Отверженная

(от имени Мэтта)

Я. Ненавижу. Богов. Эта мысль, отбойным молотком стучавшая в моей голове, сводила с ума. Однако ничего, кроме холодной ярости и бессильной злобы, она дать не могла. Пусть меня сотни раз испепелят за вольнодумие. Плевать! Мы - люди, и мы имеем право выбора. У нас есть голова на плечах, и мы сами в состоянии нести ответственность за свои поступки. Почему бессмертные возомнили, что их воля должна беспрекословно исполняться? Я зол. Я в безумной ярости. Я хочу свернуть горы, перейти моря - но не могу сделать ничего, и бездействие меня убивает. Косые взгляды родных лиц бесят до дрожи в руках. Одни сочувственные, другие - презрительные. Дважды плевать!.. Но все они, как один, выражали одно - непонимание. Несчастных полукровок до сих пор никто не посвятил в тот ужас, что творится сейчас в мире. Что ж, боги навязывают нам свои правила? Прекрасно! Я же буду играть по своим. Не я это начал. Где-то там, за этой долбанной невидимой стеной, в большой беде - моя девушка. А родной лагерь стал для меня пленом. И я ненавижу богов за это. *** Я был уверен, что в невидимой стене где-нибудь должна быть брешь. Но когда ты находишься в таком состоянии, сложно отличить логические выводы от отчаянной надежды. Защита магическая. Лагерь огромен. И мне нужна помощь. Костер горел фиолетовым; языки огня дрожали, то взмывая вверх, то опадая до самой земли. Лагерь был неспокоен. Пользуясь жалкими остатками своего авторитета, я смог-таки организовать всеобщее собрание. Нервный полушепот гулял по рядам, и я чувствовал десятки взглядов, следящих за мной. Однако вряд ли кто-либо сюда пришел, не были бы полукровки в недоумении. Они не понимали, что происходит. Знали лишь, что грядет нечто ужасное, и это каким-то образом связано со мной... и с Никки. И они жаждали правды. Это будет сложно - то, что я собираюсь сделать. Но они должны поверить в меня. Они должны поверить в Никки. Я набрал в грудь побольше воздуха. - Прежде всего я хочу сказать спасибо, за то, что пришли. - А у нас есть выбор? - услышал я недовольный голос Бренды Силлен, дочери Ареса. - У нас ни у кого нет выбора, - мрачно заметил я. - Веселенькое начало! - скривился Тревис Стоулл. - Да тише ты! - Все замолчите! Может, ближе к делу? - нетерпеливо вставила Кати Гарднер, дочь Деметры. - Ты права, - согласился я. - Итак, пока с небес не ударила молния и не испепелила меня, я начну. В моем голосе не было ни намека на шутку. Видимо, это поняли и остальные полукровки, судя по их несмелым переглядываниям. Я вновь набрал в грудь воздуха: для смелости. - Кто из вас слышал о Сердце Олимпа? Как я и ожидал, в амфитеатре повисла тишина. - Чего-чего? - переспросил кто-то. - Именно так, - ответил я. - Это тайна, скрываемая богами тысячи лет. - Я провел взглядом по рядам полукровок, стараясь встретиться с каждым взглядом. Мои друзья... надеюсь, друзья, должны понимать, насколько важно то, что я им говорю. Все молчали, ожидая продолжения. - Наверняка несложно догадаться, что бессмертным может быть только то, что имеет душу. Но как же быть с самим Олимпом? - А что с ним может быть? - недоверчиво спросил кто-то. - Камни не вечны, - возразил я. - Но он же есть, - пробормотал кто-то еще. - Конечно. Ведь он зависит от богов, а боги бессмертны! - воскликнул третий голос. - Или же наоборот: боги зависят от Олимпа? - внезапно предположил Малькольм. Кажется, хотя бы мой брат начал понимать, куда я клоню. - И то, и другое, - продолжил я, когда гул среди ребят немного улегся. - Олимп зависит от богов так же, как боги зависят от Олимпа. Однако боги бессмертны сами по себе. А вот Олимп может быть вечен, только имея душу. Амфитеатр вновь взорвался шумом одновременно задаваемых десятков вопросов, споров и восклицаний. Я вновь подождал, пока все замолкнут. - Ее зовут Мирабель. Сердце Олимпа. - Боги, это бред! - воскликнул кто-то. Я услышал несколько одобрительно загудевших голосов. - Да, почему мы этого не знали? - Об этом даже в мифах не написано! - А он откуда это знает? - Почему мы должны в это верить? Я не мог успевать отвечать на все вопросы. Я с ужасом начал понимать, что теряю внимание толпы. Но внезапно сквозь шум моих ушей коснулся знакомый звонкий голос. - Почему должны верить? Потому что он говорит правду! Сквозь ряды я увидел огненно-рыжую шевелюру Рейчел. Она пробралась ко мне и стала по правую руку. Сейчас я был ей благодарен, как никогда. - А ты откуда знаешь? - недоверчиво нахмурился Поллукс, сын Диониса. - Ну, ты ведь не спрашиваешь, откуда я беру пророчества, когда из моих глаз начинает литься мистический зеленый свет? - фыркнула Дэр. Полукровка не нашелся, чем крыть. - Черт возьми, ребят, - продолжила Оракул. - Это же наш Мэтт! Зачем ему вас обманывать? - Что ж, продолжай, Всезнайка, - услышал я на удивление спокойный голос Клариссы. - К сожалению, каким-то образом о Сердце Олимпа стало известно не той стороне, - я немного помолчал, ожидая, когда до всех дойдет смысл моих слов. - В начале лета ее отравили. - Что? - Кто? - Как? Вопросы посыпались мгновенно. Я поднял руку, призывая к тишине. - Никки увидела это во сне, и нас отправили в поиск. Все было очень тихо, тайно и незаметно. Мы должны были без шума и пыли найти лекарство, которое сможет излечить Мирабель. Я думаю, не стоит объяснять, что если погибнет она, то Олимпу настанет конец. Как ни странно, над амфитеатром легла мертвая тишина. - Мы не знаем, кто именно на самом деле стоит за этим. И, к сожалению, я не знаю, что может быть лекарством, - чуть слышно добавил я. - А... где же Никки? - узнал я тихий голос Джейка Мейсона. В горле засаднило. Я сквозь зубы втянул немного воздуха. Рейчел тревожно глянула мне в лицо. - Мы добрались до острова, на котором прятали Сердце Олимпа. Все было хорошо, но на нас внезапно напали. Я очнулся здесь, в лагере. Что произошло с Никки дальше, я могу знать только со слов и предположений Хирона. - Мои глаза сузились. Голос стал жестче. - Произошло кое-что ужасное, а виновной боги сделали Никки. Меня забросили обратно, подальше от нее, а Лагерь обнесли этой долбанной стенкой! На несколько секунд кругом воцарилось молчание. - Что такое ужасное произошло? - Мирабель стало хуже. Гораздо, в разы хуже. - Я даже не заметил, как сильно пальцы сжали рукоять кинжала. - Но я не верю, что это могла сделать Никки. Я не вижу справедливости в решении богов. Они хотят, чтобы мы сидели здесь, взаперти, и покорно ждали конца. Конца Олимпа! И своего конца заодно?! Полукровки пораженно молчали. Мои глаза сверкнули. Кругом стояла такая тишина, что моя следующая реплика, произнесенная чуть хрипловатым, совсем тихим, но твердым голосом была услышана каждым: - Я предлагаю восстание. И всех обитателей Лагеря словно прорвало. Все говорили одновременно, кричали, спорили, махали руками. - Пойти против богов? - испуганно воскликнул кто-то. - А если Никки действительно виновна? - С ума сошли? С каких пор Никки нам враг? - Нас же всех испепелят! - Мы не можем идти против Олимпийцев! - А она не могла нас предать? - А если Мэтт прав? Это справедливо?! - А если не прав? - Почему враги знали о Сердце Олимпа, а мы - нет? - Против богов! Это не шутки! У меня начала гудеть голова. - Стоп! - воскликнул я, и, как ни странно, меня услышали. - Я никого не держу. Я никого не заставляю. Кто боится пойти против богов ради справедливости - уходите. Возвращайтесь к своим обыденным лагерным делам. Это будет ваш выбор. Быть может, вас потом даже вознаградят. Вновь поднялся ропот, но никто не вставал. По глазам я видел, сколько сомнений и страха было во многих из полукровок. Но Никки когда-то имела здесь немалый авторитет. И вряд ли кто-нибудь принялся бы оспаривать ее заслуги перед Лагерем. Да, сколько ни было страха и сомнений, каждый боялся уйти первым. - Хватит! - внезапно пронесся по арене зычный голос. Кларисса резко встала со скамьи. Ее копье соскользнуло с колен и со звоном дзинькнуло о камни. - Черт возьми, Джонсон порой может быть жуткой выскочкой, но как ни крути, она - не предатель! Кларисса повернула голову и встретилась со мной взглядом. - Всезнайка прав. Это несправедливо. Они не имеют права запирать ни его, ни всех нас здесь. Они не дают Джонсон помощи, более того - они не дают ей шанса! Это уже не военная хитрость, это - подлость и трусость. Я помогу найти тебе путь отсюда, Аллен. Я не верил своим глазам. Один за другим вслед за Клариссой стали подыматься со своих мест полукровки. И никто не ушел. Ни один человек. *** Несправедливо. Несправедливо! Этого просто не может быть. Я стиснул руками голову, только чтобы не завыть. Мы с ребятами облазили весь Лагерь, перепробовали все, что только можно - но безрезультатно. Совершенно. Видоизмененная лагерная защита не имела слабых мест. Кое-кто даже смог связаться со знакомыми полукровками из города, но и они снаружи ничем не смогли помочь. В Лагерь можно было войти, но не выйти. В ярости я пнул ногой ненавистную стену. В воздухе словно пробежала рябь, но изменилось только то, что носок моей стопы вспыхнул болью. - Ненавижу, - прошипел я, сползая спиной по шершавому стволу большого дерева. Стена словно ответила мне едва заметным бликом. - Прекрати! - рявкнул я, сжимая побелевшие от злости пальцы на рукояти кинжала. Секунда - и нож летит в стену, естественно, отскакивает от нее и, срикошетив, вонзается в соседнее дерево. Внезапно по моей коже прошелся легкий ветерок. - И в чем же виновато несчастное дерево? - спокойно поинтересовался за спиной знакомый голос. Я вскочил на ноги, сам не осознавая, как мои ладони сжимаются в кулаки. Афина стояла в нескольких шагах от меня, положив ладонь на колючие ветви можжевельника. - Мама, - то ли утвердительно, то ли вопросительно проговорил я. - Ты пришла позлорадствовать? Я всегда уважал свою мать. Уважал Зевса, уважал решения богов. И уж тем более никогда не позволял себе говорить с бессмертными в таком тоне. Так было до того момента, пока они несправедливо не обрекли близкого мне человека на смерть. - Мэтт, - примирительно вскинула руку богиня. - Я желаю тебе добра, поверь. Я едва не задохнулся. - Да неужели?! Это ты называешь - добром? - Так будет лучше, - Афина сделала шаг ко мне и мягко положила руку мне на плечо. - Я знала, что ваш союз ничем хорошим не кончится. Прошу, сынок, отступись. Я резко стряхнул ее руку с моего плеча, отступив от матери на два шага. Мои ногти впились в ладони едва ли не до крови. От злости меня даже начала бить мелкая дрожь. - Как ты смеешь меня от этом просить?! - прошипел я, с презрением глядя в лицо матери. Глаза Афины вспыхнули практически осязаемым гневом. Наверное, я перегнул палку. Но мне было плевать. Испепелит меня? Пускай! Умру за справедливость. - Что ты себе позволяешь?! - А что вы себе позволяете? Трусы! - крикнул я. - Не смей мне дерзить! - Да, трусы! - Моя ярость выплескивалась наружу. Я чувствовал, что взорвусь, если не выскажу все, что разрывает меня изнутри. - Ради богов умер отважный полукровка! Мы все чего-то лишились, чтобы добраться до Мирабель. Мы все готовы были умереть, чтобы найти это долбанное лекарство! И так боги платят за преданность?! Внезапно сильная рука сжала мое запястье. - Николь Джонсон оказалась предателем! А ты ослеплен любовью! - рявкнула Афина. - Я слушаю свое сердце. И я ни за что в это не поверю. - Где твоя мудрость, Мэтт? Что ты творишь? - О, где же мудрость ваша, госпожа? - презрительно прошипел я. - Запереть меня здесь, держать всех полукровок в неведении - верх искусства создания стратегических планов! Афина выпрямилась. Ее серые грозовые глаза стали холоднее, чем лед. - Одумайся, Мэттью. В моих же бушевала буря. - Отпусти меня отсюда. Богиня поджала губы. Кровь с бешенной скоростью стучала у меня в висках. - Нет. Я вырвал свою руку из пальцев матери. Моя всепоглощающая ярость внезапно сменилась холодной ненавистью. - Я никогда тебе этого не прощу. Мой голос был на удивление тихим, бесстрастным и сухим. - Прекрати, Мэтт. - Убирайся. Афина была похожа на каменное изваяние. Ее глаза полыхали оскорбленностью и тихим гневом. - Убирайся! - вскричал я, в конце слова едва ли не перейдя на истеричный взвизг. О взгляд моей матери можно было пораниться. - Ты пожалеешь об этом, - произнесла богиня ровным, хладнокровным тоном. Я едва успел отвернуться, когда все ее тело вспыхнуло золотым сиянием. Я без сил рухнул на колени, с трудом сдерживая подступающую истерику. Все без толку. Все кончено. Мне не выбраться отсюда, не помочь Никки. В голове лишь отзвуком назойливо звенели мои последние слова: «Убирайся. Убирайся...»