Реставрация или Новый финал старой сказки

Адольфо очнулся раньше, чем Адриана. Он тяжело поднялся, осмотрелся и, не найдя рядом подруги, резко вскочил с кровати, отчего его голова начала ходить ходуном. Он некоторое время постоял, держась за стену, чтобы привести самочувствие в порядок, и затем пошел по периметру комнаты, пытаясь отыскать дверь, разумеется, безуспешно. Отчаяние тихой кошкой подкрадывалось к нему, и Пирелли несвоевременно подумал о том, что поступил ужасно глупо, вовлек в это Адриану, которая, может быть, мертва, и он сам находится в ловушке, выход из которой знает только его хитрый враг. От ужаса и безысходности он осел на пол и тихо, скорее для убеждения в собственных худших догадках, позвал подругу: – Адри! К его удивлению, за одной из стен послышались шаги, и вскоре панель отошла в сторону. В комнату вошел человек, от вида которого Адольфо пробрала нервная дрожь. Половину его лица скрывала белая венецианская маска, на другой половине царила довольная ухмылка, зеленые глаза беспристрастно изучали своего гостя. Он был одет в черный сюртук, за ним шлейфом тянулся такого же цвета плащ. Мужчина первым нарушил молчание: – Вы знаете, почему оказались здесь? – Потому что я забрел в ваши владения? – подал ломающийся голос Адольфо. – Нет, – в глазах Призрака сверкнули молнии. – Я спрашиваю, почему вы здесь, а не в камере пыток, – и, не давая возможности ответить, сам продолжил: – Потому что Адриана согласилась. У нее есть совершенно прекрасная особенность – не лезть в чужие дела, – эти слова Эрик практически прошипел, угрожающе надвигаясь на паникующего Пирелли, – и я вам советую взять это на заметку, так как следующая наша встреча закончится плачевно для вас. – Я... я больше никогда сюда не зайду, обещаю, – прохрипел итальянец. – Мне не нужны обещания! – голос Эрика сорвался на крик. – Поклянитесь! Поклянитесь жизнью своей подруги, что больше не будете мешать нам осуществлять задуманное! – Клянусь, – прошептал тот. – Громче! – Клянусь, – уже отчетливее повторил Пирелли. Ярость Эрика мгновенно утихла, только лишь едва заметное недовольство было видно в его глазах. – Хорошо. Некоторое время Адриана побудет тут, нам нужно многое обсудить. На этот период вы займете ее место, как и в прошлый раз. Все инструкции будут доставляться вам в кабинет. Объявите о том, что вскоре будет поставлена опера «Дон-Жуан» – последняя под руководством мадемуазель Моор, а затем ваша подруга покинет пост директора Оперы, как это ни печально. И помните: ни одного лишнего слова! Адольфо кивнул, соглашаясь со словами Призрака. Когда Эрик выводил его из путаницы подземных тоннелей, в его голове билась лишь одна мысль: «Адриана жива». И она его согревала. Сон прервался резким пробуждением, вместе с которым пришла и боль: кажется, у меня осталось несколько ожогов на память о главном изобретении Эрика. Вместе с этим пришел и страх – в чем причина такой странной тишины? Не слышались ни голоса, ни даже знакомые ноты, обыкновенно эхом отражающиеся от стен подземелья. Несмотря на головокружение, которому, кажется, я обязана неудачному падению на твердый пол, мне все же удалось встать и подойти к зеркалу – оно отразило не лучшую картину. Мое лицо оказалось неизуродованным – на нем было лишь несколько ссадин с запекшейся кровью, едва заметный синяк и пара приглушенно-красных ожогов в районе шеи. Платье было без большей части подола и своим видом теперь мало напоминало тот красивый вечерний наряд, в коем я пришла сюда первоначально. Даже сейчас я нашла в себе силы улыбнуться – когда-то я почти в таком же виде пришла домой после драки с одной из своих бывших подруг – к слову, с тех самых пор подруг больше у меня никогда не было. Моя мама тогда страшно испугалась – за других, разумеется. От нее редко когда можно было дождаться одобрения или просто молчаливого согласия, а поскольку тех правил, по которым жила она, я не разделяла, то пришлось сбежать... и ни одного дня я не скучаю, не жалею и не мечтаю вернуться. - Вы злитесь? – я и не заметила в тени воспоминаний, как в зеркале помимо меня появилась еще и фигура Эрика, державшая в руках костюм весьма оригинального покроя. – Я посчитал, что эгоистично заставлять человека носить то, что он ненавидит. - Благодарю за понимание, но еще раз в жизни мне точно придется надеть платье, - против воли улыбнулась я, разговаривая скорее с отражением, чем с мужчиной. – Отвечая на ваш вопрос... Какой смысл имеет злиться? Мне следовало согласиться сразу, чтобы не вызывать эту ненужную ревность. И стоило принять во внимание характер моего друга и рассказать ему правду сразу, - эти слова, как и большинство, отдавали горькой истиной, которую никакими усилиями не перевести в шутку. - Я не знаю человека, который бы понимал свои ошибки сразу, а не спустя какое-то время, - задумчиво ответил Эрик. – Мне не следовало пускать вас... впрочем, за эти несколько минут я узнал вас лучше, чем мог бы узнать за часы диалога. - Да, вы правы, - согласилась я, - люди очень часто забывают судить нас по делам... Эрик остановился на мне странным взглядом и, вспомнив что-то, внезапно вышел. Насколько был отложен этот разговор, я не знала; однако обещал начаться другой, не менее важный – по поводу постановки «Дон-Жуана». Эта рукопись оставила во мне один лишь вопрос – какой смысл мой друг вложил в свою оперу? С удовольствием избавившись от того, что ранее было алым платьем, я переоделась и вышла к берегу озеру, не сразу заметив Эрика, который задумчиво просматривал принесенные мною листы, испещренные непонятным почерком. - Вы действительно хотите знать, в чем значение моего названия? – впервые я могла видеть на его лице искреннюю, едва заметную улыбку. – Что ж, объяснить это будет непросто, но позвольте рассказать несколько важных моментов... прекрасная внешность действительно не предполагает столь же прекрасной души. Она – подтверждение тому лицемерию, которое обманывает людей, при этом не учит их абсолютно ничему. Торжество ненависти и превосходство одного человека над остальными, отсутствие той силы, что может помешать... но сейчас я не уверен в том, что справедливости нет – поэтому конец, к которому подошла опера, ввергает меня в сомнение. Все муки ада воплощены в начале - вы ведь помните то, что могли слышать ранее? - Подобное начало часто предполагает хороший финал. Сделайте конец счастливым, - задумчиво произнесла я, пристально изучая лицо мужчины. - Это будет неожиданно, - отвернувшись, вздохнул он. – Я должен закончить её. Сегодня. После всех тех слов, что мы сказали друг другу, воцарилось долгое молчание, которое никто не хотел нарушать. Эрик задумчиво смотрел на отблески огня в камине, по его лбу изредка пробегали морщинки. Я все так же сидела рядом, обдумывая свои дальнейшие действия. Что будет после этого? Эрик ждет от меня подтверждения серьезности намерений? И что же именно я должна сделать? Я изучающее взглянула на своего будущего мужа. Лицо мужчины озарила грустная улыбка, такая редкая и несвойственная ему, что я поневоле залюбовалась ею. В такие моменты он больше всего походил на того, кем являлся – потерянного и одинокого человека. Я ощущала, что ему не нужна жалость; ему нужна любовь, которой он никогда не знал. Только она могла бы растопить этот холод и сжечь беспощадную ярость внутри, заменив на более человеческие чувства. Я подошла к Эрику; он по-прежнему не отрывал взгляда от огня, завороженный его причудливым танцем, и, кажется, даже не слышал меня. – Эрик... – прошептала я, вставая перед его креслом на колени и протягивая руки к лицу, а затем покрывая его поцелуями. Он удивленно на меня посмотрел, но глаза его говорили, что он все понял. Теперь уже отвечая мне взаимностью, мой Призрак обхватил мои плечи и шею, делая поцелуи все настойчивее и требовательнее. Я коснулась рукой его маски, пытаясь ее снять – сейчас она была лишней, но Эрик перехватил меня, давая понять, что еще не готов к этому. – Слишком рано, – прохрипел он, разрывая поцелуй и толкая меня к краю кровати. Удобная одежда, так любезно им предоставленная, очень скоро оказалась на полу вместе с его черным шелковым плащом и костюмом. Это смотрелось так странно, так удивительно нереально, что я на мгновение задумалась: а не были ли и мы сами такими же противоположностями? Я потеряла веру в любовь; Эрик же лишь смел надеяться на взаимность. Моя голова коснулась нежного шелка, я вновь почувствовала знакомый запах роз, которые, по всей видимости, были повсюду в этом доме. Красные, бордовые; они наполняли своим нежным благоуханием комнату. Лишь у самой кровати стоял букет ослепительно белых цветов. Я благодарно улыбнулась, взглянув на эти цветы, Эрик же осторожно провел рукой по моей щеке, заглядывая в глаза и ища там ответы на свои вопросы. Эта игра в белое и красное захватывала нас с головой; символы, знаки стали теперь своего рода ориентирами и подсказками, чтобы не потеряться. Разрушая последние преграды на пути и отметая все предрассудки, я тянулась к единственному человеку, который мог меня понять, мог дать мне то, во что я уже давно не верила, мог вернуть меня к жизни снова. Нежными ласками Эрик изучал тело, вызывая волны приятных ощущений и заставляя выгибаться навстречу ему. Он улыбался, видя мою реакцию на это, так искренне и тепло, что я больше не могла видеть в нем жестокость. Только безграничную любовь, затопляющую сердце. Мужчина сорвал с моих губ еще один поцелуй и трепетно провел рукой по внутренней стороне бедра, затем прокладывая дорожку из едва ощутимых поцелуев, заставляя меня стонать от удовольствия. Не в силах больше прятаться под холодной маской, я притянула его к себе, по-собственнически обхватывая ногами и заставляя делать то, чего мы оба желали. Вдох, выдох, еще один. Руки переплетались, губы тянулись друг к другу, глаза дарили взгляды, полные любви и желания. В этом не было ни грамма фальши или притворства; все это – наше настоящее, созданное только нами и принадлежащее только нам двоим. В глазах Эрика блеснула знакомая молния, но теперь она означала совсем иное. Я зажмурилась – волна наслаждения накрыла нас одновременно, и я со стоном скомкала простыни, выгибаясь, и затем откидываясь на подушку. Удивительное спокойствие нахлынуло, я чувствовала лишь безмятежность и покой и понимала, что так и должно быть. Эрик лег рядом, касаясь рукой волос и перебирая их. Он задумался на пару минут, не нарушая удивительной тишины, а затем произнес: – Я понял, Адриана. Я все понял. Мне бы хотелось так же все понять... потому что сейчас мерзким, отвратительным туманом вокруг меня летал тот далекий день, когда в мой кабинет вошел один человек, представившись как Перс. Тогда благодаря ему я окончательно поняла, что окружает меня не красивая сказка... А сейчас мне вспомнилась его фраза, которую почему-то хотелось забыть как можно скорее: «Не ищите встреч с этим человеком, Адриана, вы сами не представляете, чем это обернется. - Почему? - Потому что никто не мог полюбить его ради него самого». Да, теперь я понимала, почему эти слова с самого начала вызвали во мне такой безотчетный страх. - Но ведь вы были и остаетесь его другом, при этом зная правду? Мой вопрос тогда остался без ответа. Сейчас я стеклянным взглядом рассматривала красивые алые розы, и только теперь смысл того диалога стал мне ясен. Я знала, что Эрик выполнит свое обещание, и уже завтра его опера будет поставлена – после этого в Париже его уже ничто не будет держать. Соответственно, меня тоже... отказаться уже поздно. Я отгоняла прочь мысль о том, что вернуться будет уже невозможно: вряд ли теперь мне представится возможность по счастливому случаю снова увидеться с другом. Рядом послышались знакомые ноты, которые повиновались состоянию человека, управляющего ими. Их радость была для меня чужой и непонятной, поэтому я решила как можно скорее уйти. Оставалось слишком мало времени, которое нужно было провести одной. Я покинула дом у озера по-английски, не прощаясь. Какой в этом был смысл? На рассвете опера будет закончена, - Эрик сам известит меня об этом. Вечером состоится премьера, где петь обречены мы оба, точнее, обречена только я – как это ни странно, но до сих пор эта мысль казалась мне неприятной. А что будет дальше... неважно. Впереди показался выход – та самая дверь, через которую меня вывел Призрак, когда я впервые оказалась в подземелье. В моем кабинете горел свет, Адольфо изучал контракты, параллельно знакомясь с содержанием почты. Когда хлопнула входная дверь, он, не удержавшись, воскликнул: - Ну наконец-то! Я же, стараясь не встречаться с ним взглядом, закрыла дверь и села напротив. - Мне кажется, нам пришло время поговорить откровенно.