На грани

      Зажатый в руке меч предательски застыл над дряхлым телом старика, распростертым на полу. Его немощная, костлявая грудь спокойно вздымалась при каждом вдохе, а взгляд повидавших немало на своем веку глаз немым укором застыл на мне.       Шел четвертый месяц кровопролитной войны близ восточной границы Империи. За это время я успел зарекомендовать себя как один из самых жестоких воинов легиона. Еженедельные отчеты о потерях и достижениях армии, которые отправлялись Императору Северину, пребывавшему в это время в замке и не принимавшему непосредственное участие в ведении боевых действий, пестрили, очевидно, упоминаниями обо мне, отчего я периодически удостаивался некоторых поощрений со стороны легата, а также получил прибавку к жалованию. Жестокость моя была оправдана желанием уйти из этого мира с почестями и надолго остаться в памяти людей значимой личностью, раз уж мне оставалось не так долго существовать на этой земле. Иным будущим я не интересовался вовсе, в том числе причинами и целями войны. Меня растили солдатом, так что размышлять на подобные темы было у меня не в приоритете. Я не ставил под сомнение ни единое действие Императора и не допускал даже мысли об этом, ибо считал это не меньшей изменой, чем переход на сторону врага. На первом месте для меня, как и для любого нереадца, всегда стояла его воля, и никогда в жизни я не позволял себе ослушаться его приказа или проявить сострадание к врагу.       Но в этот день все сложилось кардинально другим образом. Я не понимал, что вдруг со мной произошло, но чувствовал, как моя непреклонность медленно рушится, а на её руинах начинают произрастать семена пагубной рефлексии. Борьба с этими чувствами разительно ни к чему не привела, и я так и застыл каменным изваянием над беспомощным стариком. По счастью, в доме, где я нашел его, никого больше не было, в частности других легионеров, и я избавил себя от участи быть высмеянным или того хуже – подвергнутым сомнениям в преданности Империи. — За что вы боритесь? — тихо, но все же достаточно твердо промолвил он, заставив меня выйти из оцепенения.       Я не знал, что ему ответить, и ничего не сказал. Уловив едва заметный шорох где-то позади себя, я отвел взгляд в сторону и, сжав зубы, вонзил клинок в его хрупкую плоть. Хруст костей эхом отозвался в моей голове и оставил долгое послевкусие мрачного смятения в душе. Крепкая рука моего товарища, Дитриха, с которым я рос, тренировался и сражался бок о бок вот уже, казалось, целую вечность, легла мне на плечо, и я услышал его стальной голос, которому он никогда не изменял, но впервые жесткие ноты которого затронули во мне нечто, доселе неизведанное. — Все в порядке, Рунфаст? — Деревня зачищена? — избегая ответов на его вопросы, выдавил я из себя. — Да, уже давно, — коротко ответил он. — Тогда я возвращаюсь в лагерь, — буркнул я и, сложив меч в ножны, направился к нему, стараясь не смотреть на бездыханное тело старика.       Лагерь был разбит неподалеку от деревни. Как минимум половина воинов уже вернулись с поля брани: трибуны, префекты, легионеры, опционы и другие центурионы сейчас мирно занимались своими делами. Обычно и я латал свои доспехи и зализывал раны, но мысли, переполнявшие сознание, исключили всякую возможность моего обычного распорядка дня. Я проследовал мимо многочисленных шатров и встречавшихся мне на пути собратьев и тех легионеров, которые находились под моим командованием, и сел на окраине лагеря вдали от посторонних глаз. Однако мне не суждено было провести этот вечер в одиночестве. Позади себя я услышал приближающиеся шаги и с тяжелым сердцем уже приготовился к потоку многочисленных вопросов, на которые я не смог бы ответить даже себе. Догадываясь, кем мог являться непрошенный визитер, я обернулся прежде, чем он успел до меня дойти, но вместо Дитриха увидел своего опциона, Ательстана, с которым отношения у меня были не менее дружеские, и потому вздохнул спокойнее. — В чем дело? — участливо спросил он.       Я был не в состоянии что-либо сказать, пытаясь собрать разрозненные мысли в единое целое и найти объяснение случившемуся со мной. Уставившись в землю, я молча сидел, опираясь локтями на согнутые в коленях ноги. Он не торопил меня с ответом. В отличие от Дитриха, Ательстан имел более мягкий характер, и в иных вопросах я чувствовал с ним себя свободнее и мог полностью ему довериться. И все же сейчас я буквально всем телом ощущал мучительную свинцовую тяжесть, повисшую в воздухе. — О чем ты? — наконец сказал я, а потом добавил: — Я просто устал. — Так ступай отдохни, — улыбнулся Ательстан, присев рядом и похлопав меня по плечу. — Слышал ли ты что-нибудь о целях Императора? — игнорируя его совет, спросил я. — Об этом можно только догадываться. Правда, не так давно я стал невольным свидетелем разговора легата и одного из трибунов, и мне не совсем понравилось то, что я услышал. Но нас учили служить Императору и выполнять любые его приказы, поэтому я даже не стал заострять на этом внимания. — Что же ты слышал? — Я так понял, вся эта гекатомба, которую мы оставляем после себя, требуется ему для какого-то дела. То есть, я хочу сказать, что тела убитых отправляются в замок. Я и сам это не раз замечал, но не придавал большого значения. Мне казалось, их просто отвозят подальше от лагеря и сваливают в какую-нибудь яму. Знаю, это звучит безумно, так что теперь я даже сомневаюсь, действительно ли это я слышал. На кой, спрашивается, ему понадобились трупы? — сказал Ательстан и махнул рукой так, словно отгонял назойливую муху. — Только вот странное слово Осан’Соу прочно засело у меня в голове. — Что ты сказал? — едва не вскричал я, подавшись к нему всем телом, отчего он слегка отшатнулся от меня. — Забудь, — нервно рассмеялся мой друг. — Я определенно мог что-то напутать. Я вообще не уверен, что… — Нет! Ты не понимаешь! — воскликнул я и, резко встав, стремглав направился в свою палатку.       Нужно ли говорить, что проклятие, повисшее надо мной тяжким бременем, являлось самым потаенным секретом, который я хранил и оберегал настолько глубоко внутри себя, что у меня не возникало даже мысли разделить эту ношу с кем-либо еще. Временами я и сам забывал о нем, и тогда стоило мне только вспомнить о своей участи снова, как меня пронзало острое чувство обреченности, надолго занимавшем мое сознание. Спустя многие месяцы безрезультатных поисков и войны я уже практически потерял всякую надежду узнать не только об алхимике, что обрек весь мой род влачить свое короткое существование, но и о злополучном культе Осан’Соу в частности. Если бы не упоминание о нем, весь рассказ Ательстана действительно звучал бы противоестественно. Я мог бы даже усомниться в том, что Императора увлекло столь древнее и темное таинство, но, к несчастью, являлся чуть ли не первым заинтересованным в его познании. Я ухватился за эту нить, как хватается утопающий за своего спасителя, вот-вот готовый уже испустить последний вопль отчаяния, и которому совершенно нет дела до того, кем является этот благодетель.       Я шел к своей палатке, не замечая ничего вокруг и раз за разом прокручивая в голове имя этого существа, которому я в какой-то мере был обязан за скверное положение своих дел, пока оно не слилось в какую-то монотонную песнь, похожую на заклинание. Я даже не сразу заметил ожидающего меня Дитриха, устроившимся на мешках в углу палатки, когда вошел в нее, погруженный в собственные мысли. — Ты сегодня сам на себя не похож, — он взглянул на меня исподлобья. — Ты усмотрел в этом какой-то скрытый смысл? — Прежде ничто не могло заставить тебя замешкаться даже на секунду, — многозначительно протянул Дитрих. — У тебя нет причин подозревать меня в чем-либо, — отрезал я. — Я верен Империи не меньше твоего. Единственное, что меня тревожит, – цель этой войны, о которой никто ровным счётом ничего не знает. Или, быть может, тебе, как трибуну, что-то известно? — Ты требуешь объяснений, а это верный признак недоверия Империи. Если бы я не знал тебя столько лет, я бы решил, что ты уже на пути к измене. Так в чем же дело? Почему это вдруг тебя стало так волновать? — Ходят слухи, Император как-то связан с культом Осан’Соу. Ты что-нибудь знаешь об этом? — Что за вздор! — усмехнулся Дитрих. — Да, Северин ведет аннексионистскую политику в отношении других королевств. Нереад вообще считают передовым агрессором вот уже которое столетие, но это не повод приравнивать своего правителя к чернокнижнику. Я был бы тебе признателен, если бы ты сказал мне, откуда у тебя такая информация. Подобные заявления следует пресекать на корню, а тех, кто их распространяет, предавать жесточайшему наказанию. — Ательстан где-то услышал, — неохотно сказал я и принялся в задумчивости мерить шагами палатку, всячески пытаясь не уступать место назревающему отчаянию. — Неужто ты поверил в это? — спросил он, внимательно наблюдая за мной.       На секунду я остановился на полпути, понимая, что своим поведением выдаю себя. Несколько секунд я стоял, раздумывая над своим ответом, способным породить череду непоправимых последствий, и в конечном итоге пришел к выводу, что терять мне, в сущности, было нечего. У меня не было причин не доверять ни Дитриху, ни Ательстану, и в данном случае оба они могли оказаться осведомленными или недостаточно, или ложно. В любой другой ситуации я, несомненно, принял бы сторону Дитриха, но только не в этот раз. — Если есть хоть малейшая вероятность, что это так, я отправлюсь к Императору, — наконец, повернувшись к нему, отчеканил я, повергнув тем самым своего друга в глубокое замешательство, которое всеми красками проступило на его лице.       Дитрих отреагировал молниеносно. — Ты в своем уме? — вскипел он, подрываясь с мешков. — Оставить легион в такое время – серьезное преступление! Я уже не говорю о том, что ты готов поверить гнусным сплетням, тем самым заведомо обвиняя Императора в черных делах! Что у тебя на уме? — Дитрих исказился в лице и, направившись ко мне широкими шагами, схватил за плечи. — Послушай! — тряхнул он меня. — Я не знаю, что за перемена произошла с тобой, но дам тебе ночь на то, чтобы прийти в себя. Хорошо подумай. Завтра мы вернёмся к этому разговору.       Поставив в разговоре жирную точку, он вышел из палатки, положив тем самым конец моим дальнейшим объяснениям. Я выдавил из себя некое подобие улыбки, лишний раз убеждаясь, насколько, порой, он быстро терял самообладание, когда дело касалось близких ему людей. В остальном это был хладнокровный, бесстрастный и неуместно равнодушный человек, лишенный, казалось, всяческих эмоций. Пожелав вдогонку, тем не менее, ему спокойного сна, я наскоро избавился от доспехов, устало свалился на груду мешков, служивших мне кроватью, и попытался уснуть, но тяжелые мысли не дали мне даже глаз сомкнуть. Полночи я ворочался, перекатывался с боку на бок, невольно оживляя в памяти лицо того старика, вспоминая известия о мерзком чудовище и неустанно думая о своем проклятии. Я понимал, что если слова Ательстана окажутся злой выдумкой, я лишусь жизни гораздо раньше обозначенного времени. Такой участи я себе не желал, и все же при упоминании о культе маяк надежды вновь засиял ослепительным светом, и стремление жить, стремление избавиться от проклятия заиграло настолько сильно, что я не мог отказаться от мысли о визите к Императору. Чем бы это ни обернулось для меня впоследствии, я считал своим долгом воспользоваться любой возможностью найти свое спасение, поэтому не было и речи о том, чтобы поутру я изменил свое решение. Я намеревался отправиться в Нереад уже на рассвете и искренне надеялся, что Дитрих не будет препятствовать мне слишком сильно.       Утро разбудило меня его громогласным возгласом. Звеня доспехами, он ввалился ко мне в палатку и надменно изрёк: — Я хочу услышать твоё окончательное решение. — Ты, верно, всю ночь не находил себе места, если я вижу тебя здесь чуть свет, — раздражённо сказал я, поднимаясь с мешков. — Подобные вещи не откладываются в долгий ящик, и у тебя было достаточно времени, чтобы подумать. — Что ж, верно. И я не изменил своему решению.       Стараясь не обращать внимания на яростный взгляд Дитриха, которым он исступленно сверлил меня, я засуетился по палатке, надевая на себя доспехи и продолжая с ним беседу. — Ты понимаешь, какое наказание последует, если ты сейчас самовольно покинешь легион? Это дезертирство! А предателей казнят без приговора. — Делай то, что считаешь нужным, — отрезал я, не желая больше развивать эту тему, и, пристегнув ножны на поясе, надел наручи. — Может, ты хоть попытаешься объясниться? — потеряв терпение, взревел он и преградил мне путь к выходу. — Не думай, что я так просто позволю тебе уйти! В конце концов, ты находишься на службе, и я – твой непосредственный командир!       Больше всего мне не хотелось проливать свет на причину своего поведения. Я не считал нужным обременять друзей проблемой, в которую они могли даже попросту не поверить. Я бы уверен, что они приравняли бы меня тогда к разряду тех безумцев, которые ошиваются на улицах темными вечерами в грязных лохмотьях, предрекая неминуемую гибель человечества дикими и зловещими голосами. Но ситуация становилась критической: я мог лишиться не только возможности узнать о культе, но и доверия друга. Поэтому, поразмыслив, я решил выбрать из двух зол меньшее и, достав из недр одного из мешков родовую рукопись, которая была моим неизменным спутником во всех походах, вручил ее Дитриху, преисполненный некоторого волнения. — Здесь все, что тебе нужно знать. От этого зависит моя жизнь.       Он ничего не ответил, а только глубоко вздохнул, взяв рукопись, и отошел в сторону, позволив мне выйти из палатки. Больше он не пытался меня остановить, и поэтому мне удалось совершенно беспрепятственно добраться до конюшен. Однако едва я подготовил свою лошадь к походу и оседлал ее, как меня окликнул Ательстан. — Я еду с тобой, — заулыбался он прежде, чем я успел что-либо сказать. — Откуда ты знаешь? — нервно спросил я, смутно догадываясь, что за ту четверть часа, что я занимался лошадью, Дитрих мог почерпнуть из рукописи всю необходимую информацию и велеть Ательстану присмотреть за мной. — Впрочем, не важно. Это исключено. — Даже не надейся меня отговорить, — он подмигнул мне. — Кстати, Дитрих любезно согласился поговорить с легатом и отвести от нас всяческие подозрения, так что до замка мы доберемся без происшествий. — Что?! — Одна новость была невероятнее другой. — При всех его принципах он тоже умеет кое-что делать для друзей.       Ательстан взобрался в седло рядом стоящей лошади, и мы под утренней прохладой двинулись на запад, по направлению к замку. Путь предстоял неблизкий, и я не знал, сколько нам понадобится дней, чтобы добраться до Нереада. Но я был безмерно благодарен Ательстану, что он не оставил меня одного, хоть это дело совершенно его не касалось, и всем сердцем желал, чтобы он ничем не поплатился за свои благие намерения, иначе я бы никогда не простил себе такой ошибки, что позволил ему ехать со мной.       Мы проскакали весь день молча: каждый был погружен в свои мысли. Я не знал, получится ли у меня разговор с Императором; по крайней мере, на его месте я бы очень удивился такой дерзости со стороны простого центуриона. Единственное, на что я мог уповать, чтобы избежать особо страшного гнева Северина, — это те отчеты, в которых я упоминался, как лучший воин легиона. И все же я был полон решимости и энтузиазма, и ничто сейчас не могло бы меня заставить свернуть с намеченного пути. Другой возможности могло просто не оказаться.       Когда уже начало темнеть, мы решили устроить небольшой привал, остановившись у озера, и дать лошадям отдохнуть. Прошло уже часов пять с момента начала нашего пути, насколько я мог судить по солнцу и по средней скорости, с которой мы ехали. Погони за нами до сих пор не было, слежки я тоже не замечал, а посему оставалось только догадываться, что Дитрих сказал легату. Я растянулся на траве поудобнее и уставился в небо, моему примеру последовал и Ательстан. Мы лежали, разглядывая голубой небосвод, куполом раскинувшимся над нами, но разговор не вязался. Я надеялся, что Дитрих не стал распространяться на тему моей участи, и Ательстан сейчас находился рядом исключительно по его воле, а не из жалости. По крайней мере, его довольно беззаботный вид, с которым он проделал весь путь, никак на это не указывал. Он не задавал лишних вопросов, за что я был ему крайне благодарен, а если и предпринимал попытки начать со мной беседу, то подбирал темы, максимально отвлеченные от эпицентра нынешних событий. Чаще всего, правда, он встречал хмурое выражение лица на свою реплику и тогда сразу же замолкал.       Так прошел наш первый привал, на который были похожи и все последующие. В общей сложности мы потратили около недели, чтобы добраться до Нереада. Ориентиром нам служило солнце, неизменно находившееся на западе в течение всего дня, куда нам и следовало держать путь. По счастью, большая его часть состояла из холмистых равнин или относительно пологих скалистых местностей, поэтому нам ни разу не пришлось изменять прямой маршрут, дабы объехать непроходимые препятствия.       Последнюю ночь мы застали у небольшой реки, которая служила своеобразной границей нашей Империи на востоке. До замка было уже рукой подать, но явиться туда следовало сытыми, отдохнувшими и с ясными головами, поэтому сон и хороший ужин нам были просто необходимы, да и усталость уже буквально валила с ног не только нас, но и загнанных животных. На рассвете мы предприняли последний, так называемый марш-бросок и уже буквально через пару часов стояли и ворот замка. Нас встретили не без удивления, но, к счастью, и без враждебности тоже. Правда, попасть к Императору оказалось не так-то просто: преторианцы долго отказывались нас к нему пускать, требуя сообщить им причину внезапного визита, однако как только Северину сообщили о моем приезде, нас сразу же, без лишних слов, отвели к нему. Ательстан остался ждать меня за дверью, а я, оставив все оружие охране, шагнул навстречу, возможно, своей погибели. Решимость моя медленно таяла, я чувствовал, как предательски начинают неметь ноги, грудь наливается свинцом, а Император молча сидел на троне в противоположном конце зала, не сводил с меня глаз, и как будто уже знал, зачем я к нему пожаловал. — Ваше Императорское Величество! — Я преклонил одно колено и склонил перед ним голову, моля все Высшие силы, чтобы ко мне вернулась моя вчерашняя уверенность. — Я Рунфаст. Центурион первой центурии четвертой когорты в первом легионе под командованием легата Волдхара. — Наслышан. Должно быть, что-то очень важное привело тебя ко мне, Рунфаст? — голос Северина громом отозвался в моей голове. — Иначе наказание за самовольное отлучение из легиона последует незамедлительно!       С каждой секундой мне все больше и больше хотелось просто развернуться и уйти отсюда, но я понимал, что уже встал на этот тернистый путь и назад дороги нет и что если я сейчас не скажу то, что хотел, я не сделаю этого уже никогда. — Ваше Императорское Величество, — решительно начал я, — Позвольте узнать, есть ли связь между целью этой войны и древним культом Осан’Соу? Во имя чего мы сражаемся?       Император, кажется, даже на несколько секунд потерял дар речи. Я позволил себе взглянуть на него: самообладание вернулось к нему достаточно быстро, и он, вздернув бровь, посмотрел на меня, как на безумца. — Прежде всего, ты сражаешься во имя своего Императора, — ядовито улыбнулся он. ¬— Но тебя, кажется, не устраивает такой ответ, раз ты позволил себе дерзость явиться сюда и тратить мое драгоценное время на свои бессмысленные вопросы? — Так есть ли связь? — выпалил я, поднявшись с колена, и сам удивился своим словам, ведь еще минуту назад я был готов провалиться сквозь землю. — Мне известно о нем достаточно, чтобы понять, для чего требуется столько мертвых тел, которые Вы так легко получаете с нашей помощью!       На секунду лицо Императора исказила гримаса ненависти, но он по-прежнему держал себя в руках, и поэтому, шепнув что-то одному из телохранителей, стоявших по обе стороны от него, продолжал спокойно сидеть на троне. Закованный в доспехи преторианец двинулся ко мне, и я уже был готов голыми руками отразить его атаку, несмотря на все его обмундирование, но он невозмутимо промаршировал мимо меня и скрылся за дверью. Через некоторое время он вернулся обратно, но уже не один: двое других вели Ательстана по обе руки. — Раз ты удосужился прийти сюда со столь абсурдными заявлениями, я покажу тебе, какую цену платят те, кто позволяет себе подобную вольность! — Северин изобразил рукой какой-то жест в воздухе, что, по-видимому, служило сигналом к действию для преторианцев, которые, кивнув в ответ, нанесли несколько ударов стальными перчатками в ребра Ательстану. Он согнулся от боли, едва сдерживая крик, но все же продолжал стоять, покачиваясь на ногах. — Нет! Постойте… Я могу все объяснить… — Я панически смотрел на мучения друга, которые должны были достаться мне, и все больше жалел о том, что позволил ему ехать в Нереад со мной. — Зачем же? Твои обвинения в сторону своего Императора мне ясно дают понять, что ты не только подвергаешь сомнениям его действия, но и не ставишь его выше собственных умозаключений? Это ли не измена Империи? — он снова оскалил зубы в змеиной улыбке.       Я переглянулся с Ательстаном, догадываясь о планах Императора в случае моего положительного ответа, и с ужасом осознал, что сейчас могу лишиться друга. Он только улыбнулся. Как и всегда, когда ему грозила смерть. Северин смерил меня презрительным взглядом и, не дожидаясь ответа, отдал следующий приказ преторианцам. И на сей раз этот жест был мне известен, как никому другому, поэтому прежде чем они успели приступить к его выполнению, я взревел что было сил: — Нет! Прошу Вас! Будьте благоразумны!       Император залился саркастичным смехом. — Вот видишь, Рунфаст, кто здесь устанавливает правила. Я оставлю тебе жизнь только потому, что еще не забыл твой подвиг, а ему — только потому, что он не промолвил ни слова, хотя я с превеликим удовольствием убил бы вас обоих. Но я надеюсь, пребывание в заключении сделает своё дело.       С этими словами нам немедленно связали руки и повели прочь из тронного зала. Я не стал сопротивляться и, больше не сказав ни слова, молча последовал за телохранителями Императора, благодаря про себя все, что только можно было, что Ательстан остался жив.