Реставрация или Новый финал старой сказки

Страх, словно яд, разливался по всему телу и сковывал движения. Я боялась дышать, сердце отбивало бешеный ритм в груди; казалось, оно стучит так громко, что его могут услышать те, кто остался наверху. Горло пересохло – я не могла даже кричать. Да и смысла в этом не было: сложно было не догадаться, у кого в руках находилась моя жизнь. Поднявшись с колен, я огляделась. Вероятно, это был один из подземных проходов Оперы, до того узкий, что я, при своей довольно миниатюрной комплекции, едва могла стоять. Двигаясь по стене, я на ощупь пошла вдоль каменного коридора, надеясь хотя бы вздохнуть полной грудью. Едва моя рука коснулась угла, запястье оказалось крепко сжатым, а сама я теперь полностью очутилась во власти Эрика, который своими цепкими пальцами схватил мою шею, чуть сжимая ее. Страх окатил меня, словно ведро с ледяной водой, с головы до ног, и я вжалась в стену, ожидая от этого безумца чего угодно. Он изучал меня своими зелеными глазами, словно размышляя, какой смерти я заслуживаю. Однако мое сбивчивое дыхание из-за недостатка кислорода, видимо, заставило его передумать, и он ослабил хватку. Я тотчас рвано вздохнула, позволяя воздуху проникнуть в легкие и заставить их болезненно сжаться. В глазах Эрика была видна усмешка: то ли ему нравилось доставлять людям страдания, то ли ему нравилось доставлять их конкретно мне. В любом случае, второе казалось более правдивым. - Мадемуазель Моор, - его голос, хоть и спокойный, таил в себе угрозу, - я предупреждал. Вы не должны были касаться того, что не принадлежит вам по праву. - Я директор Оперы, - хрипло ответила я. – Кто вы такой, чтобы ставить мне условия? Мужчина сверкнул своими глазами, подавляя рвущуюся наружу ярость. - Вы можете называть себя как угодно, но хозяином останусь я. Я и никто иной. Опера была построена на моей крови, я и только я могу распоряжаться ее судьбой. Я вопросительно на него взглянула. Его слова меня заинтересовали, хоть и для этого разговора ему потребовалось затащить меня под землю. Старая пословица гласит: «И у стен есть уши». Возможно, именно поэтому я находилась здесь. Это может быть пустой отговоркой, так как я все еще отчаянно не желала верить в то, что Эрик мог меня убить. - Почему же вы не хотите показываться людям на глаза? - Потому что я предпочитаю не видеть мир таким, какой он есть, - отстраненно ответил он, видимо, вспомнив о чем-то личном. – Подвалы Оперы – мой мир, вход в который закрыт для каждого. Как вы могли заметить, все, кто сюда попадает, не возвращаются, - он недобро улыбнулся. - Да, я слышала о странных смертях тут. Ваши безумные приспособления убили уже дюжину человек, хотя они могли быть использованы с совершенно иной целью. Вы можете быть другим человеком, Эрик. Он ничего не ответил, лишь кивнул, призывая следовать за ним. Сама не знаю, что толкало меня идти вперед. Надежда на получение ответов? Разговор по душам? Все и ничего одновременно. Призрак был настолько загадочной фигурой, что к нему невозможно было не тянуться, желая узнать больше. Эрик остановился впереди меня и толкнул стену, которая причудливым образом перевернулась, пропуская нас в просторное помещение, похожее на миниатюрную консерваторию. Тут был огромный орган, занимавший большую часть комнаты, различные музыкальные инструменты, нотные папки, листы с записями, разбросанные повсюду, словом, здесь царил обычный творческий беспорядок. Наш разговор обладал странной особенностью: он мог бы проходить совсем иначе, быть менее напряженным, если бы не наше положение, возникшее вследствие таких неблагоприятных обстоятельств. Удивительно, но перед этим человеком у меня совсем не было страха – по крайней мере, когда он не окружал себя поражающими воображение иллюзиями, фокусами с люками и другими вещами, от которых я, признаться, была в мрачном восторге. - Что же мешает вам перенести свои изобретения в мир более масштабный, чем Опера? – странно улыбнувшись, поинтересовалась я. – Не рано ли вы устали от жизни, фактически похоронив себя заживо? - Да что вы можете знать... - Вы правы, знать ваши чувства для меня не представляется возможным, - не веря в целесообразность этого разговора, я все же надеялась получить представление о «Призраке Оперы», - но все-таки даже я со своим полным незнанием могу заметить, что доверились вы не тому человеку, и надежда ваша гаснет день ото дня... сами это понимая, вы не в силах ничего изменить – и это толкает на отчаянные меры, которые никак не оправдаются в дальнейшем... - После последнего слова я почувствововала, как его пальцы сомкнулись на моей шее; это продлилось всего пару секунд, после чего послышался бессильный вздох: - Вы правы, - с удивительным безразличием произнес он. – Ничто уже не имеет значения. Я растерянно оглянулась – взгляд задержался на разбросанных в беспорядке листах со знакомым нотным текстом. - Музыка имеет. Вы не её ангел, но этот ореол не нужен. - А что же нужно? – с горькой иронией поинтересовался Эрик. - Нужен тот, кто видит не ангела, а человека. Кому не нужно врать, чтобы потом не стать жертвой собственного обмана... дьявол нашего проклятья в людях, - медленно, шаг за шагом, как загипнотизированная, я подходила все ближе к этим манящим зеленым глазам, - оно падет, как только предубеждение перестанет застилать глаза перед объективной правдой. - Вы действительно верите своим словам? – удивление в голосе Эрика затмило даже боль. - Я верю в то, что страдания разделяются для каждого человека неравномерно – кому-то выпадают те испытания, пройти через которые крайне нелегко. Но никогда не поздно найти счастье. Хотя... - теперь настал мой черед завуалировать грусть под крайнюю степень вежливости. – Не в моих силах изменить отношение к себе другого человека, не так ли? Мы оба с вами прекрасно знаем, что это невозможно, поэтому... если и есть смысл в том, что я сказала, не ищите его; он останется здесь, в этом подземелье. Эрик посмотрел на меня. Не так, как он обычно это делает: с враждой, злобой или ненавистью. В этот раз в его взгляде было что-то иное. Он указал рукой на дверь, которую я не сразу заметила. - Располагайтесь. И будьте как дома. В этот раз сарказма в его голосе не было. Меня не пугало это, наверное, в глубине души я даже жаждала побыть тут несколько дней, узнать больше о самом Эрике, о жизни Оперы. Иногда он позволял мне выходить с ним из дома, рассказывая о своих изобретениях. Особенно поразительной была Сирена в озере. Никогда прежде я не встречала человека столь умного, расчетливого и... одинокого. Жизнь здесь проходила удивительно одинаково. Нельзя было сказать, что я сильно ею тяготилась – но желание увидеть брата, друга, просто узнать, день сейчас или ночь... все это приводило меня в отчаянье, которое, разумеется, не укрылось от проницательного взгляда Эрика. В тот вечер он не стал показывать фокусы, как это часто бывало; вместо этого последовало необычное предложение: - Вы не хотите послушать отрывок из моей оперы? Он никогда прежде не изъявлял желания продемонстрировать мне свой талант ни игры на скрипке, ни на органе, хотя я нередко могла слышать приглушенные, до боли грустные ноты, - они заставляли против воли вспомнить обо всем, что так долго и безуспешно пытаешься забыть... Тогда я с удовольствием согласилась – могло ли быть предчувствие, что именно эти слова разрушат все мои прежние взгляды? Музыка из-под его рук лилась так свободно, словно Эрик был не человек – он был тем, кто должен был нести это чудо людям, заставить их задуматься, отвлечься от бесконечного бега по замкнутому кругу, почувствовать нечто более прекрасное, чем привычные радости этой грустной жизни. - Есть в жизни человека то, чего ему не дано исполнить, - спустя несколько минут раздался его голос, - как бы я ни желал вложить всю свою душу в эту оперу, она никогда не станет такой, какой должна, ибо у слова «торжествующий» слишком много значений – но то, которое необходимо, никогда не испытает её автор... а без истинных, потрясающих душу эмоций невозможно передать их тем, кто обречен слушать. Тогда Эрик ушел, оставив меня размышлять в одиночестве над всем услышанным. Так странно, но даже сейчас в моей голове блеснула безумная идея, от которой одновременно бросало и в дрожь, и в приступ безрассудства... Хоть я и мало смыслила в музыкальном искусстве, в литературном же у меня были кое-какие успехи. Поэтому, изучив оперу Эрика, я загорелась неистовой, страстной идеей переделать ее, добавив кое-чего своего. Мужчина не знал о настоящем мире ровным счетом ничего, поэтому его рукопись выглядела слишком... нереальной. - Что это? – голос мужчины глухим эхом отражался от каменных стен подземелья. - Я посчитала, что после ваших нот будет довольно смело и вместе с тем эффектно звучать... - не желая смотреть в эти золотого цвета глаза, которые метали молнии, но в то же время не смея отвести от них взгляда, едва слышно произнесла я, не в силах закончить начатое предложение. Дьявольский смех заставил меня снова ужаснуться; его лицо странно изменилось. В тот же момент, будто молния, в моей голове резко пронеслось воспоминание давно минувших разговоров: Пирелли был старше меня, он много где побывал и многое знал и поэтому умел долго, красочно и эмоционально рассказывать обо всем, о чем только я просила. Тогда наш разговор зашел о казнях... Инстинктивно вытянув и согнув руку на уровне лица, я почувствовала, как неприятный, скользкий страх снова и снова овладевает мной. Эта жалкая попытка даже при положительном исходе не спасет меня. Эрик и без пенджабской удавки может легко задушить, даже одной рукой. Почему же я решила сопротивляться, разумом понимая, что любая попытка обречена на провал? Этот человек сильнее меня; он знает подземелья как свои пять пальцев, выйти отсюда без его желания мне вряд ли удастся... что ж, пусть так, но до последней своей минуты я причиню ему столько неприятностей, на сколько мне только хватит ума и фантазии. Он не Призрак – он человек, и это знание дает мне преимущества. Едва слышный характерный свист рассек воздух; мои худшие опасения подтвердились – рука почувствовала жесткую веревку. Словно решив посмеяться напоследок, мужчина так дернул её, что я упала, но все же освободилась от этого «лассо». - Неплохо, - в голосе Эрика помимо разочарования сквозило еще и восхищение. – Признаться, я удивлен. Приятно удивлен, потому что вы, Адриана, совсем не заслуживаете такой смерти; вы умны, не любопытны, просто ваш характер слишком гордый. И эта гордость столкнула нас здесь. Какая жалость, не так ли? - Подобное описание мне кого-то напоминает, - игнорируя заданный вопрос, бесстрастно отрезала я. Эрик снова улыбнулся, однако перемена, преобразившая его лицо, мне совсем не понравилась. Его глаза из светло-зеленых заблестели нехорошим золотым цветом – я инстинктивно отступила, судорожно перебирая в голове все возможные варианты отступления. Снова безнадежная мысль, до этого витавшая на краю подсознания, дала о себе знать: бежать мне было некуда, ведь в озере была Сирена, чей голос, леденящий и завораживающий, эхом отражался от стен подземелья, а иные пути, казалось, своей бесконечной сетью лабиринта оплетали весь Париж... Был ли выход? Да, он был; безрассудный, глупый, но единственный, состоявший в том, чтобы попросту сбежать, переправившись на лодке. Что оставалось делать дальше – этот вопрос следовало задать по истечении первой части моего безрассудного плана... Эрик мог убить меня, о да. В любую минуту. Но перед тем, как это сделать, он решил доставить мне боль. Ту самую, которую он постоянно чувствовал, хоть она и не могла сравниться с болью душевной. Только это и сыграло мне на руку. Когда мужчина отошел, давая мне минуту отдыха, я отползла в страхе к той самой секретной стене и случайно привела в действие механизм, открывающий ее. Не веря собственному счастью, я ринулась вон из адского дома, заклиная себя больше никогда в жизни не спускаться в подземелья. Лодку, озеро я помню смутно - моей главной целью было скорее покинуть это место, доставившее мне столько неприятностей. Всю безысходность собственного положения я поняла чуть позже, когда столкнулась с тем, что я не знаю выхода из этого запутанного лабиринта коридоров и проходов. Я была в отчаянии: что оставалось предпринять, находясь в этой ловушке, в западне, которую знал только Эрик – человек, ненавидевший меня сейчас сильнее, чем когда-либо? Сдерживать приступ истерики становилось все сложнее; единственное, что еще вселяло в меня силы и не давало сойти с ума, так это надежда найти выход. Но как? За те немногие дни мне удалось собрать крохотные сведения относительно подземелий Оперы: они состояли из пяти уровней, первый из которых располагался в ведении рабочих сцены, два остальных относительно хорошо знали крысолов и пожарные. Но и эти люди отзывались о них с суеверным страхом, убеждая, что стараются как можно реже бывать под землей. Какие же тайны скрывали эти лабиринты, не знал никто. А кто знал хоть что-то, те больше никогда не поделятся своими открытиями... Именно поэтому меня трясло при одной мысли, что отныне я не наверху, где столько преимуществ, а здесь, в подземелье. Изучая историю Оперы, я обнаружила интересный факт, который поначалу показался мне простым совпадением – но теперь сомнений быть не могло. Мой страх сменился негодованием – как все директора не смогли раньше этого заметить?! Ведь Призрак Оперы – человек, который спроектировал её, фактически создал, и теперь... теперь кошмар под мрачным ореолом переходит от одних руководителей к другим, сопровождаясь загадочными несчастными случаями, к которым, боюсь, скоро добавится и мое исчезновение. Ведь его личность, его биография... Мои мысли рассеялись, едва услышав где-то рядом едва уловимый шорох; замерев, я, стараясь не дышать, безуспешно вглядывалась в темноту – абсолютно ничего. Нельзя больше ждать – этот человек уже столько раз пытался убить меня, и трудно представить более благоприятное место, чем здесь и сейчас. Останусь сидеть сложа руки значит заблоговременно сдамся, а это не в моем стиле. Все детали одной картины внезапно сложились в голове, несмотря на мое, мягко говоря, не самое лучшее состояние, - все сведения относительно нижних этажей Оперы, её истории, данные обо всех архитекторах и их дальнейшей судьбе, - все это лежало на моем столе в кабинете, ключ от которого есть только у меня. Какая наивность! За неё я и поплатилась – из-за своей самоуверенности я сейчас наглядно изучаю самые нижние этажи... Что лучше – идти вперед, неизвестно, в правильном или неправльном направлении, или же просто сидеть в надежде, что меня найдут рабочие Оперы, в крайнем случае, Эрик, который прибегнет к своему любимому виду казни? Тогда я буду не в силах даже вскинуть руку, чтобы помешать ему... нет, так нельзя. С трудом поднявшись, я все же решила продолжать двигаться дальше. Пройдя несколько шагов и сделав очередной поворот, от обилия которых в этих подземельях у меня уже начинала кружиться голова, я едва не налетела на человека. Отсутствие освещения не позволяло рассмотреть более подробно, но мои привыкшие к темноте глаза позволили увидеть картину, которая навсегда останется в памяти... Мой дикий крик предательским эхом разнесся по всем лабиринтам этих адских ходов; никогда еще в своей жизни мне не приходилось сталкиваться с изуродованным трупом человека – его лица не было видно, засохшая кровь темными пятнами покрывала его одежду, руки и шею, на которой была знакомая веревка... я не смогла устоять на ногах – резкая слабость и последовавшая за ней темнота не позволила продолжить бессмысленный дальнейший путь по подземельям Оперы. Я ожидала чего угодно: в лучшем случае очнуться наверху, в своем кабинете, с радостью осознав, что все это был кошмар; ожидала, что меня разбудит Пирелли с Артуром, известив, что наконец-то они их поиски увенчались успехом; в худшем случае, - не очнусь вовсе, или же последним чувством будет нехватка воздуха в легких... но ни одна из моих догадок не оказалась даже близка к истине. Мягкая, приятная классическая музыка долетала до моего слуха, заставив очнуться от одного удивления, что такая прекрасная, гармоничная красота может звучать здесь, глубоко под землей – по знакомому глухому эху я догадалась о своем местоположении. - Вы поражаете не только своим упрямством, которое является смесью непонятной гордости и глупости, но еще жаждой жизни и отличительным везением, которое позволило мне разыскать вас и доставить сюда в самый критический момент. Какая поразительная цепь совпадений, не так ли? – на последней фразе Эрик резко перестал играть и повернулся лицом ко мне. Его глаза за маской блестели светло-зеленым светом. – Это моя опера «Торжествующий Дон-Жуан», - нехотя пояснил он, перехватив мой озадаченный взгляд, - когда она будет закончена, весь мир полюбит мою музыку. Увы, одна Кристина была способна заставить меня творить – но теперь... теперь все кончено. Я знал, что вы уйдете, и, клянусь, обещал даже не пытаться спасти вас. Однако после этого решения вдохновение внезапно исчезло; жестокость всегда прогоняет музу. Знайте, Адриана, что на моих руках столько крови, что её достаточно, чтобы все грешники ада смыли с себя половину своих преступлений; но ваш крик заставил меня забыть о своем обещании. Я доставил вас сюда. А то, что вы видели... этим теперь пусть занимается руководство Оперы, и, в частности, ваш брат, - последние слова были произнесены с такой долей яда, непривычному этому голосу, что я не решилась задать ни единого вопроса. После этих слов мужчина повернулся обратно к органу, давая понять, что дальнейший разговор ему неприятен. Во мне же тем временем поднималось плохо скрываемое раздражение. - Простите, это все, что вы хотите мне сказать? – тщетно пытаясь сократить долю сарказма в своем голосе, поинтересовалась я. - Желаете более подробных объяснений? - встреча двух людей с одинаковым темпераментом обыкновенно грозит катастрофой. К сожалению, и Эрик, и я были теми, кто за доли секунды впадает в бешенство, затем – в меланхолию, а после с чувством необъяснимой радости и раскаянья вспоминает о содеянном. - Мне много чего хотелось бы узнать: за что вы решили убить невинных людей в зале, много ли пострадавших, сколько дней я уже нахожусь под землей, и когда вы отпустите меня?! – слова вырвались сами. Эрик, казалось, ждал этого – его лицо на этот раз преобразилось благодаря едва видимой искренней улыбке. - Возможно, довольно скоро, - туманно ответил он, не переставая перебирать клавиши. Кажется, весь разговор был лишним аккомпанементом к его поиску нужных нот. – Мои секреты должны принадлежать только мне. Вы выйдете при условии, что сохраните все случившееся в тайне не только от полиции, но и ото всех своих друзей. - У меня не будет ни малейшего желания сюда вернуться, - с чувством произнесла я. - Какие еще у вас условия? Деньги, ложа и «Фауст»? - В ложе теперь должны будете сидеть и вы, - таким спокойным его голос был, очевидно, потому, что лившаяся музыка служила для него успокоением. Меня же она совсем не успокаивала, скорее, наоборот – воображение предательски рисовало, как прекрасно можно разнести эти апартаменты. - Вы убьете меня? – устало спросила я. - Разве тот факт, что вы до сих пор живы, не говорит об отрицательном ответе? - Почему вы никогда не показываетесь без маски? – очередной вопрос вырвавшийся против воли; но он мучил меня с момента первой встречи. Эрик резко посерел: - Любопытство и неверность – вот два синонима слова «женщина», - нехорошо улыбнулся собеседник, буквально прожигая меня насквозь. Повернувшись обратно к инструменту, он уже спокойнее продолжил: - Когда-нибудь вы узнаете ответ на свой вопрос. Но надейтесь, чтобы это случилось как можно позже, потому что тогда... впрочем, к чему торопить события, - мрачно закончил он, резко встав. - Скажите, - умоляюще протянула я, забыв на время о своей ненависти к этому человеку, - все ли выжили в тот вечер? Эрик смерил меня странным взглядом: я ожидала насмешки, но в нем сквозило что-то другое, что-то, похожее на смесь удивления и... уважения? Какая нелепая фантазия. Немного помедлив, он словно нехотя ответил: - Есть пострадавшие. К счастью, никто не погиб. Ваш брат объявил это несчастным случаем – он уже успел заменить люстру. Артур вместе с вашим лучшим другом и половиной парижской полиции уже безуспешно начали поиски в подземельях. Но сегодня же вы вернетесь... помните о нашем уговоре, Адриана. И тогда мы больше никогда не встретимся.