. Не появляйся здесь больше никогда! Ди даже рот не успела открыть. Женя пулей вылетел из кухни и уже через секунду раздался скрип входной двери. Девушка медленно направилась в ванную. Проходя мимо гостиной, она заметила, что от вчерашнего вечера не осталось и следа. Все убрано. Нет ни праздничного стола, ни цветов, ни ароматных свеч. Будто действительно ничего не было. Впервые в жизни Ди не вышла из ситуации победительницей, впервые в жизни не произнесла язвительных последних и решающих слов. Она проиграла. Позорно проиграла. Ей на минутку показалось, что она какая-то проститутка, вызванная на ночь и случайно оставшаяся до утра. Филиппов растоптал ее, унизил, толкнул лицом в грязь и, самое ужасное, у нее не будет ни единого шанса реабилитироваться и спасти репутацию. Не удастся подняться в собственных глазах. Диана Жемчугова никогда не позволяет себе плакать. Она не плакала, когда родители выгнали ее из дома, когда умерла любимая собака, даже когда застала Андрея в объятиях самой близкой подруги… Но сейчас отчаянно захотелось рыдать, как глупая брошенная девочка. Спрятать собственные слезы в холодных струях воды, бьющих из душа, а всхлипывания заглушить собственным пением в расческу. Да, Женя смог опустить ее.