Реставрация или Новый финал старой сказки

Знакомая улыбка озарила мрачное напряженное лицо Эрика, когда над Парижем уже взошло солнце; его опера, на которую ушло столько лет, была наконец завершена. Мужчина долго перебирал знакомые клавиши органа, делая это бессознательно – он лучше, чем кто-либо, знал, сколько боли скрывалось за этими нотами. Призрак Оперы странно улыбался: противоречивые чувства терзали его… он сам не мог признаться себе, отгонял прочь мысль о том, что самой страшной из них был вопрос, правильно ли он поступил? Не пожалеет ли Адриана о своем выборе? Это было хуже всего… В финале Эрик смог полностью выразить тот смысл, который люди вкладывают в слово «торжествующий». Мужчина с удовольствием чувствовал, что сделал все, что только было в его силах, но удовлетворение длилось совсем недолго. На смену ему снова пришел яд сомнений… - Торжество и счастье – два совершенно разных понятия, - с долей ненависти, адресованной неизвестно кому, произнес Эрик. После ухода Моор мужчина впервые усомнился в реальности всего происходящего, а если даже это и было реальностью, то очень скоро она должна была измениться. Нельзя было подпускать другого человека так близко к себе – эта роковая ошибка сгубила так много людей, да и он сам однажды убедился в этом. Получить второй раз тот же результат… Эрик не был и не хотел быть готовым к такому финалу. «Судьбе отлично известно, что со мной произойдет в случае такого исхода, - спокойно подумал он без тени страха в сознании, - да, к счастью многих». После этого решения мужчина лишь безразлично наблюдал за стрелками часов, которые двигались чрезвычайно медленно. В его голове снова было все ясно: он знал, что делать дальше. В жизни каждого человека возникает момент, когда ненависть побеждает усталость – то же самое чувствовал и Призрак. Он понимал, что во второй раз его благородства не хватит, - и если Адриана передумает… знакомый дьявольский огонь озарил золотистые глаза: «Тогда придет конец всем представителям рода человеческого, что только посмеют зайти в мою Оперу». Мои слова напугали и заинтересовали итальянца одновременно; он встал, уступая место законному директору. Я не обратила внимания на его какие-то вопросы относительно бумаг и жестом попросила друга сесть напротив. Адольфо, видя, что я никак не могу заговорить, решил начать первым: - Адри, все это напоминает мне сделку с дьяволом. Только так легко, как Фауст, ты не отделаешься, - мрачно добавил Пирелли, немного помолчав. Я в ответ на это печально улыбнулась: - Нет, тогда все было бы куда проще. Ты представить себе не можешь, как сильно я жалею, что не рассказала тебе всего сразу… - Ты была связана обязательствами, - возразил итальянец, подозрительно сузив свои черные глаза. – Твои слова походят на прощание. Неужели это правда? - Ты слишком плохого обо мне мнения, что я смогу нарушить данное обещание, - едва слышно подтвердила я, с горечью отмечая тень на лице друга. – И это решение уже не изменить. Сегодня вечером я буду далеко от Парижа… И от тебя, Адольфо, - человека, который был для меня любимым братом, спасавшим свою недалекую авантюрную сестренку… Помнишь, как однажды мы простились в Лондоне? А теперь мы расстаемся в Париже. Как только прозвучит последний аккорд оперы «Дон-Жуан», твоя подруга навсегда покинет Францию. Говорить это тяжело, но главное… ты займешь мое место. Все бумаги я сделала сразу после отъезда Артура – догадаться, каким мог быть финал, оказалось нетрудно: варианта было лишь два. История бы завершилась либо моей смертью, либо так, как она сложилась на данный момент. - Ответь мне только на один вопрос, - горячась, воскликнул Адольфо, - ты действительно уверена, что хочешь этого? - Могу задать встречный вопрос: ты с ума сошел? – едва заметно улыбнулась я. – Теперь уже поздно спрашивать: ответ был дан. Возможно, мой поступок действительно можно назвать предательством… но и жить дальше так я не хочу. Постарайся не поддаться большинству и не ненавидеть меня за это решение сильнее, чем я того заслуживаю. - Я никогда не смогу возненавидеть тебя, Адриана, - грустно вздохнул синьор Пирелли, отвернувшись и тяжело вздохнув: - Что ж, наша троица теперь распалась навсегда, от нее не должно остаться даже воспоминаний. Он похож на него? На несколько минут в воздухе повисло молчание. - Когда я смотрела в его глаза, мне казалось, что весь мир заключил в них предназначенную для меня любовь. Почти то же самое я вижу у Эрика, но иногда… иногда мне становится страшно. - Почему? – прерывающимся голосом спросил Адольфо, внимательно вглядываясь в мое лицо. - Такое странное ощущение, словно в них я вижу свой приговор… и невольная дрожь пробирает меня от невозможной гармонии льда и пламени. Одинокая свеча догорала, отбрасывая причудливую тень на мой стол; в кабинет проник первый лучик, извещающий о восходе нового дня – мы, не сговариваясь, переглянулись: я знала, как много друг хочет, но не может мне сказать. Он также знал и то, что говорить больше не о чем… Пирелли встал и, не оборачиваясь, направился к выходу – день премьеры всегда предвещал огромное количество проблем, которые сейчас меня так мало волновали. Усталости, которая обычно сковывала веки и затуманивала разум, сейчас на удивление не было – моя голова была на редкость ясной, я прекрасно осознавалп, какие события принесет этот новый день. Свое последнее утро я, как ни в чем не бывало, решила посвятить бумагам. Мсье Реми, явившийся, как всегда, ровно к семи часам, был удивлен, увидев меня, - а может, его испугало мое состояние или же чересчур выделявшиеся черные тени под глазами, закрашивать которые у меня не было ни сил, ни желания. - Ко мне должен прийти один человек – не спрашивай, кто он, и не говори с ним, - не своим голосом произнесла я, странно улыбаясь удивленному юноше. – Со мной что-то не так? Секретарь смутился и, извиняясь, отдал мне свежую почту, параллельно поясняя письма и их адресатов. Все слова молодого человека проходили мимо моего сознания – не задумываясь, я направилась обратно, громко хлопнув дверью и оставив мсье Реми размышлять над тем, что же случилось с такой собранной и внимательной мадемуазель Моор. Стрелки красивых настенных часов отбили девять часов утра, когда послышались тихие, но вместе с тем уверенные шаги. Секретарь слегка приподнялся – недавно услышанные слова возбудили в нем любопытство, удовлетворить которое он был обязан хотя бы частично. К несчастью, лица незнакомца юноше рассмотреть не удалось: во-первых, он прошел, даже не обратив внимания на молодого человека, а во-вторых, лицо посетителя, намеренно или нет, скрывала складка плаща. Так или иначе, Реми ничего не оставалось, кроме как пожать плечами и вернуться к выполнению своих прямых обязанностей. Что же в это время происходило по ту сторону двери? Мужчина резким движением сбросил плащ, не скрывая неизменной белой маски на усталом, но довольном лице. Золотой блеск глаз не портил даже след бессонной ночи: они светились каким-то странным огоньком, которого раньше мне еще не доводилось увидеть. Да, его взгляд отличается не только таким удивительным цветом, но и целым спектром эмоций, передаваемых так ясно и прозрачно. Привычнее всего им была ненависть… к сожалению, исправить это оказалось труднее, чем я думала. Никогда нельзя знать наперед, не сменится ли нежность внезапно вспыхнувшей яростью. Так непривычно было после всего – после нашего первого неудавшегося знакомства, которое началось именно здесь – видеть выражение, которое трудно описать словами, потому что редко кто из людей умеет его замечать… я молча ответила Эрику таким же усталым, но благодарным взглядом: да, я не могла и подумать, что покину Оперу, но иногда счастье приходит к нам в том виде, в котором мы его совсем не ждали. - Все готово, - мужчина опустился рядом и внимательно вглядывался в мое лицо, ожидая ответа. – Боюсь, вам не удастся дать бал в честь своей последней премьеры, так как все уже готово к нашему отъезду. Не беспокойтесь, - предвидя мой вопрос, Призрак едва заметно усмехнулся, - вам ничего брать не нужно, так как вы даже не представляете, что нас ожидает… признаться, ваше доверие меня обезоруживает, - на этот раз улыбка Эрика была поразительно очаровательной. - У вас наверняка нет желания оставаться в Париже, - ответила я, попытавшись улыбнуться в ответ – получилось не слишком удачно. – А куда мы отправимся – мне решительно все равно. «Только сейчас я окончательно понимаю цену своего решения: навсегда покинуть не только Францию, но и Англию, никогда больше не видеть ни Артура, ни Адольфо. Забыть об Адриане и о тех далеких днях, что до сих пор против желания хранятся в моей памяти…» Я медленно встала, увлекая за собой Эрика, который до этого с любопытством изучал обстановку кабинета. Ничего примечательного в ней не было: два кресла друг напротив друга, разделял которые обыкновенный стол красного дерева, на котором красовались важные и не очень бумаги, письма, приглашения, перо, чернильница, печать и множество иных предметов, необходимых при работе. Украшали это помещение несколько картин с довольно талантливыми морскими пейзажами. В противоположной от окна стороне был камин, на котором стояла шкатулка, ключ от которой был только у меня. В ней не было любовных писем, баснословно дорогих украшений или даже пары тысяч франков; нет, в ней хранились те немногие вещи, которые были мне дороже всего. Они были тем самым символом воспоминаний – тем, что нести дальше я просто не могла. То самое кольцо с моей несостоявшейся помолвки – его ярко-фиолетовый блеск нисколько не угас за прошедшие годы. Черный флакон с таким же темным содержимым – тот самый яд, как подарок Пирелли после моей неудачной попытки суицида. И кулон, смотреть на который было почти таким же испытанием, как снова воскресать в своей услужливой памяти все фрагменты давно ушедшего в никуда прошлого… довольно. - Пусть она останется здесь как украшение, ключ от которого навсегда останется в подземном озере… Эрик улыбнулся уголками рта. Теперь он решил привлечь мое внимание: - К сожалению, сейчас у меня нет времени на то, чтобы проводить вас в подземелье и дать услышать тот финал, которым завершена моя опера. Вы услышите его вечером… вместе со всеми, кому посчастливится быть на этой премьере, - глаза мужчины горели нетерпением, - вы и представить не можете, как близок триумф Дон-Жуана! После этих слов Эрик поистине дьявольски рассмеялся, но взял себя в руки, заметив мой удивленный взгляд. - Вы и я – будем петь вместе? – как ни пыталась я завуалировать страх, нет, обмануть можно лишь глаза Призрака… его слух чувствует фальшь не только в музыке, но и в человеческих голосах. - Да, - жестко отрезал он, отвернувшись. Я поздно поняла свою ошибку, но исправить ничего не могла – если от материальных вещей можно было избавиться, то вернуть любовь к музыке и к вокалу особенно становилось практически невозможно. - Ваша помощь и поддержка неоценимы. Нет слов, чтобы выразить благодарность за все, что вы сделали для Оперы и меня лично, прошу, не думайте, что я не понимаю смысла ваших… поступков, но мне слишком тяжело перебороть свой страх. Ведь много лет назад вместе с верой в жизнь пропал и мой голос. Эрик тяжело вздохнул – вместо слов он обнял меня. Не так, как Пирелли, - если объятья с итальянцем грозили мне переломом ребер, то Призрак делал это скорее как Артур – только я буквально физически ощущала его искренность и напряжение. - Откройте новую страницу в своей жизни, и к вам вернется все, что казалось безвозвратно утраченным, - услышала я его голос, который буквально не оставлял выбора, заставляя себе подчиняться… Эрик предупредил меня, что появится за кулисами лишь когда останется пара минут до начала, поэтому я его не искала в течение того получаса, что был у меня в запасе. Я сидела в гримерной, задумчиво уставившись на колышущееся пламя свечи. Что принесет нам эта последняя премьера? Грандиозный успех или не менее грандиозный провал? Узнает ли публика человека, скрывающегося под маской Дон Жуана? Как она отреагирует на мое повторное появление на сцене? И что делать с Карлоттой? Рой вопросов жужжал в моей голове, не давая ни на минуту передохнуть и утонуть в царившей тишине. Я ждала эту премьеру; ждала с болезненным нетерпением и в то же время боялась ее. Если все пойдет не так, как планировал Эрик, то… даже не хочу думать. В конце концов, это мой последний день в Опере в качестве директора, и я должна наслаждаться каждым оставшимся мгновением. В дверь постучали. – Мадемуазель Моор, все ждут только вас. Я вздохнула. «Началось». Пришлось покинуть столь уютную комнату и проследовать за одним из певцов по темным коридорам, чтобы попасть за кулисы. Я слышала оживление в зале; оно нарастало с каждой минутой и превращалось в неразборчивый гул из сотен голосов. Кто-то говорил с возбуждением, кто-то лениво отвечал, не желая показаться впечатленным, кто-то иногда начинал аплодировать, ожидая нашего выхода на сцену. Я оглянулась в поисках Эрика и заметила фигуру в темном плаще неподалеку, которая едва заметно мне кивнула. Занавес поднялся, зрители начали хлопать в ладоши. Я сделала первый шаг навстречу погруженному в темноту залу, простирая руки. Это мое последнее выступление, которое запомнят все.