Исповедь перфекционистки

День 1-й и последующие       Бип-бип-бип… Мора вздрогнула от сердитого монотонного звонка, и сердце снова зашлось. Звук казался таким громким — словно будильник звенел прямо в голове. На миг она задумалась: может, так оно и было.       Мысль была абсурдной и совершенно для неё нехарактерной, но вертелась в голове, пока Мора искала телефон среди подушек. За ночь в мозгу словно переключилась передача. Даже простые действия давались ей медленно, с трудом. Собственное сознание было как поверхность воды, подёрнутая рябью. Сквозь эту рябь виднелись только смутные очертания мыслей.       Наконец она нашла звуковую помеху, устранила её и снова зарылась в простыни. Пятница когда-то успела перейти в субботу, и солнечные лучи заглушили жёлтый свет дизайнерских ламп. Но для Моры эта перемена была почти незаметной. На ней по-прежнему было вчерашнее платье, она не почистила зубы и так и не смогла уснуть. Просто переместилась с кухонного пола в спальню. Единственное, что изменилось для неё с рассветом, было число на экране телефона.       Когда Мора наконец встала, то сделала это не из желания начать новый день, а просто рефлекторно. Она пошла в ванную, потому что нужно было опустошить мочевой пузырь. Потом почистила зубы и умылась, потому что именно это она делала в ванной. Всё прошло как в тумане. Когда она поняла, что стоит в прихожей полностью одетая и держится за ручку двери, то в конце концов остановилась и задумалась, что делает и куда собирается пойти.       На часах было 9:43 — время завтрака. Мора вчера не обедала и была так занята, что на ланч съела только яблоко. Выходит, нужно было поесть, хоть она и не чувствовала голода.       «Французская пекарня. Я схожу туда, и всё будет как прежде».       Она нажала на ручку двери и вышла под яркий солнечный свет. Он был настолько ярким, что казался ненастоящим. Опустив глаза, Мора пошла по улице.       Обычно её состоятельные соседи мало шумели, но в это субботнее утро они как будто все разом решили уехать куда-то на машинах. Мимо проехал велосипедист — даже не рядом с Морой, но она вздрогнула от громкого шипения колёс. На детской площадке играли две девочки в неестественно красных платьях. Их смех эхом звенел в голове. Резкие ритмичные щелчки скакалок о землю заставили поморщиться — как будто это хлестали её саму. Когда подошвы детей стучали о землю, ей казалось, что они прыгают прямо по голове.       «Надо признаться себе. Со мной явно что-то не так».       Она с облегчением переступила порог маленькой знакомой пекарни. Яркий внешний мир остался за спиной. Мора была здесь постоянным покупателем и с недавних пор общалась на «ты» с булочником. Невысокий француз с добрыми глазами искренне улыбнулся в знак приветствия. Он открыл рот, чтобы спросить, чего она желает, но слова потонули в звоне дверного колокольчика. Вошли ещё две покупательницы.       — Мне как обычно, — ответила Мора наугад, и ответ оказался правильным.       Позади неё пожилые женщины весело болтали о погоде и внуках. Пекарь вежливо спрашивал о работе и планах на выходные, но Мора плохо слышала его из-за голосов за спиной.       — Я… я просто проведу два спокойных дня, а вы? — смогла наконец вымолвить она.       Он что-то ответил, и Море захотелось прижать ладони к ушам, чтобы не слышать разговора женщин. Пекарь начал укладывать хлеб и круассаны в пакет, и стало ещё хуже. Шорох бумаги был гротескно, почти болезненно громким, и пришлось изо всех сил напрячь слух, чтобы услышать цену, которую он назвал.       — Что, простите? — её голос слился с какофонией слов и звуков. Они окружали плотным одеялом, не давали вырваться, не давали сделать вдох. Мора попыталась сосредоточить всё внимание на движении губ пекаря, на том, чтобы извлечь из хаоса его слова. И почувствовала, как возвращаются уже знакомые тахикардия и головокружение.       «Нет, только не это. Нельзя падать в обморок. Нет».       Здесь не получится лечь на пол. На неё будут смотреть, посчитают сумасшедшей или начнут хлопотать вокруг неё. Это пройдёт. Нужно просто взять себя в руки, успокоиться. Но всё внутри кричало о том, что надо уходить, пока она не потеряла сознание на глазах у этих людей.       Мора бросила банкноту на прилавок, пробормотала: «Оставьте сдачу», схватила пакет и выскочила на улицу. Остановилась, лишь захлопнув изнутри собственную входную дверь. Потом прислонилась к ней спиной и сползла на пол, пытаясь восстановить дыхание.       «Моего барьера больше нет. Барьера, на который я полагалась столько лет. Во мне как будто сгорел предохранитель, и всё навалилось разом, смешалось, стало больше и во много раз сильнее».       Она почувствовала, как накатывает паника. Несомненно, произошедшее вчера вечером сильно на неё повлияло. Сейчас она просто не могла совладать с собой. Разумный, здравомыслящий доктор куда-то исчезла и совсем не желала возвращаться.       «Доктор. О нет, моя работа».       Нельзя было работать в таком состоянии. И совершенно точно нельзя было показываться на глаза коллегам. Это навсегда лишит её какого бы то ни было авторитета. Что они решат, если узнают, как легко она сломалась?       Не в силах больше об этом думать, Мора вытащила телефон из кармана куртки, по-прежнему перекинутой через плечо, и открыла почту. Она всегда гордилась своей твёрдой рукой, гордилась тем, что держала скальпель идеально ровно — хоть с недосыпа, хоть с похмелья. Но сейчас, когда она набирала текст письма, руки заметно тряслись. Одно письмо было судмедэксперту, который обычно подменял её, а другое Каване — о том, что она проведёт накопившиеся выходные в Европе и вернётся в следующий понедельник. Она назвала греческий остров, первым пришедший ей в голову, и подчеркнула, что там не будет ни интернета, ни мобильной связи. Письмо было продублировано Джейн и другим коллегам, чтобы все решили, что она приняла спонтанное решение уехать из страны.       Врать в письменном виде никогда не было для Моры проблемой, но всё равно, убирая телефон, она чувствовала себя виноватой. На руки пришлось сесть, чтобы перестали дрожать.       Она сказала себе, что эта ложь была необходимостью. Ей нельзя было появляться на работе, но и брать больничный тоже было нельзя. Джейн станет волноваться, а ей нужны силы для выздоровления. Или, того хуже, Джейн явится к ней домой, и тогда все узнают, в каком она состоянии. После этой лжи, одной-единственной, они спишут отсутствие Моры на причуды богачей, а у неё появится драгоценное время, чтобы вдали от посторонних глаз восстановить свой барьер.       «Господи, пусть он вернётся. Пожалуйста».       Мора не была религиозной, но сейчас искренне взмолилась не представляя какому богу. Просто потому что не знала, как быть.       «Что мне делать? Я не могу даже выйти за хлебом. Я вообще никуда не могу выйти».       Снова начала подкрадываться тошнота, и это заставило опять прислониться к твёрдой дубовой двери. Вернулось чувство клаустрофобии. Как будто подушка прижалась к лицу, перекрывая дыхание.       Но на этот раз, до того как перед глазами замельтешили знакомые чёрные точки, сквозь эту невидимую подушку неожиданно прорвалось рыдание. Не аккуратный сдержанный всхлип и несколько слезинок, а нечто куда более сильное. Первобытное. Звук шёл откуда-то из брюшной полости, от него тряслось всё тело, и, покидая её, он словно разрывал лицо на ошмётки.       Она не плакала. Она выла.       Самым неэлегантным образом, стиснув зубы и пуская сопли. Раскачиваясь взад-вперёд и сжимая себя за плечи, потому что рядом не было никого, кто мог бы обнять.

***

      Дз-з-з-ы-ы-ын-н-нь…       Дверной звонок резко вырвал Мору из состояния между грёзами и трансом. Она размешивала травяной чай в кружке уже бог знает сколько времени. Когда начинала, чай был обжигающе-горячим, но теперь, наверное, уже давно остыл. Чайная ложечка выпала из рук и ударилась о фарфор. Звон был чересчур громким для такого маленького предмета, но Мора уже начала привыкать к несоответствиям между звуками и реальностью.       Она соскользнула с высокого стула — в этом движении не было и следа её обычной плавности — и вышла из комнаты, держа бумажник в руке.       Открыв дверь, Мора осознала две вещи. Во-первых, на пороге стоял тот же самый разносчик пиццы, что приходил в прошлые несколько раз. Но если ему и казались странными её пристрастия в еде, он не подавал вида. А во-вторых, светило солнце. Более того, судя по его высоте, время было уже к полудню.       Не то чтобы это имело какое-то значение. Раньше режим дня ей устанавливала работа. Сейчас, не чувствуя разницы между трудом и отдыхом, между буднями и выходными, Мора погрузилась в свой собственный ритм.       А точнее, в отсутствие какого бы то ни было ритма. Приходилось держать окна зашторенными, чтобы избегать любопытных глаз Анжелы. Нельзя было никуда выходить, потому что для всех она сейчас находилась за границей, а ещё потому что она боялась повторения того, что случилось в пекарне. Мора смотрела телевизор, но это никак не влияло на ощущение времени. Имея в распоряжении сотню каналов, можно было в любое время дня и ночи найти на каком-нибудь из них повтор «Закона и порядка». В какой-то момент она просто оставила наручные часы в ванной и больше не надевала их.       — Ваше любимое? — нерешительно спросил парень. Он протянул Море пакет с точно таким же заказом, что она делала и в прошлый, и в позапрошлый раз. Пицца с артишоками и анчоусами и салат для Басса.       Выходит, он всё-таки заметил. Мгновение она рассматривала его, размышляя, что он мог подумать, но затем бросила анализировать. Возможно, он спросил из вежливости.       — Можно и так сказать, — наконец ответила она, выдавив из себя улыбку. Потом заплатила разносчику, оставив щедрые чаевые, и быстро отослала его, пока никто не заметил происходящее у входной двери.       Дверь не была видна из гостевого домика, где сейчас жила мать Джейн, поэтому Мора решила рискнуть и забирать еду прямо здесь. Будучи временно запертой в собственном доме, она не могла придумать других вариантов.       Выбор, впрочем, вовсе не был скудным. В таком огромном городе, как Бостон, можно было заказать онлайн практически что угодно. Но, несмотря на свою любовь к изысканной кухне, Мора в итоге каждый раз выбирала одну и ту же пиццу из одной и той же пиццерии.       Прежде всего, итальянские приправы напоминали ей о Джейн. Вдобавок, сделать какой-то другой выбор казалось непосильной задачей. Да и ей, в сущности, было всё равно, что именно есть. В то время как слух обострился до предела, со вкусовыми рецепторами происходило совсем другое. Она почти не чувствовала вкуса пищи. Аппетита тоже не было, и она ела не потому, что была голодна, а потому что так было надо. И поскольку день смешался с ночью — в доме всегда горел свет и Мора почти не спала, — казалось неважным, какой это был приём пищи: завтрак ли, ужин ли.       Придя на кухню, она покормила Басса и положила себе на тарелку пару кусочков пиццы. Сделала глоток из забытой чашки и еле слышно вздохнула. Чай и правда остыл. Она ждала слишком долго, и теперь его невозможно было пить.       В этом было что-то символическое. Мора отнесла пиццу в гостиную, села на диван и мысленно составила список вещей, которые так долго откладывала на потом, что они теряли значение и становились неважными.       Разумеется, каждый, кто знал доктора Айлс, главного судмедэксперта и гарвардского гения, назвал бы её высококвалифицированной, пунктуальной и аккуратной. Но прошедшие дни показали кое-что другое, ведь правда?       Она стала замечать у себя вспышки тахикардии ещё несколько недель назад. Ей как доктору было прекрасно известно о том, какие последствия влечёт за собой нерегулярное питание и нарушенный сон. И тем не менее она не пыталась как-то скорректировать свои вредные привычки. Она всё так же продолжала разрываться между работой, ухажёром, Анжелой, Джейн. И ни на секунду не останавливалась передохнуть, хотя стоило бы.       «А ещё стоило бы питаться чем-то другим, а не этими пустыми углеводами».       Мора откусила большой кусок пиццы и стёрла муку с подбородка. На куске был целый анчоус, но она едва заметила его резкий солёный вкус. С таким же успехом это могли быть рисовые хлебцы.       И впрямь, за всеми её действиями стояла забота о других людях. К собственному здоровью она относилась небрежно. И прямо сейчас, в этом состоянии, до которого она сама себя довела, было невозможно помогать тем, кто на неё рассчитывал. Она оказалась абсолютно бесполезной.       «Это вот так я выручаю людей из беды?» — взялась откуда-то непрошеная мысль. Как только она возникла в голове, маленький вопросительный знак на конце стал переливаться, расти и вскоре превратился в яркий восклицательный.       «Как-то поздним вечером мне позвонила Анжела. И я, подумать только, перед тем как снять трубку, выругалась шёпотом. А порой мне в самом деле хотелось, чтобы хоть на одну ночь все ушли из моего дома и я побыла в одиночестве».       Чем больше она об этом размышляла, тем больше понимала происходящее. Физически она точно была здорова. Её симптомы имели психическую природу. Всё это она причиняла себе сама.       Она делала так, потому что была слишком слаба и не могла стать заботливым другом, столь нужным Анжеле, Джейн или Корсаку. Этим способом она убегала от ответственности за своих близких.       «Что же я за друг такой? Неудивительно, что рядом никого нет».       Да, у неё был IQ гения, да, она получала научные награды уже в четырнадцать, и да, она была лучшей на своём курсе в университете Лиги плюща. Но всё это было ничего не значащей мишурой. Если бы кто-то сорвал с доктора Айлс бумажную обёртку, он не нашёл бы ничего кроме большого мозга с неправильными мыслями — самой сути человека, который не умел устанавливать контакты с людьми и в итоге подвёл тех немногих, что были в состоянии его выносить.       «Может, поэтому всех приходящих в морг бросало в дрожь и мне придумали такое прозвище. Всё это время они видели, кто я на самом деле: ненадёжный человек, психосоматическая катастрофа, готовая разразиться в любую минуту».       Мора сидела, уставившись в одну точку, и вдруг боковым зрением увидела маленький мерцающий огонёк.       Сотовый. Видимо, она просто отключила звук, а батарея ещё не успела разрядиться. Огонёк означал новое сообщение. Она машинально взяла телефон в руки, включила громкую связь и нажала «Прослушать».       — Мора, привет.       Запись добавила голосу ещё больше хрипотцы, но Мора сразу его узнала.       — Я не жду, что ты перезвонишь. Ты далеко от цивилизации, я поняла. В общем, тут по одному из каналов идёт «Начало», и мне так непривычно смотреть его, когда ты не сидишь рядом и не комментируешь все научные ляпы и нестыковки в сюжете.       Детектив рассмеялась, и в динамиках раздался тихий треск, как будто она и в самом деле была за тысячи миль отсюда. Потом смех затих, и в голосе, кажется, зазвучало сомнение.       — Вообще, я не знаю, зачем позвонила, — ясно же было, что ты не ответишь. Наверное…       Мора представила, как Джейн облизывает губы, переводит взгляд с одного предмета на другой, подбирая правильные слова.       — Наверное, я чуть-чуть соскучилась, вот и всё.       Снова пауза. И затем такие знакомые интонации:       — Но ты там отдохни как следует! Ты заслужила отпуск как никто другой, и у нас тут всё хорошо, ты не волнуйся. Просто береги себя. Увидимся в понедельник.       Сигнал означал конец сообщения, но Мора по-прежнему не сводила глаз с телефона.       Джейн думала о ней. У неё всё было хорошо, и она думала о ней, даже скучала. Это сообщение должно было обрадовать, вызвать облегчение, но почему-то не радовало. Мора не улыбнулась, не расправила плечи — наоборот, как будто ещё больше ссутулилась. Она должна была чувствовать благодарность за внимание к себе — но чувствовала лишь оцепенение.       «Вот, значит, какой я друг. Ненадёжный и неблагодарный».       На тарелке и в картонной коробке остывала пицца. Скоро тесто начнёт черстветь, а сыр — подсыхать. После этого пицца становилась несъедобной, и в конце концов она её выбрасывала.

***

      «… … …»       Мужчина и женщина беззвучно разговаривали. Мора отключила звук несколько часов — или дней — назад. Когда она время от времени бросала взгляд на телевизор, то не обращала особого внимания на то, что происходило на экране.       Что бы ни обсуждала эта пара, разговор явно шёл на повышенных тонах. Возможно, они ссорились. По крайней мере, женщина плакала и выглядела расстроенной.       «А я расстроена?»       Мора в последнее время тоже много плакала. Особенно утром — ну, или ей казалось, что это было утро. От ежедневного ритма почти ничего не осталось, и она совсем не чувствовала времени. Внезапные приступы плача не были связаны с какими-то событиями. Ничто не провоцировало эти слёзы. Её никто не обижал, никто не разрывал с ней отношения, никто не кричал на неё. И она не могла, не должна была быть расстроенной.       «Если кто-то меня и расстроил, то только я сама. Надо прекратить. И надо перестать вести себя как ребёнок. Ничего удивительного, что я провожу дни в одиночестве».       Конечно же, она сама, выдумав эту поездку за рубеж, сделала так, чтобы никто не пришёл сюда. Но глубоко внутри засела и не давала покоя мысль: настоящие друзья почувствовали бы, что что-то не так. Они бы пришли на помощь, они бы за шиворот вытащили её из этого состояния. Или просто заглянули бы сюда, потому что соскучились, потому что нуждались в ней.       «Но Джейн ведь позвонила, чтобы сказать, что скучает. Чего ещё я хочу? Хотя она добавила, что у них всё хорошо. Они справляются и без меня, и может, им так даже лучше: без моей неблагодарности, без моей эмоциональной жажды».       Мора вздохнула и заворочалась. Она проводила на диване почти всё время. Это место прекрасно подходило для пограничного состояния между сном и бодрствованием. Она ела на диване, мерила шагами пространство вокруг дивана, смотрела телевизор на диване. Изредка проваливалась в дрёму и всякий раз просыпалась замёрзшая, во сколько бы одеял ни заворачивалась.       Но большую часть времени просто таращилась в одну точку, а вернее — в лабиринт собственных мыслей.       «Жажда. Возможно, настоящие причины помощи Джейн и остальным именно в ней? В жажде одобрения, привязанности, благодарности. Я как будто пыталась подкупить их, вызвать их расположение. Это очень эгоистично. Так нельзя. Настоящая дружба — это совсем другое».       Пара на экране вдруг слилась в страстном поцелуе. Видимо, слёзы растопили мужское сердце, — а может, это были слёзы радости.       Мора почувствовала, как к глазам подступают совсем другие слёзы, и попыталась сдержать их. Какой смысл плакать? Чтобы изменить ситуацию, надо действовать, а не реветь. И поскольку действовать она не пыталась, то лить слёзы не имела права.       И потом, даже если заплакать, никто ведь не услышит. Она оттолкнула абсолютно всех, кому было до неё дело.       «Я сама виновата. Я ни с кем не общаюсь, даже не выхожу из дома. Если бы я не была сейчас такой уставшей…»       Кого она обманывает? Одиночество не имело отношения к нынешней ситуации. В каком-то смысле Мора всегда была одна. Её считали странным ребёнком и только утверждались в своём мнении, когда она садилась в стороне ото всех с книжкой в руках. Она выросла, но осталась странной, только теперь старалась компенсировать это, делая добрые дела и помогая всем вокруг.       «Как бездомный щенок. Ненужная. Конечно, зачем кому-то тот, кто из шкуры вон лезет, чтобы всем понравиться. Человеку, который действительно достоин дружбы, нет нужды так стараться».       Она невольно всхлипнула, и от этого движения по щекам покатились слёзы. На мгновение она увидела себя со стороны: маленькая фигурка, укрытая одеялами, свернулась на огромном диване. В блестящих от слёз глазах отражается мерцание телевизора. При мысли о таком жалком зрелище слёзы потекли быстрее и обильнее.       «Если бы я с самого начала смирилась с одиночеством, если бы вела себя как нормальный человек, — может, я бы нашла кого-нибудь. Может, Джейн бы осталась у меня. А вместо этого я лежу тут и жалею себя. Я — ничтожество. Я сама вырыла эту яму, не смирившись с тем, что никому не нужна».       Она вытерла глаза и щёки рукавом, который много раз подряд намокал от слёз, высыхал и намокал снова — и всё это за один день. День, который скоро сменится другим, и сама мысль об этом была невыносимой. Мора не хотела, чтобы наступал ещё один день. Ей не хотелось снова испытывать всё те же чувства и думать всё те же мысли. Хотелось, чтобы время просто шло мимо.       «Насколько всё плохо? Раньше со мной такого не было. По ночам я не лежала, чувствуя, что мир трещит по швам, а я совсем ничего не могу с этим поделать. Я не просыпалась с мыслью о том, какой DVD включить, чтобы день прошёл быстрее. Или так было всегда?»       Оказалось, она не знала. Она вроде бы помнила, как, проснувшись, радовалась новому дню и тому, что он принесёт с собой. Но возможно, память обманывала её. Мора попыталась вспомнить о каком-то конкретном времени, когда она была счастлива, и ничего не получилось.       Были часы, проведённые с Джейн, но в эти часы она обманывала подругу, скрывая свои отнюдь не платонические чувства к ней. И то, что скрыть их всё же удалось, означало, что они с Джейн никогда не были по-настоящему близки. В школе Мора часто получала награды за свои научные работы, но всё это она не задумываясь отдала бы в обмен на социальную жизнь. Награды были ей печальной заменой. Как и бег, и йога, и шопинг. Ничто из этого не могло заполнить зияющую пустоту в её жизни. И никто не мог. Потому что невозможно заполнить чёрную дыру.       «Это же совершенно очевидно. Я всегда испытывала эти чувства. Мир всегда был таким. Я просто не понимала до недавнего времени».       От внезапного озарения всё тело содрогнулось в рыданиях. Она ещё глубже зарылась в одеяла.       «Если я всегда была такой, то нет смысла надеяться, что это пройдёт. Никогда не пройдёт. Это не просто период в жизни. Это и есть моя жизнь».       Мысли казались такими реальными. Они парили в пустой гостиной, словно осязаемые истины. Мора не могла больше смотреть на них. Мысли как будто обрекали её на что-то. Или давали понять, что она была обречена всё это время. Что выхода нет.       Мора натянула одеяло на голову и прижимала его к глазам и ушам, пока не почувствовала, будто тело тонет в шерсти и подушках и нельзя различить, где кончается одно и начинается другое. Единственным, что выдавало в узле из одеял живого человека, были доносившиеся из него долгие печальные всхлипы.       Из-за этих всхлипов она не услышала, как кто-то ключом открыл входную дверь и без стука вошёл в дом.