Отверженная

© Рамон де Кампоамор Хранитель предупреждала, что ритуал может оказаться тупиковым. Для того, чтобы передать человеку, не связанному с водной стихией, море из своей крови, нужна сила трезубца - мощнейшего оружия Посейдона. Однако трезубца больше не было. Я боялась, что силы осколков не хватит на совершение ритуала, однако страхи мои оказались напрасными. Я чувствовала, как слабею и как постепенно кожа Мирабель приобретает все более и более здоровый розоватый оттенок, как исчезают страшные черные жилки на ее тоненькой шейке и как постепенно загораются ее распахнутые в удивлении медовые глаза. Однако что-то здесь было не так. Осколок трезубца, все еще валяющийся здесь, рядом, куда его некогда отшвырнул из моей руки Мэтт, не подавал никаких признаков жизни. Он не светился, не мерцал - я вообще не чувствовала никакой энергии, исходящей от него. Это могло значить только одно, и меня замутило от мысли о возможной догадке. Додумать ее, однако, я так и не смогла... Вместе с потоком крови, который оживлял Мирабель, я чувствовала, как умираю сама. Тупая ноющая боль в запястье наводила тоску, тело налилось тяжестью и, казалось, стало весить целую тонну. Мирабель, моя маленькая наивная Мирабель приобняла меня, недоумевая, почему мне плохо. Казалось, весь мир внезапно навалился на меня, пытаясь раздавить всей своей тяжестью. В давящем оцепенении я не могла даже пошевелиться. Серое, изуродованное дымом небо рушилось на меня, словно пытаясь выжать из моего существа последние искорки жизни. Я пыталась сражаться, но было слишком тяжело, потому что на самом деле я сражалась с самой собой. Я почувствовала, как медленно замедляется этот страшный ритуал, как поток моей крови становится все слабее, и сквозь туманную пелену перед глазами увидела, как удивлено озирается вокруг Мирабель. Сотни тонн воздуха прижимали меня к земле, и я внезапно обнаружила, что не могу сделать вдох. И все же, встретившись взглядом с Сердцем Олимпа, я смогла заставить свои оцепеневшие губы улыбнуться. - Ника... Никки... - испуганно звала меня девочка, но ее голос был очень далеко. От ее недавней болезни словно не осталось и следа. Во внезапно настигшем ее ужасе она трясла меня за плечо. Но я не могла подняться. Я чувствовала, как моей души уже касается холодок Подземного Царства. - Ника! Мне страшно... - сорвался голосок Мирабель, и она заплакала. Мое сердце сжалось, и я поняла, что не имею права оставить ее прямо сейчас. Одну среди полусожженного острова, по которому еще могут рыскать ужасные чудовища. «Пожалуйста, повелитель Аид, дайте мне еще несколько минут!» - взмолилась я, неустанно твердя себе: я должна. Подняться на ноги оказалось так сложно, словно я в одиночку старалась сдвинуть обратно в море севшее на мель парусное судно. Мирабель цеплялась за мою руку, утирая слезы. - Идем, - прошептала я, едва заставить свой язык произнести это слово. - Скоро мы будем в безопасности. Я кривила душой, но Мирабель не должна была знать этого. Главное - чтобы она выбралась отсюда. Остальное неважно. Цепляясь за стены, еще оставшиеся в домике, я кое-как добралась до выхода. Звуки сражения смолкли, и остров встретил нас ужасающей, гробовой тишиной. Медленно, очень медленно, я заставляла себя делать шаг за шагом, ведя за собой Мирабель, как внезапно я заметила то, от чего мое сердце болезненно сжалось. У подножья того самого склона, с которого мы с дриадой бежали к домику Мирабель, не осталось ни живого кусочка травинки, ни зеленого кустарничка. Черная, выжженная земля стонала под пеплом. Однако среди всего этого ада, словно мистический феникс, восставший из огня, простирал свои ветви к небу могучий, но молодой и крепкий дуб. Словно символ всего живого, он упрямым и гордым стражем возвышался над выжженной землей, бросая вызов всем разрушениям и самой смерти. Я сделала несколько шагов и приблизилась к нему, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы. Я помню, что раньше дуба здесь не было. Моя ладонь легла на шероховатую, крепкую кору. Возможно, в то мгновение подул ветерок, но ветви внезапно встрепенулись, всколыхнулись, словно нежно провели по моему лицу. - Дриопа, - прошептала я, чувствуя, как по моей щеке скатилась слеза. Но я заставила себя быть сильной и, поклонившись молодому дереву, взяла за руку Мирабель и потащила ее в сторону берега. Каждый шаг, казалось, отнимал у меня минуту жизни и давался все сложнее, но я упрямо двигалась вперед, чудом находя нужное направление сквозь кружащийся вокруг меня в серой пелене мир. Я не могла бросить девочку. Я должна была довести свое дело до конца. Домик Мирабель и дерево Дриопы остались позади, как внезапно я услышала глухой рык. Мирабель испуганно вскрикнула, прижавшись ко мне. Я замерла, поджав губы. Я уже слышала этот самый рык, уже, казалось бы, много лет назад. Лесные дриады поработали на славу, но на острове остался еще один, последний монстр. Я опустилась перед Мирабель на колено, положив руки ей на плечи. - Слушай меня внимательно, принцесса, - серьезно произнесла я. - Сейчас ты со всех ног беги в сторону берега. Тебе нужно не больше минуты. Войди в воду и позови бога Посейдона. Он найдет тебя и заберет в безопасное место. Ты все поняла? Девочка закивала. - Вот и умничка, - улыбнулась я. - А как же ты? Мы должны уйти вместе! Я прикрыла глаза. - Солнышко, слышишь рычание? Это монстр, - я достала из кармана Анаклузмос и сдернула с ручки колпачок. В моей ладони легла рукоять меча. - Я выиграю время или прикончу его. - И ты меня догонишь? - спросила девочка, серьезно глядя мне прямо в глаза. Я сглотнула, но заставила себя себя твердо ответить: - Да. Потом я нагоню тебя. Я ненавидела врать, но была обязана отправить Мирабель в безопасное место. Я чувствовала, что умираю, и только моя цель - защитить Мирабель до конца - заставляла меня все еще держаться на ногах. Но в битве с монстром я не выживу. Я обняла девочку и поцеловала ее в лоб. Мирабель, словно почувствовав что-то нехорошее, едва снова не заревела, но я твердо подтолкнула ее в сторону берега. - Беги, - велела я. Мирабель, хлюпнув носом, развернулась и побежала. Рычание слышалось уже совсем близко. Я с трудом поднялась на ноги и направилась в противоположную от берега сторону. Я пробиралась по зарослям настолько быстро, насколько могла, но мне все казалось, что монстр уже дышит мне в спину. Наконец я вырвалась на широкую лесную поляну и развернулась, с трудом подняв перед собой меч. Деревья раскачивались, слышался рев и топот, и наконец чудовище выскочило на поляну. Минотавр. Монстр, с которого все началось. Монстр, которым все закончится. Мои руки отказались держать меч, и острие уткнулось в землю. Я попятилась назад, прислонившись спиной к стволу какого-то дерева и, опираясь на клинок, медленно сползла на землю. Сейчашнее мое состояние совсем не походило на те мгновения, когда я тонула в потерпевшей крушение яхте. Тогда мне не хотелось сражаться, но сейчас, когда все уже, казалось, могло быть хорошо и наконец закончиться, я жаждала жизни, как никогда раньше. Но физически я не могла сделать ничего, чтобы спасти себя. Душа рыдала, но все жизненные силы оставили меня вместе с потоком из моей крови. Однако даже теперь я не хотела умирать, выпустив оружие из рук. Такова судьба полукровки. Голова кружилась и все перед глазами плыло, но мои губы все же изогнулись в слабой улыбке. Дело сделано. Мирабель уже должна была достигнуть берега. Ее найдет мой отец, и она окажется в безопасности. Олимп будет спасен. Остров - возрожден. Я закончила свой поиск. Я справилась. Я доказала, что я - не убийца. Я закрыла глаза, и губы мои в забытьи шептали имена самых дорогих для меня людей. Я чувствовала, как медленно наступает Минотавр, немного удивленный тем, что полукровка, некогда прикончившая его, не сопротивляется. Я погибну, да. Но я победила. ***

(от третьего лица)

"Никогда еще не чувствовал себя настолько растерянным", - пронеслось в голове у мужчины, нервно расхаживающему по гигантскому залу богов. Такое мысленное заявление от его лица было более чем удивительным, и все оттого, что его "никогда" означало действительно многое. Посейдон остановился и, нахмурившись, обвел взглядом тронный зал. Почти все боги были все в сборе, однако никакого официального собрания не было. Олимпийцы рассредоточились тут и там, сбивались кучками и о чем-то тихо беседовали, словно на корпоративном вечере, на котором вот-вот должны объявить некую важную новость. Зевс хмуро восседал на своем троне, созерцая пространство перед собой. В зале царило унылое беспокойствие. Все ожидали... ожидали неизвестно чего. Посейдон же думал о Никки. После их последней и весьма неприятной встречи прошло около одной с половиной недели, и с каждым новым днем непрерывных размышлений мужчина запутывался все больше. Зевс жаждал наказать виновных, его всецело поддерживали несколько богов. К сожалению, под определение "виновных" попадала именно Николь Джонсон. События того ужасного дня в мельчайших деталях проскользали перед глазами бога. Уничтоженный трезубец, произошедшее с Мирабель - и то, как ему приказали убить свою дочь или доставить на Олимп как предателя. В те секунды бог морей обезумел от ярости и разочарования. Никки разрушила мощнейший символ власти собственного отца. Она погубила Мирабель и обрекла на смерть всех богов. Однако потом он вспомнил шторм, побережье Флориды... и тот ее взгляд - подавленный, отчаянный, смертельно испуганный - и сердце сжало душу бога в свои железные тиски. И он задался вопросом: могла ли все-таки Никки, его единственная дочь, его гордость и надежда, сознательно совершить такое? ...А потом она исчезла. Просто в одно мгновение Посейдон перестал ощущать девушку где-либо на Земле. Она исчезла, но не была мертва. Аид подтвердил, что Никки Джонсон нет в Царстве Мертвых. Тогда бога кольнуло странное чувство, которое с каждым часом все более разрасталась, пока Олимпиец не понял, что оно значит. Беспокойство. Он беспокоился о том, что могло случиться с Никки. А это значило одно: Посейдон начал серьезно сомневаться, что она могла его предать. И вот сейчас, когда бог морей в сотый, тысячный раз мерил шагами пространство перед своим троном, в его голове словно что-то щелкнуло. Посейдон резко замер. Внезапно он отчетливо ощутил, как человек с морем с своей крови касается воды. Человек. Море. Никки. Зевс повернул голову в сторону брата и вопросительно вскинул бровь, однако Посейдон не хотел ничего объяснять, потому что знал, что должен разобраться с этим сам. Он должен поговорить с Никки, чтобы узнать правду. Раз и навсегда. Кроме того, в тронном зале богов начало твориться нечто действительно интересное. Молнии, прислоненные к трону Громовержца, вспыхнули ярким синим светом. Завявшие цветы и колосья пшеницы вокруг трона Деметры внезапно начали подниматься, наливаться силой и соком. Пожелтевшая лоза винограда зазеленела и, клонясь к земле под тяжестью за секунду созревших ягод, обвила трон Диониса. В мире что-то происходило. Все... оживало. Власть богов возвращалась. Бог морей и океанов щелкнул пальцами и исчез, напоследок заметив удивленные лица озирающихся вокруг Олимпийцев. *** Каково было удивление Посейдона, когда он понял, что находится на побережье Пайн-Айленда. И на берегу вовсе не было Никки. Вместо нее он увидел совсем другую девушку. Вернее, не девушку, а маленькую девочку, в которой бог безошибочно узнал Мирабель. Почти невредимую и совершенно здоровую. Ребенок, хлюпая носом, бросился к мужчине. Посейдон почувствовал, что у него начинает гудеть голова. В теле девочки отчетливо ощущалось бегущее по жилам... море. "Это... невозможно!" - мысленно ахнул Олимпиец. Малышка вцепилась ручонками в его пояс. - Ника! Ника! - топнула ножкой Мирабель, усердно подтирая рукавом нос. - Ника?.. - переспросил сбитый с толку мужчина. - Ника! Никки! - упрямо повторила девочка и, замерев, внезапно заревела. Бог опустился на колено и аккуратно, но настойчиво тряхнул Мирабель, сжав ее худенькие детские плечи. От яда, убивавшего Сердце Олимпа, не осталось и следа. Она была напугана, но почему-то богу показалось, что не за себя. Но за кого? Ответ был прост: за Никки. А это все могло означать лишь то, что его дочь никого не предавала. Никогда. Но несмотря на все то, что ей пришлось пережить в изгнании, она нашла противоядие. - Где Никки? Мирабель! - потребовал Олимпиец, чувствуя, как сердце пропустило удар. - Что случилось? Запинаясь и всхлипывая, девочка ответила: - Мы... мы направ-лялись к берегу, когда... когда я услышала... какой-то монстр... он шел за н-нами... Да! Никки велела мне б-бежать к воде, а сама сказала... сказала... что догонит м-меня позже... Но я... мне показалось... мне кажется, она... - Мирабель глубоко вдохнула, - она сказала мне неправду. И я... я забыла отдать ей... кулон!.. Как я могла? Надо найти ее! Закончив, девочка снова зарыдала, но потом, словно опомнившись, упрямо вытерла слезы и, вцепившись в рукав пораженного мужчины, попыталась потянуть его обратно в глубь острова. - Стой, стой! - прервал ее Олимпиец. - Я не могу тобой рисковать, понимаешь? Я сам найду Никки. Посейдон щелкнул пальцами, и из воды вынырнули три красивых девушки и... белоснежный конь, чья задняя часть была, как у гигантской рыбы и переливалась серебристой чешуей. - Но... - Мирабель! - отрезал Посейдон, но потом, смягчившись, добавил: - Пожалуйста. Они отвезут тебя в безопасное место. - Идем, милая, - ласково произнесла одна из нереид, приобняв девочку за плечи. Убедившись, что Сердце Олимпа в надежных руках, Посейдон быстрым шагом направился в глубь острова. Он ощущал зловещий холодок, который настойчиво пробегал по его позвоночнику. Никки не предатель. И никогда им не была. А ее собственный отец причинил ей столько боли... Как он мог так быстро рассвирепеть? Как мог без суда и следствия отречься от нее? Явиться как враг? Да, он помнил, какие боль и разочарование принесли тогда ему поступки Никки. Но теперь, когда его мысли, переплетенные с надеждой о ее невиновности, переросли в уверенность, Посейдон понял, каково же было его дочери. Он помнил, какой ужас внушил ей он сам, там, на краю берега Флориды. Однако самым беспокоющим было то, что Посейдон по-прежнему не чувствовал присутствия девушки. Словно ее не существовало. Найти Никки, вернее, монстра, с которым она должна была столкнуться по словам Мирабель, оказалось не так уж и сложно. Минотавр, приглушенно рыча, наступал на фигурку стройной девушки, сидящей на земле с закрытыми глазами и прислонившейся спиной к стволу большого дерева... Посейдон далеко не сразу смог узнать в ней свою дочь. Ее кожа, казалось, была настолько белой и полупрозрачной, словно девушка вообще не была человеком. Она сильно исхудала, да и весь ее облик представлял такой хрупкий и болезненный вид, словно она... умирала. Да, бог внезапно понял, что именно так оно и было. Только такие же знакомые блестящие черные волосы ниспадали на ее плечи, составляя жуткий контраст со всем ее обликом. Минотавр заревел, сделав большой шаг к Никки, и тогда Посейдон почувствовал отчаянную ярость. Стремительно обойдя монстра, бог выдернул из земли меч девушки, который был воткнут в землю рядом с ней, и, замахнувшись, швырнул клинок в грудь монстру, словно кинжал. Минотавр всхрипнул, завалился на бок и взорвался пеплом, однако Посейдону уже не было дела до него. Он опустился на колени рядом с дочерью. - Никки... Никки, ты меня слышишь? - громко позвал мужчина, мягко проводя ладонью по щеке девушки. Полукровка дышала очень слабо, но внезапно ее ресницы дрогнули, и девушка приоткрыла глаза. Сердце Посейдона мучительно сжалось. В ее глазах он не увидел отражение своих - насыщенного цвета моря и бурлящих жизнью. Ее взгляд был совершенно бесцветным, безжизненным, и казалось, что Никки смотрела куда-то сквозь мужчину. - Мирабель? - слабо прохрипела девушка. - Я же велела... тебе бежать... к берегу, глупенькая! - Никки, - повторил Посейдон упавшим голосом. То, что случилось с его девочкой, его плотью и кровью, его тайной гордостью, было ужасно. Бог понял, что она не узнаёт, кто сейчас рядом с ней. - Уходи! - упрямо прошептала полукровка. - Все будет хорошо, - ответил Посейдон, мягко положив ладонь на лоб девушки, а второй сжав ее тоненькую руку. - Девочка моя, слышишь? Все позади. Я не дам тебе умереть, - добавил бог, ощущая, как все внутри его сжимает что-то, похожее на... чувство вины. Удушающей, ужасающей вины. А сможет ли она... простить его? Имеет ли он право ее теперь так называть? Прикосновение бога дарит спасение от многих болезней. Однако ничего не изменилось, девушка все так же слабо и хрипло дышала. Бог морей нахмурился. Он ощущал, как мало теплится жизни в его дочери. Ее руки были совсем ледяными. Сейчас... Совсем немного... Однако чуда все не происходило. Посейдон старался сделать хоть что-нибудь, но ужасное состояние Никки не отступало. - Мирабель, пожалуйста, - простонала девушка. - Никки... Полукровка закашлялась и с трудом добавила: - И... и еще. Сделай для меня кое-что. Скажи... моему отцу... что с трезубцем... что-то не чисто. Было и есть. Что-то не... так. Скажи! А еще то, что мне очень жаль. Посейдон удивленно отнял руку от лица девушки. Что она имеет в виду? И она... прощается? - Никки! - Нет, дай мне закончить, - прервала его девушка. - Найди... Мэтта... да-да, того самого, что пришел со мной в день... нашего знакомства. Скажи ему... скажи, что я прошу прощения и надеюсь, что однажды... он сможет меня понять. - Никки. - Нет, молчи! Найди... сына Аида, мальчика по имени Нико. Его... несложно узнать. Скажи, что я... ценю все, что он... для меня сделал. И мне жаль, что я... не смогла сказать ему всей... правды о своих планах. - Не смей прощаться! - воскликнул Посейдон, крепко сжав плечи девушки. Да, он был богом. Да, он видел сотни уходящих жизней, и жизней своих детей в том числе. Но Никки была его единственной дочерью-полукровкой от женщины, которую он до сих пор любил. Она была его любимым ребенком, даже если он не мог никогда ранее ей об этом сказать. И мысль о том, что все может случиться вот так, а он, почти всемогущий Бог, совершенно бесполезен, была невыносима. - Прости, - едва слышно ответила Никки. Она судорожно вдохнула, и Посейдон понял, что девушка теряет сознание. Мужчина подхватил дочь на руки, не давая ей упасть, и аккуратно положил ее голову себе на колени. Ему нужно было сделать хоть что-нибудь! - Аполлон! - в отчаянии воскликнул бог. Посейдон в исступлении проводил ладонью по волосам дочери. Сейчас черты ее лица казались такими хрупкими, такими слабыми и беспомощными! "Ну же, Никки... Я знаю, что ты не такая. Ты же храбрый и сильный воин. Ты лучшая из героев. Не смей уходить!" - ... Она не пришла, - прозвучал за спиной Посейдона печальный голос. - Она знала, что так будет. Аполлон тихо обошел девушку и опустился перед ней с другой стороны. - Ты можешь помочь? - спросил Посейдон. Светловолосый бог нежно провел пальцами по волосам Никки и покачал головой. Его лицо выражало скорбь. - Увы, мой повелитель. - Сделай хоть что-нибудь! Аполлон протянул свою ладонь и мягко взял левую руку Никки, осторожно перевернув ее ладонью вверх. Сквозь подтеки из уже почти засохшей крови четко просматривался вырезанный на коже символ трезубца. - Это был ритуал. И он сработал. Посейдон, замерев, смотрел на рисунок. Казалось, все фрагменты мозаики сложились в единое целое. Осколки. Трезубец. Море в крови Мирабель. Никки Джонсон, его дочь, принесла себя в жертву. - Но для такого ритуала нужен трезубец! Но... - Значит, тот был фальшивкой, дядя. Никки говорила, что в мире происходит что-то очень и очень странное. Посейдона кольнуло странное предчувствие. Осведомленность Аполлона и этот теплый взгляд на его дочь... - Откуда это знаешь ты? - грозно спросил бог морей. Аполлон не ответил, а только медленно и молча закатал левый рукав футболки девушки и осторожно снял золотой браслет, обвивавший ее плечо. - Вам не кажется, что сейчас не лучшее время для ссор, повелитель? Я не совершил ничего предосудительного. Более того, я убежден, что принял правильное решение. Бог солнца вскинул голову и встретился печальным взглядом со взглядом Посейдона. - Знаете, в чем самая большая беда богов? За все тысячелетия нашего существования мы так и не научились одному: верить людям. Бог морей пораженно смотрел на племянника. Золотой браслет объяснил, почему Посейдон все эти дни не чувствовал ауры дочери. И еще это означало то, что Аполлон - не он - стал ее покровителем. Совершенно чужой для девушки бог поверил ей и принял ее сторону. Он стал ее защитником. Аполлон - а не ее собственный отец. Посейдон ощутил, что ему, бессмертному и всемогущему существу, - больно... - Мне так жаль, Никки, - произнес Аполлон, сжав, а потом выпустив из пальцев руку девушки, и, коротко поклонившись Посейдону, отвернулся и исчез в золотой вспышке. Посейдону казалось, что хмурое серое небо надавило на него всей своей тяжестью. Как во сне, бог поднялся с колен и, бережно взяв на руки умирающую дочь, зашагал в сторону берега. Он не понимал, что делает и зачем. Он не замечал, как грозовое небо медленно начало проясняться, как повсюду по израненному огнем острову начинают подниматься новые, крепкие и зеленые побеги. Остров возрождался. Мир залечивал свои раны, восставал, вновь подчиняясь власти бессмертных богов. А девушка, которую несправедливо отвергли; девушка, которой ее же семья принесла столько боли, а в ответ она отдала им всю себя, - умирала на руках своего отца. Посейдон опомнился, когда понял, что входит в ласковую воду, свое святилище и свою обитель, неся на руках Никки. Он шел все дальше, глубже погружаясь в океан, прогнав от себя всех нимф и морских созданий. Ему нужно было побыть одному. Наедине с дочерью. Все душевные силы словно покинули бессмертного бога. Он споткнулся и замер, затем опустился на колени, аккуратно положив девушку на чистое песчаное дно. Он поднял взгляд туда, наверх, где толща воды у поверхности окрашивалась в золотые краски сияющего солнца. Да, Аполлон был прав. Большинство богов так и не научились доверять кому-либо, кроме себя. Но все-таки Посейдон понял, что должен научиться делать еще одно: признавать свои ошибки. - Прости меня, - прошептал бог, обняв хрупкое тело дочери. Посейдон закрыл глаза и почувствовал, как по щеке его пробежала слеза. Бессмертный бог... плакал. *** - Отец?.. Кто так зовет его? Почему этот тихий, слабый голос кажется ему таким... знакомым? - Папа? Посейдон резко раскрыл глаза, и его взгляд встретился с широко распахнутыми глазами дочери. С Никки что-то происходило. Символ трезубца на ее запястье пылал нестерпимо ярким голубым светом, и все ее тело, казалось, начало светиться. Вода ласковым коконом обнимала бога и девушку и, казалось, тонким потоком проникала сквозь рисунок под ее кожу, разносилась по венам, сливалась с кровью. Море, вернее та божественная сила, что была дана Никки при рождении от ее отца и ушла в жилы Мирабель вместе с кровью полукровки, возвращалась. Посейдон чувствовал, как вместе с силой к Никки возвращается жизнь. Он крепко прижал к себе дочь, которая вновь успела потерять сознание, но на ее губах играла едва заметная улыбка. Ее лицо казалось спокойным и умиротворенным, словно девушка теперь просто спала. Посейдон не мог поверить в чудо, которое только что произошло на его глазах. Никки Джонсон, герой и спаситель Олимпа, победила не только проклятие Мирабель. Она не была бессмертной и всемогущей, но выдержала несправедливое изгнание и невыносимое одиночество. Она оказалась сильнее всего того, что предписала ей злая судьба. Сильнее самой смерти.