Исповедь перфекционистки

За 43 минуты до срыва       — Эй, я и сама могу это донести!       Джейн попыталась выхватить сумку, но безуспешно. Мора, давняя любительница йоги, ловко уворачивалась от её рук.       — Конечно можешь, — заверила она Джейн, в очередной раз отпрыгивая в сторону, — но ты ещё не оправилась до конца. Пока я рядом, нет необходимости напрягаться.       Джейн пробормотала что-то неразборчивое, но не стала спорить. Первая рабочая неделя отняла у неё много сил, хоть работа и была по большей части бумажной. Она даже протянула Море ключи, чтобы та положила сумку в машину.       — Ну вот, — Мора захлопнула багажник, вернула ключи подруге и спросила, улыбаясь: — Точно не хочешь пойти в «Грязный разбойник»? Первые заслуженные выходные за столько времени. Это надо отпраздновать.       Джейн хохотнула.       — Это вроде была моя реплика. Но если серьёзно… Я, наверное, поеду домой. Джо отвыкла быть одной, да и я, вообще-то, дико устала, — нехотя призналась она.       Да, всё правильно. Это сейчас было разумнее всего. Мора как доктор, да и как подруга, должна была настаивать на том же самом. А она вместо этого уговаривала Джейн на выпивку. И о чьём хорошем самочувствии она при этом заботилась, спрашивается? Уж точно не о Джейн.       Поборов свой первоначальный порыв, она кивнула:       — Хорошая мысль.       — Ага, — Джейн переминалась с ноги на ногу — то ли неловко, то ли нехотя. — Ну, увидимся в понедельник.       — Да, увидимся, — Мора заставила голос звучать весело, а губы — улыбаться.       Она не испытывала грусти. С логической точки зрения, разлучаться с Джейн после недель, прожитых вместе, было непривычно. Но повод для разлуки был радостным: Джейн быстро шла на поправку. Мора мысленно согласилась с этими двумя фактами, не испытывая ни одной из эмоций, о которых подумала. Вообще-то, сейчас, стоя с подругой на парковке, она не ощущала совсем ничего. По крайней мере, никаких чувств, которые могла бы распознать.       А вот Джейн совершенно точно чувствовала что-то. Она по-прежнему мялась, но не двигалась с места и смотрела на Мору напряжённо, может, даже чуть нерешительно.       Из такого поведения нельзя было сделать никаких выводов, и Мора не была уверена, что ей самой стоит делать. Она опустила глаза, машинально поправила без того идеальную укладку и разгладила платье.       Машин вокруг них становилось всё меньше. Полицейские, которым не предстояла ночная работа, либо уехали домой пораньше в честь предстоящих выходных, либо направлялись в «Грязный разбойник». Их окружали звуки открывающихся и закрывающихся дверей, эха шагов по асфальту, заводящихся двигателей. Эти звуки проводили чёткую грань между суматохой рабочих будней и спокойствием выходных, между шумным светом и тихим полумраком, между командным духом и уединением, между прилюдным и личным.       Джейн кашлянула, обозначая ещё одну грань.       — Береги себя, — а потом шагнула вперёд и обняла абсолютно не готовую к этому Мору.       Она взмахнула руками, прежде чем нерешительно обнять Джейн в ответ. Благодаря каблукам Моры они были почти одного роста, и на мгновение одна щека легко коснулась другой. Мора застыла. Джейн, должно быть, почувствовала это, потому что тут же отступила назад. Мора осталась стоять на месте, с покрасневшими щеками и томлением внутри.       Неясно, что смутило больше. Может, то, что от простого прикосновения внутри всё будто вспыхнуло и наверняка по ней это было заметно. А может, то, что она не ответила как следует на дружеское объятие. Джейн могла решить, что её отталкивают, тогда как меньше всего на свете Море хотелось бы оттолкнуть её.       В любом случае, Мора видела только один выход из неловкой ситуации: уйти. Она так и сделала, слегка улыбнувшись и махнув рукой, и вскоре оказалась в своей машине, в тишине и одиночестве.       Она не выдохнула с облегчением, не потянулась, разминая мышцы, и не включила музыку. Она просто завела двигатель, выехала с парковки и направилась домой.       Одним из плюсов работы допоздна в вечер пятницы были свободные дороги. Час пик давно прошёл, и не надо было всё внимание уделять вождению. Вскоре щёки Моры побледнели и приобрели свой обычный цвет. В ночной тишине полупустых улиц думалось легко.       Она вспоминала прошедшие недели, полные спешки и забот. Этот период её жизни подходил к концу.       С момента выписки Джейн из больницы все обязанности по дому были на Море. Она ездила за покупками, готовила, убиралась. При этом, как обычно, работала, умудряясь в рабочее время уделять внимание выздоравливающей Джейн, несчастной Анжеле, назойливому поклоннику и выбитым из колеи полицейским.       Всю эту неделю она не спускала глаз с подруги, вернувшейся в участок. Той было очень тяжело оставаться в стороне от активных расследований. Мора постоянно подбадривала её, стараясь при этом не вступать в пререкания, как у них с Джейн обычно бывало.       Теперь Джейн чувствовала себя гораздо лучше, её мать обрела новый дом, коллеги находились в приподнятом настроении, а со всеми вскрытиями и отчётами было покончено.       Поразительно, но, похоже, всё наконец наладилось. Мора думала об этом, пока парковалась и выходила из машины. Асфальт блестел от вечерней росы и бликов света из соседских окон.       Её собственные окна были тёмными. Впервые за много недель она возвращалась одна в пустой дом. Ну, не совсем в пустой — там ждал Басс, но собеседник из него, что и говорить, был неважный.       Вставляя ключ в замочную скважину, Мора бросила взгляд на часы — просто по привычке. Все эти недели она постоянно куда-то опаздывала и постоянно думала о предстоящих делах. У неё никогда не получалось сосредоточиться на том, что происходило здесь и сейчас.       Поэтому в последнее время она была не такой собранной, как обычно. Её не покидало ощущение, что она не до конца со всем справляется.       Как в тот раз, когда она забыла провести обычный анализ во время вскрытия. Ей тогда позвонила Анжела, вся в слезах.       Мора закрыла за собой дверь и включила свет. В прихожей царила почти пугающая тишина.       Или в тот раз, когда Анжела рассказывала ей о предстоящем разводе, а Мора мысленно дописывала отчёт и при этом вспоминала названия трёх фильмов, которые пообещала взять для Джейн по дороге домой. И не услышала ни слова из того, что говорила Анжела.       Мора потрясла головой, прогоняя воспоминание. Повесила куртку и тихо прошла на кухню. Вокруг не было ни звука, за исключением тех, что издавала она сама. Море показалось, что она незваный гость в собственном доме.       А ещё был раз, когда она повысила голос на Джейн, потому что та слишком долго решала, что будет на обед, а Море нужно было поскорее покончить с едой и снова вернуться к работе. Мора отчётливо помнила, с какой обидой Джейн тогда посмотрела на неё. Она поморщилась, и рядом не было никого, кто бы это увидел.       Взгляд упал на блестящую металлическую поверхность холодильника, на нечёткое отражение в ней, и Мора наконец осознала.       «Я одна».       Она коснулась щеки, и размытый двойник повторил движение за ней.       «Я совсем одна. У меня нет срочных дел, мне не надо ни за кем присматривать».       Она улыбнулась, но на сей раз двойник не пошевелился. Разумеется, такого не могло быть, — это просто оптическая иллюзия, искажение. Но Мора на всякий случай улыбнулась шире. Не потому, что ей было так уж радостно, — просто всё говорило о том, что сегодня надо быть весёлой.       «Проблемы позади. У всех всё хорошо. Улыбайся, радуйся».       Вечер был полностью в распоряжении Моры. Этим стоило насладиться в полной мере. Негативные мысли сегодня совершенно точно были лишними.       Подумав так, Мора включила старую запись Эллы Фицджеральд и тихо подпевала мелодии, пока зажигала свечи и ставила их на столик у дивана. Потом решила, что надо принести из погреба бутылку хорошего красного вина. Антиоксиданты пойдут организму на пользу, если выпить пару бокалов.       Мора собиралась принести вино в гостиную, но, открыв его на кухне, захотела тут же попробовать. Она рассмотрела насыщенный цвет жидкости, как того требовало её воспитание, затем покрутила бокал, чтобы дать вину подышать. Сделала маленький глоток и немного задержала его во рту. Вкус был резким, но она оценила его по достоинству и проглотила вино элегантно, не пошевелив и мускулом.       «Утончённость всегда и во всём, даже наедине с собой. Джейн бы сейчас закатила глаза».       Вместе с этой мыслью пришла другая: Джейн здесь больше нет. И тогда — возможно, чтобы как-то заполнить эту пустоту, — захотелось допить бокал без церемоний, как сделала бы Джейн.       — Ваше здоровье! — сказала она вслух. Может быть, обращаясь к Бассу, который тихо поедал в углу свой клубничный салат, а может, ни к кому. И разом опустошила бокал, запрокинув голову. А потом со стуком опустила его на столешницу.       Вот только промахнулась на полдюйма.       Бокал удержался бы на краю стола, если бы его не поставили с такой силой. Он выскользнул из пальцев, описал в воздухе почти идеальный полукруг и ударился о кухонный пол.       Она не вздрогнула от звона бьющегося стекла — наоборот, застыла на месте, неотрывно глядя на пустую руку. Рука по-прежнему сжимала несуществующую ножку бокала, как будто ещё не смирилась с мыслью, что он разбился на сотню осколков и в него никогда больше не нальют вина.       Через несколько секунд Мора немного пришла в себя и снова начала мыслить практично. Она взяла бумажные полотенца и, присев на корточки, стала собирать крупные куски стекла и аккуратно заворачивать их в бумагу. Взяв третий осколок, вдруг почувствовала резкую боль.       Посмотрев на ладонь, с изумлением увидела струйку крови, вытекающую из пореза. Странно — она никогда не была неловкой, но уже дважды за этот вечер её подвели собственные моторные функции. Она прижала к ране уголок полотенца. Бумага тут же пропиталась насквозь, и на её белизне проступило ярко-красное пятно.       «О да, это совершенно точно кровь. Джейн бы мной гордилась».       Мора чуть не хихикнула, но, подумав о Джейн, тут же вспомнила о другом. Обе её руки были порезаны почти в том же месте. Ей наверняка было гораздо больнее, но шла ли у неё кровь вот так? С почти театральным драматизмом, как у Моры.       Вид крови завораживал, но мысль о ранах вызывала отвращение. В основном потому, что она знала: был человек, которому доставляло удовольствие видеть боль Джейн.       К горлу подкатила тошнота. Конечно, не из-за крови. Она разрезала людей, мёртвых и живых, и ранилась сама, но кровь никогда не вызывала у неё такой реакции, как, например, у Фроста.       Кровавое пятно росло на глазах. Она отшвырнула запачканное полотенце и прижала руку ко рту, просто чтобы не смотреть на неё. И содрогнулась от солёного металлического вкуса. Это был всего лишь маленький порез, но она будто чувствовала, как с каждым ударом сердца из него выталкивается кровь.       И опять сердце начало разгоняться.       Она проходила обследование, и физически с ней всё оказалось в порядке. Сейчас она наконец поняла, в чём причина учащённого пульса: это была чистая психосоматика. Всё, что с ней происходило, начиналось в голове — она сама это вызывала. Нужно было просто прекратить так делать.       Она поднялась на ноги — наверное, слишком быстро, потому что за этим тут же случился второй приступ тошноты и пришлось опереться о кухонный стол. В этот раз тошнота была сильнее. Металлическая столешница, казалось, мягко пульсировала под ладонями. Она огляделась вокруг и не нашла неподвижного места в комнате, на котором можно было остановиться взглядом. Перед глазами заплясали чёрные точки, и она знала, что причина тому — гипервентиляция. Опять-таки, она сама вызвала это состояние. Если сейчас же не перестать, можно упасть в обморок.       «Обморок. Здесь нельзя терять сознание. Повсюду твёрдые поверхности».       Никого нет рядом. Никто не найдёт её, если она ударится головой. Страх упасть превратился в самую настоящую панику. Паника усилила тошноту, а тошнота ещё больше усилила страх падения.       «Нельзя падать, нельзя. Просто нельзя».       Проведя рукой по лбу, она почувствовала влагу, но не была уверена: это лоб или рука? Холодный пот или кровь? Она даже не поняла, какой рукой это сделала — здоровой или пораненной. Всё, о чём она думала, было безумно колотящееся сердце, и тяжёлое ощущение в груди и висках, и покалывание в руках и ногах. Это не сулило ничего хорошего.       «Думай, Мора, думай. Ты сама делаешь это с собой, чёрт побери! Просто прекрати».       Если организм собирается отключиться, лучше сразу лечь.       Это было последней разумной мыслью, на какую Мора оказалась способна. Собрав остатки сил, она медленно и осторожно опустилась на кухонный пол, стараясь не коснуться осколков. Кафель под щекой был холодным. Столешница, кухонные шкафчики и холодильник угрожающе возвышались над ней.       Никогда раньше она не чувствовала себя так неуютно в своём доме. Никогда раньше не испытывала здесь клаустрофобии. Немедленный порыв убежать, выбраться отсюда был таким же всепоглощающим, как и страх потерять сознание. Но, чтобы отсюда выбраться, потребовалось бы убежать из своей собственной головы. А это было физиологически невозможно.       Она очутилась в ловушке. Разум — единственная вещь, которая никогда не подводила, — теперь покидал её.       — Пти-и-цы в небе моём… — мурлыкала Элла Фицджеральд из дорогих колонок.       Голос едва прорывался сквозь звуки в ушах Моры. Сквозь частое дыхание, которое казалось чужим. Сквозь стук сердца о рёбра, такой сильный, что болело в груди. Сквозь шорох платья, трущегося о кафель.       — …одни только птицы ночью и днём.       Песенка была ужасно нелепой, но больше ухватиться было не за что. Надо было как-то отвлечься от надвигающейся кухонной мебели, от ощущения того, что она заблудилась в собственной голове.       И она начала подпевать.       — Самый яркий свет нового дня, самый чудный миг для меня, — пели Мора и Элла дуэтом.       Несмотря на все уроки классической музыки, пела Мора не идеально. И уж тем более плохо она пела, свернувшись на полу и задыхаясь. Но сейчас ей было всё равно. Она и не могла думать о том, как поёт, — просто пела.       Даже когда запись закончилась и Элла замолчала, Мора всё продолжала.       — Птицы в небе моём, одни только птицы ночью и днём.       Рифмы и чёткий ритм были сейчас единственной упорядоченной вещью в мире, единственным доказательством того, что она не сошла с ума. Её резкое сопрано было тем, чем она могла хоть как-то управлять, тем, что связывало её с реальным миром. Если она остановится, то не останется совсем, совсем ничего.       И она не остановилась.       Она повторяла короткую песенку снова и снова, пока не охрип голос, пока не потемнели окна соседних домов, пока само время не потеряло значение.