На грани

      Перед темницей мне предусмотрительно ударили по голове чем-то тяжелым, поэтому даже если бы я, очнувшись, попытался сбежать потом из камеры, мне пришлось бы изрядно попотеть, чтобы найти выход из этого подземного лабиринта, кишащего стражей.       Неизвестно, сколько я пробыл без сознания, но когда я пришел в себя, рядом уже никого не было. Доспехи с меня успели снять, снабдив грязной мешковатой одеждой, а также развязали руки. В камере было темно и сыро, и отвратительно воняло. Где-то мерно капала вода.       Я встал и измерил шагами свою темницу: четыре шага в длину и пять в ширину. В одном углу – куча прелой соломы и соломенный тюфяк сверху, в нижней части двери – небольшое отверстие, закрытое дверкой, и полочка. На полочке стоял поднос с куском черствого хлеба и кувшином воды. Я поел и напился, но это мне мало помогло.       Голова раскалывалась от боли.       Сидя в полном мраке, на который я отныне был осужден, я с ужасом понимал, что обрек себя и Ательстана не на самую завидную участь. Я смутно представлял, сколько времени нам придется здесь провести. Отправиться к Императору – было одним из тех решений, которые принимаешь в долю секунды и только потом осознаешь все последствия. Впервые я пожалел, что не послушал Дитриха. Но даже сейчас я не собирался отступать: назад дороги не было, а остаться в этой преисподней до конца своих дней – никак нельзя было назвать пределом моих мечтаний. И хотя время поджимало – в моем распоряжении оставалось не больше двух лет – теперь я был свободен от Империи. Я знал, что рано или поздно отсюда выберусь при любом удобном случае, вытащу своего друга и отправлюсь дальше на поиски великих умов, способных избавить меня от ненавистного проклятия. Я был отвергнут Нереадом с позором, на какой обречены самые отъявленные преступники Империи, но стойкое желание жить заставляло меня так неуместно этому радоваться. Кроме того, раздумывая над словами Императора, я только сильнее убеждался в том, что он все-таки имел какое-то отношение к Осан’Соу. Его ответы были слишком уклончивыми, а значит, все, что слышал Ательстан, действительно могло оказаться правдой. Если Северин задумывал повторить то, о чем писали мои предки, я не хотел быть к этому причастен. Мой род был проклят одним из служителей этого культа, и стать тем, кто приложил бы руку к его возрождению, было бы просто кощунственно. Какими бы знаниями ни обладало это тошнотворное, богомерзкое существо, тысячи невинных жертв – вполне убедительный знак того, что ему нет места в нашем мире.       Так начались для меня дни бесконечного мрака. Отличить в этой темнице день от ночи было невозможно, ибо здесь не было ни окон, ни света.       Время текло само по себе, словно проходило мимо. Порой от этой мысли меня бросало то в жар, то в холод. Сколько же я здесь находился? Месяцы? Недели? Или только часы? Я совершенно утратил способность ощущать течение времени. Я спал, ходил по камере, вспоминал былое, свои деяния и то, чего сделать не успел. Иногда просто сидел, скрестив ноги, в оцепенении, дыша медленно и глубоко, пытаясь вывернуть наизнанку свою память, пока хватало сил и терпения. Порой это помогало.       Моя борода уже достигала груди, волосы тоже сильно отросли. Сначала мне все время хотелось есть, затем аппетит почти прошел, хотя порой мне все же приходилось ловить крыс и перебиваться их мерзкой, жесткой плотью, потому что на одних черствых корках хлеба я не смог бы долго просуществовать. При резких движениях иногда кружилась голова. Я, наверно, сильно исхудал, выглядел тощим и бледным.       Я часто думал об Императоре и его планах. Как далеко он успеет зайти, прежде чем я выберусь отсюда? Быть может, мир к тому времени уже коренным образом изменится, и среди нереадцев будут сновать упомянутые в рукописи отвратительные твари Вездесущие. Все чаще меня посещала мысль, что Северина необходимо остановить.       Я также думал о Дитрихе. Знал ли он, что с нами произошло? И искренне надеялся, что Ательстан где-то там, в другой камере, еще не потерял рассудок. Я страшно упрекал себя в том, что позволил ему ехать со мной, ибо он, как, впрочем, и я, отныне не смог бы не только стать квиритом, но и поступить обратно на службу.       Я часами валялся на своем тюфяке, подолгу расхаживал по камере, но все — в полном мраке. Зато слух у меня предельно обострился. Я слышал отдаленное эхо шагов стражника, приносившего мне еду. По звуку я научился определять направление и расстояние. Думаю, что и обоняние тоже стало значительно тоньше. Помимо различных зловонных миазмов, наполнявших темницу, я в течение долгого времени явственно ощущал запах разлагающейся плоти. Я мог бы поклясться в этом. Интересно, скоро ли заметят, если я умру? Сколько кусков черствого хлеба останутся несъеденными, прежде чем стража, наконец, соизволит проверить, что происходит?       Ответ на этот вопрос представлял для меня значительный интерес.       Запах смерти был весьма стоек.       Спустя долгое время пребывания во мраке, меня начали посещать слуховые галлюцинации. По крайней мере, те звуки, которые я стал различать, мне было проще объяснить именно в таком ключе. Они исходили не из человеческого горла, ибо органы человека не способны были воспроизвести столь чудовищную акустическую перверсию. Казалось, они вздымаются из какой-то бездонной ямы. Было бы даже неверным обозначить услышанное «звуками», поскольку их ужасный, инфрасонарный тембр воздействовал скорее на тайники скованного страхом сознания и подсознания, нежели на органы слуха. Порой они сменялись отвратительным хрипением, пронизывающим смрадный воздух темницы, то затихая, то нарастая до невыносимой громкости так, что я едва не лишался рассудка. Я упорно списывал это на разыгравшуюся от тоски фантазию, хоть и не славился отсутствием крепкой нервной системы, и был уверен, что дальше моего сознания неведомый, запредельный гул не распространяется. Переживал я подобные моменты с невероятным трудом, неустанно твердя про себя, что это лишь плод моего воображения. Страшно представить, чем бы на самом деле мог оказаться источник этих акустических колебаний, если бы он существовал в действительности…       Меня угнетало собственное бессилие, но в то же время чувство, что я был беспомощен как новорожденный младенец, приводило меня в ярость. В такие минуты я принимался ходить по камере из стороны в сторону и бить кулаками в стену, извергая проклятия, а потом, обессилевший, я падал на тюфяк и снова засыпал.       Однако некоторое время спустя я как бы отрешился от своего горя и тех событий, что предшествовали моему заключению. Порой казалось, что это случилось вовсе не со мной, а с кем-то другим. И это даже было похоже на правду.       Иногда я принимался играть сам с собой в различные игры, сам себе рассказывал всякие истории, вспоминал разные приятные вещи и события, которых, к счастью, было немало. Я размышлял о том, что составляет живой мир, – о ветре, дожде, снеге, о летнем тепле и осенней прохладе. Я вспоминал голубой простор неба над головой, облака (где они теперь?), бескрайние моря и ужасно тосковал по веселым пирушкам и даже тяжелым боям. А когда все эти воспоминания надоедали, я снова погружался в сон.       Ногти на моих руках и ногах чудовищно отросли. Борода свисала чуть ли не до колен, и волосы постоянно падали на лицо. Я был покрыт грязной коркой, тело невыносимо чесалось. Наверно, на мне завелись блохи или вши.       Прошло еще немало времени, когда уделом моим были лишь сон да вечный мрак, и вдруг я услышал оглушительный грохот, доносившийся откуда-то сверху. Через несколько секунд он повторился, а затем я почувствовал, как дрожит под ногами пол. Лязг доспехов стражи возвестил о том, что все они оставили свой пост и ринулись на улицу. Если бы только я мог открыть дверь, я бы не раздумывая сделал это, потому что лучшего момента для побега нельзя было и придумать. Но у меня не было даже сил, чтобы попытаться ее выбить. Я обреченно сидел на соломе, уставившись на дверь, которая отделяла меня от заветной и такой долгожданной свободы, и понимал, что провел здесь и так слишком много времени, чтобы ждать другого случая. Что бы ни случилось там, наверху, для меня это должно было стать спасением. И стоило мне об этом подумать, как последовал еще один громоподобный рокот, похожий на обрушение большой части замка, и раздались голоса заключенных, высвободившихся из своих камер. Я слышал, как они бежали наверх, срывая на своем пути замки на всех дверях и освобождая своих братьев по несчастью, и когда они добрались до меня и я увидел перед собой распахнутую дверь, на секунду я даже не поверил своим глазам. «Свобода», — пронеслось в голове.       Медлить было нельзя, я вскочил и на закостенелых ногах побежал наружу, опасаясь, как бы эта дверь вновь не захлопнулась. Поток узников не кончался – они бежали как крысы с тонущего корабля, и мне бы влиться в это бурное течение, но без Ательстана я уйти не мог. Я высматривал его в каждом заключенном, пробегавшем мимо меня, спрашивал о нем, пытаясь описать, но разве же я знал, как он сейчас выглядит? Я носился от узника к узнику, от камеры к камере, путаясь в своих лохмотьях, но никто о нем не слышал, и нигде его не было видно. Отчаявшись найти его, я рухнул на камень рядом с одной из камер, пытаясь сообразить план дальнейших действий, как вдруг чья-то рука коснулась моего плеча. Вздрогнув, я повернулся на источник своего беспокойства: рядом стоял мужчина, едва ли чем отличавшийся от меня в нынешнем моем состоянии, разве что волосы его было гораздо светлее моих. Разглядев в нем минутой позже своего друга, я залился истеричным хохотом. — Ты на себя-то посмотри! — воскликнул Ательстан, тоже разразившись диким смехом. — Я безумно рад видеть тебя в здравом рассудке, дружище! — Я встал и крепко обнял Ательстана. — Сколько времени прошло! Подумать только… Если бы не я… — Брось, Рунфаст, я сам в это ввязался, — мой друг расплылся в улыбке. — Горький опыт тоже сладок. Не знаю, как ты, а я посидел в темнице и вдоволь отдохнул от ежедневных походов и сражений! А теперь нам пора выбираться, пока не стало слишком поздно.       Мне оставалось только удивляться, из какого неиссякаемого источника он черпает эту великую силу оптимизма. Стоило мне только увидеть друга спустя столько времени, жизнь словно вернулась на круги своя, я будто ощутил какой-то прилив сил. Мы поспешили за остальными узниками к выходу из темницы. Я не знал, что нас там ожидает и как мы будем сражаться со стражей, если она вдруг возникнет на нашем пути: может, свежий воздух – это будет последнее, что я успею вдохнуть прежде, чем меня убьют. Но то, что я увидел, как только мы выбежали из темницы, превзошло все мои смелые ожидания.       Я участвовал в десятках сражениях, убил сотни людей, я знал в точности, сколько проливается крови в каждой битве, но сейчас я даже приблизительно не мог посчитать количество трупов, лежащих в поле моего зрения. Вокруг царило замогильное безмолвие и едкий запах сырой плоти. На каменной площади, под затянутым медными тучами небом, лежали изуродованные, разбитые и истерзанные тела людей и оленей, которые, очевидно, служили им средством передвижения. Они растекались кровью, и я стоял в ней босыми ногами, точно в прохладном ручье. В никуда смотрели остекленелые глаза покойников с выражением беспредельного ужаса, застывшего на их лицах. Все павшие воины, насколько я мог судить по доспехам, были из соседнего королевства Атаракш, которое едва ли уступало Империи в силе, вооружении и подготовке армии. Но представшая передо мной картина сейчас доказывала обратное, и оставалось только догадываться, какими силами овладела Империя за время моего заключения, чтобы вот так расправиться с крепкими бойцами, не потеряв при этом никого из своих. — Кто это мог сделать? — сдавленным голосом проговорил Ательстан. — Хотел бы я ошибаться в своих догадках, — только и ответил я. — Нам надо двигать отсюда. Да поживее.       Озираясь по сторонам, мы направились к паре воинов, более-менее походившим на нас по телосложению, и оттащили их тела ближе ко входу в темницу, который практически не просматривался со стороны окружавших площадь башен. Переодевшись в кровавые доспехи, попутно отрезав отросшие волосы и бороду подвернувшимся под ногу кинжалом, мы прихватили еще пару мечей и, наконец, двинулись дальше окольными путями, стараясь как можно меньше выходить на открытую местность.       Мы едва передвигались под тяжестью атаракшских доспехов: они были в разы тяжелее наших, да и наши тела, лишенные полноценной жизни спустя долгие месяцы заточения, уже были не приспособлены к подобному весу. Нас могли заметить и принять за врагов, хотя разница между пленниками и противниками была невелика, зато встреча с атаракшами нам практически ничем не грозила. Во дворе стояла полная тишина: не было слышно ни топота стражи, ни чьих-либо разговоров, — и это очень настораживало. Нам также не встретилось ни одного живого заключенного: среди беспорядочно раскиданных останков мертвых воинов то и дело попадались их бездыханные тела. Выберись мы из темницы минутой ранее, и сейчас лежали бы рядом в таком же состоянии. Мы обогнули весь внутренний двор замка, постоянно оглядываясь по сторонам и перебегая от одного строения к другому между многочисленных трупов, и оказались около одного из черных ходов, о котором я знал еще со времен мирной службы в Нереаде. Часть его была завалена камнями, но, тем не менее, при должном усилии там еще можно было пролезть. Тяжело вздохнув, я бросил прощальный взгляд на высокие, кое-где обрушившиеся башни и величественную цитадель Нереада и в одной из бойниц увидел нечто, чего прежде никогда не встречал. Его вид в то мгновение поверг меня в такой неописуемый ужас, что первое время я даже не мог воспроизвести его в собственной памяти. Оно сочетало в себе все, что было нечисто, скверно, мерзко, непотребно, аморально и аномально. Это было какое-то дьявольское воплощение упадка, запустения и тлена, гниющий и разлагающийся символ извращенного откровения, чудовищное обнажение того, что милосердная земля обычно скрывает от людских глаз. Это было нечто не от мира сего. Его размеры в два раза превосходили рост обычного человека, а отсутствие у существа глаз не помешало мне заметить, что его голова была повернута в нашу сторону. Я был почти парализован – правда, не настолько, чтобы не предпринять слабую попытку к бегству; одного неверного шага оказалось достаточно, чтобы разрушить чары, которыми сковал меня этот безымянный монстр. В довершении к представшей картине смутное, безотчетное, порожденное им воспоминание в моем сознании вселяло в меня еще больший ужас и неподдельный страх.       Мы нырнули в проход и, преодолев небольшой туннель в пару десятков шагов, оказались по ту сторону крепости. Несколько оленей все еще паслись неподалеку, ожидая своих хозяев, которые никогда уже больше не вернутся. Животные, к счастью, оказались податливые, и мы, запрыгнув в седла, стремглав направились прочь от замка. Нам необходимо было преодолеть за раз как можно большее расстояние и укрыться где-нибудь в лесу, чтобы оторваться от погони, если нам вдруг не посчастливится ей обзавестись. Олени мчались галопом, рассекая ветер в поле, словно корабли – морские волны. Я держался чуть впереди, погруженный в мысли, от которых становилось так же дурно, как от запаха разлагающейся плоти. То, что я пытался отыскать на покрытых пылью полках своей памяти, являлось ответом на вопрос о происхождении этого существа. И как я ни старался припомнить что-то другое, связать его с чем-то, далеким от культа Осан’Соу, единственным верным ответом было – Вездесущие.       Из этого состояния меня вывел Ательстан, когда, поравнявшись со мной, я заметил промелькнувшее на его лице выражение серьезной озадаченности, что, кстати сказать, случалось с ним крайне редко. Это стало еще одной причиной, по которой мне, к несчастью, пришлось отбросить последние сомнения в реальности увиденного. — Что это было? — крикнул он на ходу. — Воплощение худшего из моих предположений, — угрюмо ответил я. — То, чему нет места в нашем мире. — Тебе что-то об этом известно? — Больше, чем ты думаешь…       Кивнув в знак понимания, он замолчал. Я же, при всем нежелании касаться темы собственного проклятья, так или иначе связанного с культом Осан’Соу, теперь пытался подобрать слова, дабы при возможности объяснить ему свои познания об этом монстре, а также легкомысленное на первый взгляд решение отправиться к Императору, ибо понимал, что в сложившейся ситуации этого разговора отныне было не миновать.