Ошибки прежней жизни

Спирс вышел из зала, одел пиджак и застегнулся на все пуговицы. Длина пиджака позволяла скрыть колом стоящий член. Негоже сотрудникам видеть своё начальство в таком состоянии. Он быстрым шагом прошёл по коридору в свой кабинет, бросил секретарю, что не принимает и скрылся в дверях, щёлкнув замком. Лишь оказавшись в спасительных стенах кабинета, он смог ослабить самоконтроль. На подкашивающихся ногах Спирс прошёл к креслу и тяжело опустился в него. Грубоватый хлопок белья касался чувствительной головки, заставляя содрогаться всем телом. Уильям прикрыл глаза и попытался усилием воли взять себя в руки. Через секунды он понял, что это невозможно: образ Грелля выжгло на внутренней стороне век. Грелля, прижатого им к полу; задыхающегося, с разметавшимися алыми прядями, обжигающими взгляд своей яркостью. Грелля, с его невозможными кошачьими глазами, подёрнутыми пеленой желания, сквозь которую сверкали искры ярости. Возбуждённого, горячего Грелля с искусанными губами и бешенным пульсом, эхом отзывающимся в теле самого Спирса. Уильям сжал член через ткань. Он в очередной раз был уверен, что давно поборол в себе эту странную, ненавистную тягу к Греллю. И в очередной раз ошибся. Почему, стоит только ему вернуть себе душевное равновесие, Грелль совершает что-то, что заставляет хвалёное хладнокровие и выдержку Спирса лететь к демонам на рога. Справится с возбуждением не получалось. Уильям расстегнул брюки и освободил из плена сдавившей его ткани болезненно ноющий член. Оргазм был быстрым и ярким. Вымотанный больше морально, чем физически Уильям откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. С первых же дней обучения, его начала возмущать беспечность и непосредственность Грелля; его бросающаяся в глаза яркость, на которую невозможно было не обращать внимания. Но больше всего Уильяма раздражала толпа восторженных поклонников, которые таскались повсюду за Сатклиффом, а некоторые, особо наглые, осмеливались тянуть к нему свои ручонки. Его бесило поведение Грелля который не мог, а как уверял себя сам Уильям, не хотел пресечь эти домогательства. В такие моменты Спирсу хотелось схватить Сатклиффа и запереть его в каком-нибудь тёмном чулане, чтобы тот одумался и поменьше привлекал к себе внимание, ибо: «Для приличного жнеца такое поведение недопустимо», - говорил сам себе Уилл. Из всех студентов почему-то только к Греллю он не мог относится беспристрастно. Уильям, сам того не замечая, с настойчивостью маньяка выискивал в Грелле качества, которые оправдали бы его повышенный интерес соблюдением правил морали и кодекса жнецов. Он напрочь отметал другие причины, которые подкидывало ему подсознание. Уильям старался как можно реже общаться с Греллем, чтобы окружающие не подумали, что он тоже стал одним из свиты воздыхателей. Его гордость этого бы не вынесла. Он сам не отдавал себе отчёта в том, что со временем весь его мир замкнулся на Грелле и учёбе. Такое положение дел длилось очень долго: Уильям успешно убеждал себя в том, что в Грелле нет ни одной положительной черты, а Грелль не обращал на него никакого внимания. Всё изменилось, когда Уильям начал видеть Грелля не только днём, но и ночью в своих снах. В них Грелль разговаривал только с ним, улыбался только ему, прикасался только к нему, и всё это происходило на глазах греллевской свиты. И Уильям чувствовал себя особенным, выделяющимся; он чувствовал себя "единственным", а не "одним из". После таких снов он удивлялся странным вывертам своего подсознания, умело убеждал себя в том, что всё это не имеет для него никакого значения, и с усиленным рвением выискивал в Грелле всё новые черты, за которые мог бы продолжать его презирать. Всё закончилось тем, что в одном из своих снов он - Уильям Т. Спирс - трахал Грелля Сатклиффа на подоконнике в одном из коридоров академии. Более того, они делали это на виду у всех греллевских обожателей. И Уильяма захлёстывало чувство превосходства от того, что только ему принадлежит тот, кого они все хотели бы сделать своим. А Грелль отдавался ему так, словно всё это время ждал только его, хотел только его, мечтал только о нём. Уильям пил наслаждение с его губ, и ему было мало. С каждым движением, с каждым прикосновением, с каждым вздохом-стоном Уильям становился всё более жадным, и Грелль, словно чувствуя это, позволял ему всё. Уильям повернул Грелля лицом к толпе его поклонников, чтобы все они видели, кому принадлежит этот жнец, в чьих руках дрожит и выгибается это красивое тело, от ощущения кого внутри себя он готов вот-вот кончить. Он обхватил член Грелля, и тот, пару раз толкнувшись в его руку, на мгновение замер. По его телу прошла дрожь, охватывающее Уильяма нежное нутро несколько раз судорожно сократилось, и Уильям кончил чувствуя, как на его пальцы капает тёплая тягучая жидкость. Спирс проснулся от собственного стона. Пальцы и пижамные штаны перепачканы спермой. На самом краю сознания мелькнуло сожаление о том, что это был всего лишь сон, но Уильям сделал вид, что это сожаление ему почудилось. Следующей мыслью не до конца проснувшегося мозга была та, что произошедшее во сне - это идеальный способ унизить Грелля. Как бы смотрели на него обожатели, увидев, что его трахает среднестатистический, ничем не выделяющийся Спирс? По мере того как сон отпускал, к Уильяму приходило осознание, что в его стройной теории неприязни к Сатклиффу где-то произошёл сбой, приведший к таким вот печальным последствиям. Уильям решил больше не обращать на Грелля никакого внимания. Но сделать это оказалось труднее, чем предполагалось. Грелль просто не мог не привлекать. Уильяму приходилось одёргивать себя всякий раз, когда он неосознанно провожал взглядом проходящего мимо однокурсника или, сам того не замечая, прислушивался к звукам его голоса. Худо-бедно он научился не реагировать ни на Грелля, ни на его поведение. А потом их поставили в пару на выпускном экзамене… Острый на язычок Грелль, которому было откровенно скучно, язвил и подтрунивал над ним. Спирс же призывал на помощь всю свою выдержку, чтобы хладнокровно реагировать на все выпады Грелля. Положение Уильяма ухудшилось, когда Грелль сменил тактику и начал с ним флиртовать. И вроде ничего особенного не делал стервец: чуть более вольные позы, чуть ближе расстояние во время разговора, чуть больше едва заметных прикосновений и совсем немного двусмысленных замечаний, и Уильяму хотелось малодушно сбежать, лишь бы не поддаться. Уилл напоминал себе, что для Грелля всё это – развлечение, игра, а игрушкой он быть не желал. Оставаясь наедине с Сатклиффом, он вновь и вновь вчитывался в заметки о жизни молодого автора, за которым они следили, только для того, чтобы максимально оградить себя от Грелля. Именно в те дни он научился полностью "отключаться", иначе его невозмутимости пришёл бы конец. В последний день их пребывания в мире смертных Грелль его всё-таки допёк. Напряжение, копившееся внутри весь этот проклятый месяц, Уильям трансформировал в вспышку ярости. Если бы он не смог сделать этого, то взял бы Грелля прямо там, на той крыше. Ещё бы немного и он распластал бы нарывающегося напарника и трахал до тех пор, пока у того от стонов не сел бы голос, и не осталось бы сил даже подняться, но он нашёл в себе силы не сделать этого последнего шага; не стать ещё одной победой Сатклиффа. После экзамена Грелль уехал в Австрию, и Уильям вздохнул свободно. Он быстро поднимался по служебной лестнице благодаря своей целеустремлённости и ответственному отношению к работе. Что касается личной жизни, то её, можно сказать, и не было: пара любовниц и один любовник, которые не смогли протянуть с ним дольше нескольких месяцев. Они уходили, упрекая его в том, что работа для него важнее всего в этом мире, а он чувствовал только облегчение, избавившись от очередных отношений. А потом Грелль вернулся. Личное дело нового сотрудника легло на стол Уильяма поздно вечером, и он решил просмотреть его с утра. Однако, когда новый сотрудник утром появился в его кабинете, необходимость в изучении личного дела отпала сама собой. Время ничуть не изменило Сатклиффа. Он был всё таким же ярким, активным и эмоциональным. Только волосы заметно отросли, и стиль одежды стал менее официальным. Хотя, кроме как в униформе академии Уильям его и не видел. Появление Грелля, который с улыбкой, быстрым шагом вошёл в кабинет, было сродни резкому прозрению слепца. Наверно так почувствовал бы себя тот, кто долгие годы прожил в чёрно-белом мире, а потом неожиданно получил возможность увидеть насыщенность цветов. Спирс был так шокирован неожиданным появлением бывшего однокурсника, что вместо положенного официального приветствия прицепился к внешнему виду Грелля. О чём и пожалел сразу, как только новоиспечённый подчинённый, нахмурившись, покинул его кабинет: всё-таки такая несдержанность была ему несвойственна. С тех пор Уильям старался не откладывать прочтение документов – к различного рода сюрпризам и неожиданностям он относился крайне негативно. С первого же дня появления в отделе, Грелль начал пользоваться популярностью у некоторой части мужской половины сотрудников. Уильям часто наблюдал похотливые взгляды, направленные вслед Греллю. Он вновь чувствовал то же самое раздражение, что и в академии, когда видел Сатклиффа и его поклонников. Было ещё кое-что, чего Уильям никак не мог понять: как Грелль умудряется допускать абсолютно нелепые ошибки в работе? То ли он не слушает, о чём говорит Спирс на собраниях, то ли намеренно игнорирует все его указания. Почему-то Уильям был уверен в последнем. Он замечал, что Грелль старается чаще общаться именно с ним, но списывал всё на непривычную для Сатклиффа систему работы и на то, что Грелль ещё не освоился в новом коллективе, хотя последнее предположение казалось глупым даже ему самому. В общем, с Греллем работать было сложно, но можно. А потом в жизни Уильяма появилась Нора – настойчивая, честолюбивая, амбициозная. Уильям не любил её и видел, что она тоже не испытывает к нему трепетных чувств, хотя она всячески пыталась показать обратное. Но, однажды поддавшись, он просто не захотел ничего менять. В конце концов, так было удобно. Со временем Грелль начал меняться: во всём его облике, поведении, даже в голосе стало появляться всё больше женских черт. Он открыто флиртовал с коллегами, и число тех, кто поддался его заигрываниям неуклонно росло. Уильям несколько раз хотел уже было прочитать Греллю лекцию о недопустимости такого аморального поведения, но в последний момент останавливал себя. Для Спирса всё было бы проще, если бы он сам не был предметом внимания Грелля. Ведь последний, со своей непостижимой логикой, мог бы сделать из такого разговора свои выводы, которые вряд ли понравились бы самому Спирсу. Ему не очень-то хотелось предстать перед подчинёнными в роли влюблённого ревнивца. И снова, как в академии, всё внимание Уильяма было сосредоточено на Грелле. Только теперь Спирс оправдывал себя тем, что если не следить за слишком активным сотрудником, то тот наделает массу ошибок, а отдел превратит в вертеп. Между тем по отделу поползли слухи о том, что Грелль не обделяет своим вниманием коллег не только на работе, но и не прочь покувыркаться с ними и в свободное время. Это ещё раз убедило Уильяма, что распутные натуры не меняются. Он не сомневался в правдивости этих слухов – легкомысленное поведение Грелля говорило само за себя – но каждый раз, когда он слышал подобное, внутри разрастался обжигающий комок ярости. В такие дни и без того строгий начальник становился ещё более придирчивым. Сотрудники, не понимающие причин его недовольства, старались даже дышать через раз... А волосы Норы, разметавшиеся ночью по подушке, отливали красным. Один из дней был особенно тяжёлым: секретарь Уильяма умудрился перепутать папки, и в Суд были отправлены не те списки. Днём случился большой пожар в одном из пригородов. А вечером всех начальников отделов знатно пропесочили на ежемесячном собрании. Уильям шёл по опустевшему коридору отдела к своему кабинету. Домой идти не хотелось. Там была Нора, которая точно не улучшит его вечер своей притворной заботой. В одном из кабинетов горел свет и слышались голоса – ночная смена. Уильям хотел пройти мимо, но прозвучавшее имя заставило его остановиться. - Да я тебе говорю, Сатклифф не из тех, кто будет ломаться. Ему неважно кто, лишь бы член был потолще да подлиннее. А дырка у него знатная: узенькая, будто и не пользованная. И сосёт он так, что закачаешься. Уильям узнал этот голос. Он принадлежал одному из жнецов – Стивену Морли. Этот Морли был самым настойчивым поклонником Грелля. Несколько дней назад он каким-то образом умудрился сломать себе руку и вывихнуть плечо, находясь при этом в стенах департамента. Объяснил, что свалился с лестницы. - Я слышал, что он любовник мистера Спирса, - произнёс второй голос. - Ну тогда, это проблемы Спирса, что его любовник трахается со всеми подряд. Тебе-то что? Дальше Уильям слушать не стал. Если сплетни о его предполагаемой связи с Греллем расползутся - прощай его репутация. Если Сатклиффу было всё равно, о чём перешёптываются у него за спиной, то Уильяма совсем не прельщала перспектива распространения таких "подробностей" его личной жизни! Вернувшись в кабинет, он устало опустился в кресло. Надо категорично и жёстко сказать Греллю, чтобы тот не смел больше приближаться к нему, за исключением деловых вопросов! Пусть играет в свои игры с кем угодно, но его в них не втягивает! Внезапно вспомнилось, как сегодня Грелль вытаскивал листочки, запутавшиеся в его волосах, и вытирал копоть со щеки. - Уилл, ну на кого ты похож? – говорил он, мягко посмеиваясь. – Нельзя большому боссу быть таким растрёпой. Что о тебе подумают? В глазах Грелля плясали озорные смешинки, а почти невесомые прикосновения были нежными и… приятными. Воспоминание вызвало лёгкую улыбку. Неожиданно он услышал, что в кабинет кто-то вошёл. Уильям решил притвориться спящим – не хотелось ни с кем сейчас разговаривать. Поздний визитёр положил что-то на его стол, а через несколько мгновений Уильям почувствовал уже знакомое прикосновение и услышал тихий голос Грелля: - Я так люблю тебя. Он до сих помнил, как после этих слов его сердце сбилось с привычного ритма. А затем пришло яростное недоумение. И это говорит тот, кто идёт на поводу у своей похоти?! Тот, кто готов предложить себя любому, "лишь бы потолще и подлиннее"?! Для кого "любовь" и "секс" давно слились в единое понятие?! Нежные прикосновения Грелля отзывались болью в груди. Уильяму хотелось прекратить это, но он не сделал даже попытки оттолкнуть руку Грелля, потому что понимал: он сорвётся. Он просто переломает эти красивые, тонкие пальцы, а потом… будет целовать каждый, пока кости не срастутся. И тогда он проиграет. Станет очередным трофеем в коллекции Грелля Сатклиффа. Да он лучше сдохнет от той боли, что пожирала его сейчас изнутри, чем позволит этому случиться! - Разве шлюхи способны испытывать такое чувство, диспетчер? – он призвал всю свою выдержку, чтобы его голос звучал холодно. – Уберите вашу руку – мне противны ваши прикосновения. Он открыл глаза, взглянул на Грелля и ужаснулся – перед ним было не лицо, а посмертная маска. Грелль молча покинул его кабинет. Да лучше бы он наорал, устроил истерику! Что угодно, только не этот тихий уход! Уильям чувствовал себя убийцей. Почему? Этого он не понимал. В конце концов, он всё сделал правильно! Он просто назвал вещи своими именами! Теперь Грелль тысячу раз подумает, прежде чем начнёт вновь заигрывать с ним. Но Уильям ошибся. Всё произошло с точностью до наоборот. То, что начал вытворять Грелль уже нельзя было назвать лёгким флиртом. Его поведение, его слова, даже его взгляд стали одной сплошной провокацией. Уильям видел, что это распространяется только на него - со всеми остальными настолько развязно Грелль себя не вёл. Он делал всё, чтобы вывести начальника из себя: подчёркнуто вульгарная одежда, кричащий макияж, периодические "сцены ревности", от которых у окружающих закладывало уши. Но настоящим испытанием были фантазии Грелля, которые он не стеснялся озвучивать. А Уильям ничего не мог сделать! Даже выставить зарвавшегося подчинённого из собственного кабинета, потому что возбуждение от слов Грелля было таким сильным, что тот это непременно бы заметил. О последствиях Уильям предпочитал не думать. Слава Смерти, такое происходило не каждый день, иначе Уильям бы не выдержал. Волосы Норы в неверном ночном свете окончательно приобрели красный цвет, а в ушах звучал голос Грелля, который рассказывал о том, как умолял бы его двигаться сильнее, как выстанывал бы его имя, как подавался бы ему навстречу, впуская в себя до основания, сжимая в себе, не отпуская до самого конца. И Уильям трахал её жёстко, сильно, так, как просил его этот голос. А потом наваждение отпускало, и Уильям клялся себе, что не допустит повторения этого безумия. Но в очередной раз, когда Грелль влетал в его кабинет и усаживался на край стола, он мог только стискивать побелевшими пальцами подлокотники кресла и делать вид, что не слышит слова Грелля. Он был уверен, что Греллем движет лишь желание отомстить за "шлюху", и просто ждал, когда же Сатклиффу надоест эта игра. Он не мог ни уволить Грелля, ни перевести его в другой отдел, даже штраф наложить было не за что: в работе Грелль не допускал ни единой, даже малой, ошибки. Их противостояние – это их личные проблемы, и это не касалось рабочих вопросов. А потом случилась эта дикая история со смертной женщиной. На разбирательстве своего дела Грелль был тих и односложно отвечал на все задаваемые ему вопросы. Уильям решил было, что это очередная роль "актрисы всего департамента", и хотел уже подать прошение о переводе проблемного сотрудника, но вдруг заметил взгляд Грелля, направленный куда-то в пустоту. В нём не было ничего, кроме бесконечной усталости. И Уильям, вместо того, чтобы избавить наконец себя от неуправляемого подчинённого, взял обязательство проследить за тем, чтобы тот ничего больше не учудил. Через какое-то время неугомонный Сатклифф сбежал, но его быстро вернули. После этого Уильям и приставил к нему Эрика Слингби. Спирс был уверен, что Эрик в результате не окажется в постели Грелля. И если бы Уильям был честнее с самим собой, то признал бы, что именно эта мысль была определяющей при назначении Эрика. Постепенно шум вокруг этой истории затих, и жизнь в отделе стала прежней. Грелль тоже поуспокоился, во всяком случае он уже не был так вызывающе агрессивен. Сотрудники привыкли к тому, что в их отделе есть "леди" - без сисек, зато с членом - которая пристаёт к боссу, и уже не обращали столь пристального внимания на закидоны Грелля. Тот выклянчил у Спирса разрешение сдавать свои списки не вечером, как все, а рано утром. Теперь рабочий день Уильяма начинался с чашечки горячего, восхитительно приготовленного кофе, который Грелль приносил ему вместе со своими списками. Уильям вернул своё хладнокровие и перестал так остро реагировать на приставания Грелля, тем более что он был уверен: за этими заигрываниями нет никаких серьёзных чувств. Это было неново, и Уильям избрал уже проверенную тактику поведения: не обращать на Сатклиффа никакого внимания и не позволять тому втянуть себя в его игры. Уильям так ослабил бдительность, что не успел среагировать, когда однажды почувствовал прикосновение губ Грелля к своим. В то утро Грелль, как обычно, принёс ему свои списки и книгу, уселся на край стола, ожидая пока Уильям их проверит. Борьба с Греллем за свой стол была проиграна некоторое время назад, и Спирс махнул рукой на то, где сидит Сатклифф, лишь бы не мешал. - Уильям, - тихо позвал Грелль своим обычным голосом. Спирс, шокированный необычностью происходящего, поднял голову от бумаг… Лучше бы он этого не делал: перед глазами мазнуло красным, а губы почувствовали мягкое прикосновение чужих губ. Его рука дёрнулась, движимая желанием зарыться пальцами в роскошную гриву алых волос; прижать сильнее, чтобы полнее ощутить это прикосновение, и не отпускать до тех пор, пока разум и тело не захотят большего, а потом будет уже плевать на всё. Но тут сиреной взвыло внутреннее предупреждение: «Не смей поддаваться! Для него всё это забава, игра! Ты никому, даже ему, не позволишь лелеять своё самолюбие за твой счёт!» Грелль отстранился до того, как Уильям успел что-либо сделать. После нашумевшей истории о пропавших душах, и чудесного исцеления Алана Хамфриза, Спирс провёл своё личное расследование и пришёл к выводу, что в этом деле замешаны Слингби и Сатклифф. Эрик попал под подозрение благодаря своему особому отношению к молодому напарнику, которое замечали все, кто умел видеть; а Сатклифф из-за своих странных передвижений накануне резкого выздоровления Алана. Но так как никаких доказательств у Спирса не было, то он не стал озвучивать свои предположения. А когда убийства прекратились, Уильям сделал всё что мог, чтобы это дело побыстрее закрыли. И даже не потому, что не хотел бросать тень на свой отдел, если Сатклиффа и Слингби вычислят, а потому что не был он бесчувственным чурбаном с уставом вместо сердца. Он знал о болезни Хамфриза и понимал причины, побудившие Эрика пойти на преступление. Понимал, что альтернативы для Слигби, пока не появился Сатклифф, не было. Но вместе с тем он был уверен, что подобного больше не повторится. Единственное, что ставило Спирса в тупик - это роль Грелля во всей этой истории. После всего в отделе вновь наступило затишье. Казалось, что даже Греллю, надоело забавляться с Уильямом. Нора, которая во времена бешенства Сатклиффа предпочитала не показываться в их отделе, снова начала заходить за Спирсом после смены. Уильям тяготился этими отношениями. Он знал, что она ему изменяет, но не делал никаких шагов к расставанию. Если честно, он не считал благополучие в личной жизни приоритетом. Он успешен в работе, и это главное. Ни к кому из тех, с кем у него когда-то были отношения, он не испытывал сильных чувств и безудержной страсти. И только Сатклифф умел взорвать его. Но на отношения с Греллем было наложено табу. От ветреного, непостоянного Грелля, похождения которого не обсуждал только ленивый, трудно было бы ожидать верности. И это помимо того, что Уилл был уверен: Сатклифф не способен на долгие отношения. А демонстрируемые тем чувства считал игрой на публику и издёвкой. На измены Норы Уильяму было наплевать… Почему у него было такое двоякое отношение ко всему, что касалось Сатклиффа, он не знал, да и заниматься самокопанием не любил. Ловить демона, появившегося в начале года на улицах Лондона, Спирса отправили вместе с Греллем: первого, как одного из лучших аналитиков; второго… Уильяму хотелось бы самому знать, чем руководствовалось начальство, ставя ему в напарники Сатклиффа. Уильям думал, что это задание обернётся для него адом, однако поведение Грелля можно было бы назвать нормальным, если сравнивать с тем, как он вёл себя обычно. Порой Уильяму казалось, что он вернулся во времена их выпускного экзамена. Грелль язвил, кокетничал, подшучивал, но отгонять его от себя при помощи косы необходимости не было. На четвёртые сутки пребывания в мире смертных они смогли отследить и уничтожить демона, но перед этим Уильям пережил несколько минут, которые до сих пор не мог вспоминать равнодушно. Предупредив Грелля, что вернётся часа через два, он отправился проверить место, где они планировали устроить для твари ловушку. Однако он был вынужден вернуться значительно раньше – демон уже был в мире живых. Искры возбуждения пробежали по нервам от той картины, которую он увидел, вернувшись. Грелль, одетый только в его рубашку, раскинулся на кровати. Узкая ладонь обхватывала член, прикрытый полой рубашки. Вторая рука заведена за спину, и красивые длинные пальцы ритмично проникают внутрь. Не осознавая, что делает, Уилл тихо подошёл ближе. Он всё это уже видел… давно… во сне. Грелль тихонько постанывал, и от вида его – упоённо ублажающего себя - пелена возбуждения всё сильнее укутывала сознание Уильяма. Грелль должен не стонать, а кричать от удовольствия; и не его пальцы, а член Уильяма должен чувствовать жаркую тесноту его тела! Но тут в голове набатом прозвучало предупреждение, что если сейчас он пойдёт на поводу у своих желаний, то даст Греллю повод измываться над ним ещё больше. Конечно Сатклифф не упустит возможности лишний раз ткнуть Уилла в то, что даже он – строгий начальник - не смог устоять перед соблазном, а зная Грелля можно было утверждать, что всё это будет происходить прилюдно. Самолюбие и гордость Спирса не пережили бы такого. Внутри Уильяма вскипала ярость. Сколько ещё ему терпеть пошлость и блядство Сатклиффа?! Сколько ещё эта беспринципная тварь будет доводить его до белого каления?! Когда же он успел наступить на любимую мозоль Грелля Сатклиффа, что тот теперь так изощрённо его изводит?! И сколько ещё раз он сам будет сходить с ума от желания обладать этой бездарной "актриской"?! Какого демона сейчас Грелль устроил этот спектакль?! Ярость вперемешку с возбуждением напрочь отключили логику Спирса: ему даже в голову не пришло, что Грелль просто не мог знать, что Уилл вернётся, и всё, что последний видел перед собой – это не розыгрыш. Стараясь сохранить хотя бы внешнее хладнокровие, Спирс спросил: - Чем Вы, позвольте спросить, занимаетесь, диспетчер?! Зачем? Ему надо было просто уйти, но так хотелось показать заигравшемуся Сатклиффу, что даже эта его выходка не дала того эффекта, на который была рассчитана. - Это… самый глупый вопрос…, который ты мог… придумать, - задыхаясь проговорил Грелль. – Может, присоединишься? Он распахнул рубашку, демонстрируя себя во всей своей бесстыдной наготе. Уильяму пришлось стиснуть зубы, чтобы случайным звуком не выдать своего истинного состояния. Показалось, что вся кровь отхлынула от головы и ударила в пах, когда он увидел длинный, ровный член в обрамлении алых волосков и тонкие пальцы, до основания проникающие в тело. - Почему Вы в моей рубашке?! – спросил Уильям и тут же дал себе мысленную затрещину: нашёл, что спросить! - Хочу! Смотри и не мешай леди наслаждаться! - Вы не леди, диспетчер. И Это тому доказательство, - произнёс он, указывая на член Грелля. Смерть Великая, вот за каким бесом ему надо было уточнять?! Так идиотски-глупо он себя ещё никогда не чувствовал. Неожиданно Грелль схватил его за запястье и прижал ладонь к своему паху. - Может, поможешь ускорить процесс, - шепнул он. Уильям, не отдавая себе отчёта в том, что делает, сомкнул пальцы вокруг горячей, пульсирующей плоти. Грелль несколько раз толкнулся, удерживая его руку, и с громким стоном кончил. Когда он пришёл в себя, Уильям делал вид, что вытирает руки. На самом же деле он пытался скрыть то, как они дрожат. - Омерзительно, - сказал он, чтобы поддержать свой образ непробиваемого, равнодушного начальника. - Закопай меня в парке департамента, - тихо ответил Сатклифф, глядя в потолок. - Приведите себя в порядок, диспетчер. Я жду Вас на улице. И выкиньте рубашку, - с этими словами Спирс поспешил покинуть комнату. Он поднялся на крышу. Прохладный ночной воздух охлаждал тело и приводил в порядок мысли. С Греллем надо было что-то решать, причём решать быстро и радикально. Он зашёл слишком далеко! Но это удалось сделать далеко не сразу. Сначала Уильяма услали в Италию, потом начались странные убийства жнецов, и он с головой погрузился в расследование. Жесткий и серьёзный разговор, который он планировал, произошёл спонтанно. Вернувшись с совещания, на котором им вставили по самое "не хочу" за отсутствие подвижек в расследовании, он застал Грелля, копающегося в его бумагах. - Диспетчер Сатклифф, что вы делаете в моём кабинете, если Вас сюда не приглашали? – строго поинтересовался Спирс. - Ох, Уилли, - всплеснул руками Грелль и выронил все бумаги на пол, - я тут подумал… Кажется, у меня есть догадка, кем может быть наш неуловимый убийца. Я хотел уточнить кое-какие детали, но тебя не было, и я решил сам… - Понятно. Присаживайтесь, диспетчер. Думаю, нам надо прояснить некоторые существенные моменты. Грелль, по привычке, уселся на краешек стола. - Во-первых, - продолжил Уильям, - мой стол не предназначен для того, чтобы на нём сидели. Запомните это раз и навсегда. - Но Уилли, я же постоянно… - начал Грелль. - "Постоянно" закончилось сегодня, - Уилл указал на стул, и Греллю пришлось пересесть. - Во-вторых, хотел бы уточнить, специально для Вас, кое-какие аспекты наших взаимоотношений. - Уилли! – лукаво улыбнулся Грелль. – Значит ты признаёшь, что у нас есть отношения? - Конечно, - кивнул Спирс. – Рабочие. Так вот, рабочие отношения не предполагают фамильярного обращения к начальству, посещение его кабинета без вызова, или предварительной договорённости, или по вопросам, не касающимся рабочих моментов. Одним словом, диспетчер, я долго терпел Ваше неподобающее поведение, но моё терпение не безгранично. С этого момента я не желаю видеть Вас в своём кабинете. Ваши списки и книгу вечером будете передавать моему секретарю и забирать утром у него же. Далее. Вы можете вести какую угодно разгульную жизнь, но прошу Вас не афишировать ваши связи и не позволять вашим любовникам делать их предметом обсуждения всего отдела. Подумайте об окружающих. Не всем интересно знать где, с кем и в каких позах вы проводили ваше свободное время. И последнее. Я не знаю, почему Вы вдруг решили изображать из себя женщину – помнится в академии такого за Вами не замечалось – и, возможно, кого-то это действительно привлекает, но лично я к их числу не отношусь. Поэтому попрошу не оказывать мне больше навязчивых знаков внимания. Клоуны и актёры хороши, если у них есть талант, и они находятся на сцене. В обычной жизни чужое постоянное лицедейство не вызывает ничего, кроме раздражения и усталости. Я не могу запретить Вам считать себя хоть женщиной, хоть кем ещё Вам вздумается, но попрошу не оттачивать на мне ваше актёрское мастерство. Если в моих требованиях Вас что-то не устраивает, Вы вправе подать прошение о переводе в любое время. - Это всё, что ты хотел сказать, Уильям? – не поднимая глаз, глухо спросил Грелль. - Да. Это всё. Я рад, что Вы всё-таки помните моё имя, диспетчер. Надеюсь, что и впредь Вы его не забудете. - Можете не волноваться, мистер Спирс, - поднявшись, Грелль учтиво поклонился. - Я могу быть свободен? - Конечно. Доброй ночи, диспетчер. - Доброй ночи, мистер Спирс. А через два дня Уильям нёс окровавленного, умирающего Грелля по коридору госпиталя и молился всем, кому только мог молиться бог смерти, чтобы тот выжил. И вот Грелль вернулся. Забывший добрую половину своей жизни, забывший, что он «леди», забывший все свои многочисленные связи. Вернулся таким, каким когда-то давно бередил сны Уильяма. Уильям не знал, что готовит им будущее, он мог только надеяться, что произошедшее сегодня не повлечёт за собой никаких последствий. Он считал, что ясно дал понять Греллю: он не преступит черту и не пойдёт на поводу у мимолётного влечения; что Грелль, как партнёр, ему не интересен. Осталось только убедить в том же себя самого. Что ж, убеждать себя в равнодушии к Сатклиффу уже вошло у Спирса в привычку.