Двадцать три несчастья

Мерлин допил кофе, давясь и обжигаясь, сполоснул чашку, сунул её в посудомойку и вытер мокрые ладони о брюки. Чертыхнулся, в который раз пообещал себе избавиться от этой привычки и передвинулся к плите. Огонь он убрал ровно тогда, когда каша была готова вылиться через край. Хлопнула входная дверь, и в кухню вошёл Джеймс, на ходу доедая чизбургер. - Какая восхитительная гадость! - восторженно произнёс он, скомкал обёртку, огляделся в поисках корзины, не нашёл и сунул её в карман. - Это совершенно невозможно есть. Столько жира, консервантов и канцерогенов. А сам ресторан? Перси сказал, что и на пушечный выстрел не приблизится к этому гнезду вульгарности и пошлости. - Какая неожиданность, - едва слышно пробормотал Мерлин, вытаскивая тарелку и накладывая в неё горячую кашу. - Да, кстати, Перси просил напомнить, чтобы вы чистили кольт. Вы уверены, что Гарри будет это есть? - Это его любимое, хотя он и редко позволял себе такое меню. И где вы взяли ключи? Ещё немного, и дом Гарри превратится в общежитие. - У меня нет ключей. - Как вы?.. Ланселот! - Я не повредил замок! Взломать дверь было быстрее, чем звонить вам, к тому же я не хотел вас отвлекать. Мерлин покачал головой. Детский сад, ей-богу. - Как Гарри? - Так же. Джеймс не изменился в лице, но уголки рта у него чуть изогнулись, выдавая отчаянье. Они все продолжали делать вид, что всё как обычно. Просто один из них получил травму, быстро идёт на поправку и вскоре вернётся в строй. Рядовая ситуация. Телесные раны Гарри и правда заживали очень быстро. Он всегда отличался высоким уровнем обмена веществ и невероятным запасом внутренних сил, позволявших ему вставать на ноги удивительно скоро. - Гавейн и Борс сегодня утром закончили чистку. Последний член Верхней ступени уже у нас. - Вряд ли это поможет Гарри. - Как знать. Возможно, теперь мы выясним, что именно они с ним сделали. - Это не важно, Ланселот. Пытки и промывка мозгов - это то, что неизменно десятилетиями. Не имеет значения, каким точно химическим препаратом нового поколения они его накачивали или как долго держали без сна, добиваясь разрушения психики. Значение имеет только результат и что мы можем с ним сделать. Мерлин придвинул к себе пакет и принялся выкладывать покупки на поднос. Бумага оглушительно шуршала; пёстрая упаковка фастфуда смотрелась дико в сдержанной обстановке кухни. Разложив чизбургеры и картошку фри, Мерлин аккуратно поставил с краю тарелку с кашей, перепроверил газ и воду и подхватил поднос. - Можно мне?.. - спросил Джеймс, когда они поравнялись на пороге кухни. Мерлин коротко качнул головой. - Завтра принесите что-нибудь сладкое. Маффин с шоколадной крошкой. - Так точно, сэр. Спасибо. Мерлин удивился, но виду не подал, только посмотрел на Джеймса несколько секунд и направился к лестнице на второй этаж. Перед дверью в спальню он постоял, даже себе не признаваясь, что ему нужно время подготовиться, собраться с мыслями и проглотить горькую слюну. - Доброе утро. - Доброе, - без интонаций отозвался Гарри. Он уже сидел в кресле, придвинутом к самому окну, снова одевшись в джинсы и рубашку. Костюмы вызывали у него панику, как и многие другие вещи, обычные в их жизни, но чуждые в мире секты. Когда Мерлин в первый день вынул из шкафа пиджак, Гарри, который до этого спокойно стоял рядом, отшатнулся, низко склоняя голову, и торопливо забормотал что-то вроде молитвы, и не смел поднять взгляд, пока одежда вновь не исчезла в шкафу. С джинсами смириться тоже было сложно, но спустя несколько ритуалов очищения он согласился их носить. Мелочно, но почему-то именно внешний вид беспокоил Мерлина больше всего. Гарри Харт в безупречных костюмах - аксиома этого мира. Гарри Харт в изношенных старых джинсах и не менее старой, застиранной и мятой рубашке, с незастёгнутыми манжетами - это выбивало Мерлина из колеи. Будто перед ним чужак, натянувший на себя лицо его друга. Чем больше проходило времени, тем сильнее Мерлин сомневался, что от человека, которого он знал, что-то осталось. - Я принёс завтрак, Гарри. Он остановился, ожидая, пока тот обратит на него внимание, шевельнётся, пересядет за стол или хотя бы оторвёт взгляд от окна. - Гарри. - За окном с шумом и сигналами пронеслась скорая помощь; зрачки Гарри дёрнулись, прослеживая её путь. - Гарри. Никакой реакции. Мерлин недовольно поджал губы и нехотя произнёс: - Алек. Гарри вскинул голову, по его пустому лицу проскользнуло какое-то выражение: чуть дрогнули брови, дёрнулись губы. - Почему я здесь? - Это твой дом. - Мне нужно вернуться в Ячейку к закату, - сказал Гарри, будто не услышав ответ. - Хорошо. Разговор этот повторялся по несколько раз в день. Сначала Мерлин пытался убедить его, что никакой Ячейки нет, что всё закончилось. Никакой секты, никакой жизни в лагере, никаких ритуалов и правил, которые взбрели в голову сумасшедшему, жаждавшему уничтожить мир. Всё закончилось, он дома, Алек Лимас - только выдумка, в которой больше нет необходимости. Бесполезно. Гарри его не слышал или не хотел слышать. То, что разговор повторялся снова и снова, могло означать и что-то хорошее, и что-то плохое. Может, какая-то часть Гарри боролась, медленно побеждая навязанную, вбитую в него болью и препаратами личность, и поэтому требовала подтверждения вновь и вновь, может, наоборот - его сознание необратимо разрушалось, и память была уже неспособна вместить даже такую простую мысль. Мерлин передвинул столик и поставил на него поднос. - Ешь. Гарри протянул руку к тарелке. Прежде чем сомкнуться на ней, пальцы чуть дрогнули над картошкой фри. Мерлин подавил улыбку. В их положении это была капля в море, но раньше Гарри без колебаний выбирал серое, вязкое месиво каши, которой питался последние четыре года, и игнорировал любую другую еду. Дрожь означала сомнение, пусть крохотное, секундное, но - сомнение в непоколебимости реальности, в которой жил Алек Лимас, член секты Восхождения. После того как с завтраком было покончено, Мерлин унёс грязную посуду и нетронутый фастфуд, затем вернулся и устроился в кресле напротив. Гарри бездумно смотрел на улицу, пальцы его постоянно двигались: большой палец правой руки поочерёдно касался пальцев левой, затем тоже самое делали указательный, средний, безымянный и мизинец, потом руки менялись. В такие моменты Мерлин отчаянно пытался понять, что происходит у него в голове, о чём он думает, что вспоминает. У Алека Лимаса была история, пусть её придумала Гвиневра и безымянные сотрудники её отдела, но Гарри вдохнул в неё жизнь. Не просто сыграл, а прожил, как лучший ученик Станиславского. И эта история привела Алека в секту Восхождения. Мерлин никогда не работал под прикрытием, и по складу характера ему было сложно представить, каково это. Как пройти по тонкой грани достоверности? Как убедить окружающих в правдивости чужой личности, но не потерять собственную? Как жил Гарри эти четыре года? Его раскрыли в последний момент, когда операция по устранению была в самом разгаре, и они просто не успели - не успели, мать его, - вовремя выдернуть его из лагеря. Мерлин утешал себя, что всё могло закончиться хуже, что Гарри могли убить, но глядя в его бездумное лицо, на пальцы, не замиравшие ни на мгновение, он невольно начинал сомневаться: а действительно ли смерть - самое плохое? Что если им - ему лично - никогда не исправить нанесённого ущерба? Что если Гарри Харт на самом деле мёртв, даже если тело его продолжает дышать и говорить? - Как насчёт прогулки? - Мерлин посмотрел на Гарри, пытаясь поймать его взгляд. - Сегодня не моя смена. - Но ты хочешь выйти на улицу? - Сегодня не моя смена. Я работаю завтра. - Я не говорю про работу. Мы можем просто прогуляться. Подышать воздухом. - Сегодня не моя смена. Где Элис? Сегодня её смена. Где Элис? Гарри повторил вопрос ещё два раза, а затем потерял к нему всякий интерес. Мерлин не мог отделаться от мысли, что персонаж, созданный для прикрытия, тем не менее прожил какую-то жизнь. Он не был статичной картинкой, не был формальностью, этот человек действительно жил. У него была жена, пусть и выбранная по законам Восхождения, были члены Ячейки, с которыми он трудился бок о бок днём и ночью, и помимо сбора сведений была какая-то обычная, бытовая рутина. Что почувствует Гарри, когда узнает, что все они мертвы? Часть участников секты погибла от рук Верхней ступени: от пыток, от экспериментов или была убита в назидание. Другая часть не вынесла новой реальности без Восхождения и предпочла покончить с собой. Чем-то это напоминало безумие рейха после окончания Второй мировой войны, когда взрослые травились сами и травили своих детей, полагая, что так спасают их от худшей участи. - Гарри, - позвал Мерлин. - Гарри. Гарри. Гарри. Гарри. Гарри, посмотри на меня. Гарри. “Нужно время”, - сказал Эктор, - “физически он идёт на поправку, состояние психики пока рано оценивать достоверно. Знакомая обстановка определённо не сделает хуже, а дальше посмотрим”. У Гарри не было близких родственников, только бесчисленные кузины и кузены, дяди и тёти, многих из которых он не видел ни разу в жизни. Все агенты были в определённой степени одиноки, их служба накладывала отпечаток, меняла отношения с другими людьми, даже если они не всегда это осознавали. Мерлин знал, что кроме Ли Гарри ни с кем больше не общался за пределами работы, разве что с парой школьных приятелей. На самом деле, кроме друзей в агентстве, у него был лишь один дорогой человек. Мерлин вытащил фотографию из кармана, тронул Гарри за руку, привлекая внимание, и указал на снимок. - Ты знаешь, кто это? Он выбрал снимок Эггси четырёхлетней давности, когда Гарри видел его в последний раз. Какое-то время ничего не происходило, Гарри просто смотрел, и Мерлин с каждым мгновением всё больше терял надежду. Если Эггси не тот крючок, на который он сможет подцепить подавленную личность, тогда остаётся только расписаться в собственном бессилии. Он было уже потянулся, чтобы забрать снимок, как Гарри вдруг резко наклонился, перехватил его руку и сжал до побеления костяшек. - Не трогай, - низким и резким голосом сказал он. Мерлин ничего не мог с собой поделать: ему хотелось рассмеяться. С момента возвращения о чём бы ни говорил Гарри, он делал это слабым, просящим тоном, словно в любой момент боялся окрика или отказа. Но сейчас - сейчас он не просил, не лепетал, не шептал - он приказывал, твёрдо и властно. Мерлин поднял вторую руку, раскрыл ладонь, показывая, что и не думает сопротивляться. Гарри сверлил его тяжёлым взглядом, затем отпустил запястье, откинулся в своём кресле и снова уставился на снимок. На прогулку они так и не вышли. Мерлин принёс ноутбук в спальню и до заката работал, изредка поглядывая на Гарри. На следующий день всё повторилось, и ещё через день, и ещё. Каждое утро Джеймс приносил фастфуд, Мерлин выкладывал его на поднос вместе с кашей, которую Гарри неизменно выбирал. Если бы Мерлин был чуть менее внимательным, то не заметил бы, что с каждым разом тот чуть дольше колебался над подносом. Доли секунды, один лишний удар сердца, но эти мелочи превращались в единственную надежду. Это - и ещё снимок, который Гарри не позволял убирать. Ни убирать, ни прикасаться, и, может, это Мерлину только мерещилось, но Гарри не нравилось, даже если кто-то просто смотрел. Сам он к фотографии тоже не притрагивался, так что она так и лежала на столе, ровно там, куда Мерлин положил её почти неделю назад. Он видел, украдкой наблюдая за Гарри поверх экрана ноутбука, как внутри у него идёт борьба, и терпеливо ждал результата. Можно было и не таиться: Гарри по-прежнему едва реагировал на других, - но у него было ощущение, что он вламывается во что-то глубоко личное. Мерлин закрыл программу, отложил ноутбук и потянулся. Всё-таки канцелярская работа не для него. От долгого сидения начинали ныть мышцы и вязнуть мысли. Он посмотрел в окно. Закат заливал улицу огнём, превращая в фантастическую картинку из постапокалиптического боевика. - Это. Мерлин пристально посмотрел на Гарри, ожидая продолжения. Тот мучительно хмурился, словно терпел сильную боль; пальцы его замерли, вцепились в подлокотники. - Кто это? Гарри помотал головой, сгорбился, поставив локти на колени и закрыв ладонями лицо. - Гарри, кто это? - мягко повторил вопрос Мерлин, тоже наклоняясь вперёд. Он боялся давить и вместе с тем боялся упустить возможность. - Я не знаю. Я не помню. Почему я здесь? - Это твой дом. Кто это, Гарри? Кто на фотографии? - Мне нужно… Я не знаю… Гарри вскочил и заметался по комнате, беспорядочно касался предметов, словно нуждался в подтверждении, что они реально существуют. - Почему я здесь? - Это твой дом. - Почему я здесь? - Это твой дом. Ты здесь живёшь. - Нет, я… Почему я здесь? - Это твой дом. Тебя зовут Гарри, Гарри Харт. - Кто это? Кто это? - Это ты мне скажи. - Нет, я не знаю. Почему я здесь? - Потому что ты здесь живёшь. Гарри резко остановился и уставился на Мерлина, посмотрел прямо на него, словно только сейчас заметил. - Почему ты здесь? - Я пришёл к тебе. Я тебе помогаю. - Почему ты мне помогаешь? Ты часть моей Ячейки? Я болен? Почему я здесь? Кто ты? Кто это? - Он схватил фотографию и требовательно протянул её Мерлину. - Кто это? Он - часть моей Ячейки? Почему я здесь? Гарри спрашивал лихорадочно, взахлёб, с лёгким страхом. - Пожалуй, лучше позвонить Эктору. - Эктор чокнутый. Ему только дай волю в мозгах копаться, всю душу вынет, чокнутый Франкенштейн. Кто такой Эктор? Почему я здесь? Гарри снова рухнул в кресло и отвернулся к окну, будто разом устав. Мерлин медленно выдохнул и разжал сведённые напряжением пальцы. Они в молчании следили за тем, как солнце медленно сползало за линию горизонта. Когда на улице стемнело и зажглись первые фонари, Мерлин встал, собираясь пойти и сообразить пару бутербродов. Он надеялся, что Гарри не откажется от них, потому что сил готовить у него не было. Вместо того, чтобы пойти на кухню, он шагнул к Гарри, положил ему ладонь на плечо и крепко сжал. Тот поднял к нему лицо. В неверном свете фонарей он выглядел значительно моложе, почти мальчишкой, с которым Мерлин когда-то познакомился, едва поступив на службу. Гарри смотрел на него растерянно и пристально, словно искал в его лице какой-то ответ или силился узнать; глаза его лихорадочно блестели. Это радовало Мерлина, уставшего от сонного, отсутствующего вида, с которым Гарри пялился в окно всё это время. - Прости. Пусть Гарри вряд ли поймёт, о чём речь, пусть на самом деле он не виноват в том, что случилось, но ему стало легче, хотя бы на миллиграмм. Сожаления и вина - неизбежная часть их работы, с которой приходится учиться жить. Он ещё раз сжал плечо Гарри и развернулся, чтобы уйти. - Это причина, да? Мерлин удивлённо посмотрел на Гарри, потом хмыкнул, вспомнив. - Причина, - с облегчением сказал он. Гарри кивнул, закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла. - Хочу пить. - Сейчас принесу. Ещё рано радоваться, успех был хрупким, а шаг вперёд - крохотным и неуверенным. Но почему-то Мерлину казалось, что если Гарри вспомнит об Эггси, то и со всем остальным справится. Он прикрыл дверь и прислонился к ней, размышляя о том, что делать завтра и стоит ли звонить Эктору. Гарри открыл глаза и скользнул бессмысленным взглядом по комнате. Мысли ускользали, путались и противоречили друг другу, но неизменно возвращались к человеку на снимке. Он дотянулся до фотографии и переложил её на колени, накрыл ладонью. Он не мог понять, почему этот человек так важен, и чем дольше он смотрел, тем больше в нём крепла решимость узнать. “Причина”. С этой мыслью он закрыл глаза и провалился в сон.