Слова, Жесты и их Последствия

      Я с ужасом смотрел на своего лучшего друга, в голове шумело, а сердце билось быстро-быстро. Ладони моментально вспотели и мелко подрагивали. Что я только что сделал? Я правда его поцеловал? Великая Проматерь, что же я натворил?       Всегда аристократичное холёное лицо Коу сейчас было белое, как снег, казалось, что он даже не дышит. Он… умер?       Чувствуя, что меня накрывает настоящей истерикой, я упал рядом с ним на колени и с облегчением понял, что его грудь мерно вздымается. — Живой, — прошептал я, даже не сдерживая градом катящиеся слёзы. Рука потянулась, чтобы погладить его по щеке, но тут же одёрнулась, когда я вспомнил, что пытался убить его, — чудовище, я же чудовище…       Вскочив на ноги, я опрометью бросился бежать, ощущая себя лисой, которой огонь лижет хвост.       Если вы меня спросите, я не смогу рассказать, как вернулся домой, как писал прощальную записку, как собрал первые попавшиеся вещи и как покинул его навсегда. Лисицу гнал запах дыма, ходу обратно больше не было. ***       Прошу меня простить, теперь, когда первая волна страха схлынула, оставляя после себя горькое ощущение вины и безысходности, я могу немного рассказать о себе. Привет, меня зовут Мика. До недавнего времени я принадлежал к когтю Лугового волка, а теперь снова стал тем, кем и должен быть, безродным найдёнышем. Да, одиннадцать лет назад меня приняла одна из семей когтя — Тольд и Мари. Тогда я не понимал этих странных людей. Зачем они притащили в дом чумазого мелкого воришку, что пытался стащить кошелёк, я не доверял им и постоянно ждал подвоха, но меня хотя бы накормили (я голодал уже несколько дней, не удивительно, что меня поймали за руку, да?). Затем меня отмыли (я честно сопротивлялся мучителям!) и переодели. А когда я немного успокоился и только жалобно зыркал на странных людей из угла, меня представили моим новым брату и сестре. Трёхлетняя Лили цеплялась за мамино платье и с любопытством рассматривала меня. Лили уже тогда была прелесть. Медовые кудряшки забавно торчали во все стороны, а на по-детски пухлых щёчках цвели ямочки, если она улыбалась, чистенькая, нарядная, словно дорогая кукла. Мальчик, Коу, оказался старше меня, ему было восемь, и уже тогда был страшным безобразником. На его щеке было грязное пятно, да и весь он был какой-то… пыльный. На тёмных волосах кое-где цеплялась паутина, как потом оказалось, он искал тайный ход в винном погребе (как вы поняли, именно он потом много раз втягивал нас в неприятности). Именно Коу в тот день подошёл ко мне, протянул руку и сказал: — раз ты теперь мой братик, давай вместе поиграем.       И я сразу перестал так отчаянно бояться. Ведь этот мальчик, он такой же, как и я, он не хнычет и не трясётся от страха, и к тому же, зовёт играть. Мои родители никогда не разрешали мне играть с другими детьми, нет, они меня очень сильно любили, я помню, и мне не приходилось скучать, пока они не погибли, на нас напали, и случился пожар. Я помню, как мама плакала и просила меня бежать, и я бежал, я не хотел расстраивать маму. К моему огромному горю, у меня ничего от них не осталось, наш дом сгорел вместе с ними. Не осталось ни одного фото и сейчас я почти не могу вспомнить ни их лиц, ни голоса.       Только мамины слова «Мика, сынок, беги, спрячься где-нибудь, и никому не говори, что ты наш сын!», отпечатались в моей памяти, словно клеймо.       Меня отдали в приют, откуда я почти сразу сбежал, ведь там было так много плачущих детей, злых детей, и даже пахло там плохо, горем и болью. И взрослые там никого не любили.       Но Тольд и Мари, они были другими, они были совсем как мама и папа, потому я остался. А Лили и Коу подарили мне ощущение настоящей семьи. Хотя тот месяц в детском доме, а затем два месяца на улице, среди бедняков оставили слишком сильный след, несмотря на всё, что они для меня делали, я всё равно порой застывал испуганной мышью, предпочитал тихо рисовать, спрятавшись в библиотеке или слушать, как Мари рассказывает Лили сказки. Я старался быть совсем незаметным, не доставлять неприятностей и надеялся, что если буду вести себя хорошо, может, меня не прогонят? Но ведь был ещё Коу, жизнерадостный мальчуган, которому не сиделось на месте и минуты. Несмотря на мой робкий характер, он таскал меня с собой повсюду, и искать сокровища горных троллей (хотя всем известно, что сокровища прячут феи, а в поместье не было даже намёка на горы, только «Но Микаааа, вооон тот холм вполне может оказаться маленькой горой, а тролли вполне могли спрятать там свои сокровища!»). И строить корабль, на котором мы отправимся в путешествие в дальние страны (корабль — это плот, дальние страны — другой берег озера, понятно, да?), и много всякого. Конечно, он не забывал втягивать и Лили в свои авантюры, но мама Мари следила за девочкой, словно ястреб за добычей, потому та редко участвовала в наших проказах. Мы набивали много синяков и шишек, а папа Тольд часто наказывал нас, заставляя сидеть в библиотеке и читать «ужасно скучные и нудные книжонки, кому они вообще нужны, Микааа», понятно, что наказанием это было только для Коу. От Коу вообще было много шума, он был надоедливым и бесцеремонным, никогда не считался с моим мнением и частенько задирал меня. И всё же я никогда не мог отказать ему, когда он в очередной раз находил меня, спрятавшегося в «лабиринте» библиотеки, в огромном саду Мари или на чердаке среди «похороненных» старых вещей и грустящего о Маме и Папе (но я никогда не плакал, правда, хоть ребёнку и не стыдно плакать об ушедших к Предкам родителям)… В игре в прятки мне не было равных, но Коу всегда, Всегда находил меня, хотя я никогда не понимал, как у него получалось.       А потом, лет в тринадцать Коу, сильно разозлившись на противную учительницу Речи (она и правда была противная, носила уродливый пучок и называла нас глупыми букашками, если мы ошибались) за то, что она ударила меня линейкой по пальцам, так, что я даже вскрикнул, напустил на неё целый рой (или не рой? Может стаю, или стадо?) огромных, жирных навозных мух! Как же она тогда визжала и смешно махала руками во все стороны, пытаясь их отогнать! Вот тогда и выяснилось, что Коу может плести чары. Как же все обрадовались! Ведь это же так здорово, уметь чаровать! Чаровницы (Вербалки или по простому «вербы») и Чароплёты (НеВербалы или «пауки») — это мечта любого ребёнка, ведь только они могут сделать нереальное реальным, всё, что придёт в голову одним лишь словом или взмахом руки (ну ладно, вообще-то не одним, конечно, это так, к слову). Это словно весь мир — огромный Парк Развлечений с воздушными гимнастами, клоунами и, конечно, с колесом обозрения, на котором можно подняться так высоко, что дух захватывает! И можно съесть столько сладкой ваты и выпить сладкой газировки, сколько душе угодно, и кататься на карусели до тошноты… Счастье, огромное, как самая большая связка воздушных шаров, готовых вот-вот поднять тебя в небо и унести далеко-далеко… Вот что такое для ребёнка узнать, что он — владеющий чарами.       У Коу появился старик-учитель (для одиннадцатилетки пятьдесят уже глубокая старость, впору гроб примерять!). Ох, и тяжело же ему пришлось! Учить Коу теории плетения, а потом уничтожать результаты его проделок, хотя о части никто вообще не подозревал, и слава Великой Проматери!       А месяц спустя после того памятного случая с мухами, Коу уговорил меня пойти покататься на жеребце папы Тольда по имени Бешеный (вам имя ни о чём не говорит, нет?). Не то, чтобы тот был таким уж злобным, вовсе нет, Бешеным его прозвали из-за того, что в любой момент он мог вдруг встать на дыбы или понести, и справиться с его характером мог только папа Тольд, жеребец чувствовал его твёрдую руку и прикидывался белым пони. Дождавшись дня, когда родители вместе с Лили уехали в город, а старикан, как мы звали учителя Карла, отдыхал от Коу у себя дома, мы поспешили в конюшню.       Приняв в качестве подношения сахар, конь позволил себя оседлать.       И поначалу всё и, правда, было неплохо, Коу горделиво восседал на Бешеном, а я с восхищением смотрел на него, как вдруг жеребец решил показать, кто же на самом деле главный. Он вскочил на дыбы, и Коу стремительно вылетел из седла (как пробка из бутылки, ага), сломав, как выяснилось потом, себе руку. А Бешеный, гневно хрипя, ударил копытами ещё раз, намереваясь меня если не растоптать, то напугать основательно. Копыта пролетели совсем близко от меня, упавшего от неожиданности на задницу, вспахали землю и снова взлетели в воздух, я слышал, как истошно закричал Коу, но от сам не мог и двинуться, единственное, на что меня тогда хватило, это громко прокричать «Стой!» и выбросить вперёд руку, будто это могло меня спасти. Я совсем не хотел умирать. Я не знаю, сколько времени я просидел зажмурившись, ожидая удара, но его всё не было. Тогда я осмелился открыть глаза и увидел, что жеребец замер на задних ногах, не касаясь земли передними, и бешено вращал глазами. Время словно остановилось, но снова обрело свой ход, когда Коу схватил меня в охапку и, оттащив подальше, упал вместе со мной на землю, часто дыша и всхлипывая. Честное слово, я никогда раньше не видел, как он плачет, это было пугающе. Я обнял его в ответ, медленно осознавая, что только что мы чудом избежали большой беды. Чувствуя, как меня начинает крупно потряхивать, я что было сил вцепился в ревущего брата и стал говорить какие-то глупости, вроде «всё в порядке, ничего страшного…». — Прости меня, Мика, прости, я кретин, прости, — шептал он между всхлипами.       Так мы и сидели, успокаивая друг друга, пока не вернулись родители. И мы получили большую взбучку. Папа Тольд грозно смотрел на нас с братом и молчал. Было гораздо хуже, чем когда он ругался и наказывал нас. Стояла тишина, вязкая и какая-то… разочарованная? Я не смел посмотреть на мужчину, боясь увидеть, что он и правда Страшно разочарован в том, что когда-то пожалел меня и принял в коготь… Коу, захлёбываясь эмоциями, пытался убедить папу Тольда, что он не хотел ничего плохого и не думал, что всё так случится, просто папа никогда ничего не боялся, и он хотел быть таким же смелым… И тогда папа заговорил. Помню, как вздрогнул от неожиданности, услышав его голос, говорящий «Сын, я не злюсь. Хотя ты поступил безрассудно, более того, ты подверг Опасности брата… Но я не злюсь. Сегодня… я мог потерять обоих сыновей, и я Напуган, напуган так Сильно». Я никогда больше не видел, чтобы тот выглядел Так, казалось, он разом прибавил десяток лет… Я Поклялся, что никогда больше не заставлю его волноваться.        После оказалось, что остановил Бешеного вовсе не Коу, а я сам! Сам, представляете? Учитель позже сказал, что смертельная опасность заставила меня воспользоваться Силой раньше положенного, зато папа Тольд сиял от радости, ещё бы, в семье целых два НеВербала, а мама Мари громко вздыхала о том, что теперь и безобразий и волнений будет в два раза больше. Однако, после того случая Коу изменился, он больше не заикался даже ни о чём опасном, а меня вообще возвел в ранг фарфорового сервиза, как тот, что стоял у мамы Мари на видном месте, но который ни разу не доставался из шкафа ввиду его хрупкости. К слову сказать, именно тогда мы с ним (не с сервизом) впервые в жизни крупно поругались, я пытался доказать, что я вовсе не глупый курёнок, которого нужно оберегать от всего на свете, а будущий чароплёт. Я не разговаривал с ним три дня, и Коу не выдержав, пришёл мириться, клятвенно обещая больше не носиться со мной как с девчонкой. Я же благосклонно принял его извинения, испытывая тихое торжество от того, что оказался нужен ему больше, чем он мне (ну ладно, ладно, я тоже без него сильно скучал и даже любимые книги не помогали, а ведь я тот ещё книжный червь!).       Когда же всё переменилось? Мне стукнуло уже пятнадцать, а Коу шёл соответственно семнадцатый год. Он заметно вытянулся, оброс крепкими юношескими мышцами, в отличие от меня, он любил физическую работу (для него вообще два часа на тренажёрах, как конфетку съесть). И хотя по своей привычке тот пытался и меня приспособить, это ему так и не удалось! Зато я открыл для себя мир йоги и пришёл к выводу, что это как раз по мне. А потому, чуть свет — я уже на лужайке встречаю восходящее солнце в позе лотоса, пытаясь достичь полного единения с природой и самим собой. Пару раз Коу даже специально вставал пораньше, хотя сам — ужасный соня, чтобы понаблюдать за моими тренировками. Меня страшно забавлял ужас на его лице, когда я скручивался в очередную мудрёную позу; иногда он даже говорил, что я вовсе не человек, а змеёныш какой, раз могу вытворять такие непотребства. А я и был настоящий змеёныш, худой, длинный, зато жилистый и гибкий (вот какой я замечательный и скромный, да!).       Но я отвлёкся. Приближался день рождения мамы Мари, и по этому поводу отец решил устроить праздник. Было приглашено несколько друзей с детьми, некоторые из них были примерно нашего возраста. Вечер шёл своим чередом, Мари была восхитительна в чёрном платье чуть ниже колен, такие же тёмные, как и у Коу, волосы красиво обрамляли лицо сердечком, а глаза сияли счастьем. Я любовался ею, когда я вдруг поймал себя на мысли, что в который раз за вечер мой взгляд возвращается к Коу. На нём был бордовый свитер без ворота, что невероятно ему шёл и простые синие джинсы, черные волосы свободно касались плеч, в карих глазах плясали смешинки. В груди разливалось тепло от мысли, что этого человека я называю своим братом и другом. Я хотел было подойти к нему, как меня опередила девушка, одна из гостей. Она что-то сказала Коу и кокетливо захлопала ресницами, а он улыбнулся ей в ответ. Моё сердце на мгновение замерло и ухнуло вниз, что-то тёмное и злое заворочалось внутри. Раньше все «такие» улыбки брата принадлежали лишь мне, вот так светло и искренне он улыбался, когда протягивал мне ладонь в день нашего знакомства, и когда хотел, чтобы я помог ему в очередной проказе, то такой улыбкой мог выбить моё согласие на что угодно. И всё это принадлежало лишь мне, Только мне! Это была Моя «особенная» улыбка из коллекции «поддразнивающая улыбка старшего брата» для Лили, или «улыбка — я обещаю больше так не делать» для Мари и «восхищённая — мой папа лучший — улыбка» для Тольда. А теперь он улыбался какой-то глупой кривляке, как будто меня не существовало на свете, как будто я больше не нужен. Совершенно не думая о том, что делаю, ведомый лишь всепоглощающей Обидой, я прошептал «весело вам, как бы плакать не пришлось, отольются кошке мышкины слёзы», и наглая девица вдруг противно завизжала, а из-под её подола побежала большущая серая мышь. Гости переполошились, столпились вокруг вопящей на все лады, что её укусила «эта мерзкая крыса» (хотя никакая это была не крыса, уж я — то знаю) девушки. Никто ничего не понял, а я, сморгнув злые слёзы, поймал взгляд Коу, тот смотрел на меня растеряно и как-то вопросительно, но в тот момент я не хотел больше видеть этого обманщика, что так ловко притворялся, будто я ему нужен! Не говоря ни слова, я убежал в свою комнату и, привалившись к ней спиной позорно разревелся. Я плакал тихо, почти беззвучно, только плечи тряслись от рыданий, последний раз я плакал так в том злосчастном детском доме, когда понял, что остался совсем один. Я не мог разобраться в том клубке эмоций, что образовывался внутри меня уже долгое время, я верил Коу больше, чем себе, я мог говорить ему всё, я не мыслил и дня, проведённого без него. Я Безнадёжно Безрассудно Без шансов любил его. Но тогда я ещё не понимал. Это понимание пришло гораздо позже, а тогда я проклинал дурака Коу, раздираемый ревностью.       Мама Мари поднялась ко мне, когда внизу все успокоились, чтобы узнать, почему я ушёл, не обидел ли меня кто. Я сослался на головную боль и попросил оставить меня одного, и она, пожелав мне сладких снов и поцеловав в щёку, ушла. Я закопался в одеяло с головой, лелея обиду на весь мир.       А спустя какое-то время ко мне поднялся и Коу, я послал его по известному адресу (сами знаете, как грубы бывают расстроенные подростки, а я ещё был и упёртым), но он не ушёл, я почувствовал, что кровать прогнулась под его весом, и он устроился рядом, сказав, что толпа гостей его тоже утомила, особенно та девчонка, что пристала репейником. И вообще ему там скучно, а я тут гусеницу изображаю. И моя обида растаяла, словно и не было, а в груди росло гигантское счастливое облако, оно ворочалось и пузырилось как шампанское, которое я впервые попробовал в тот вечер. Я выполз из кокона, в темноте нашёл руку Коу, а на его недоуменный возглас, скрестил наши мизинцы и заставил его повторять за мной: — Я, Коу, даю клятву своему лучшему другу Мике, что мы всегда будем вместе, неразлучны как пальцы одной руки, а если я нарушу данное слово, то никогда мне больше не есть маминых пирожков с малиной, а вместо носа появится свиной пятачок!       Пока мы произносили слова этой детской клятвы рука Коу засветилась нежным сине-голубым светом, который неторопливо перетёк в центр ладони яркими нитями, они задержались на мгновение и потянулись по его мизинцу, навстречу моему, сперва робко, будто сомневаясь, а затем стремительно, обретая уверенность. С моей рукой происходило то же самое, только свет был оранжевым, как пламя. Когда мои огненные нити, наконец, встретились с сапфировыми Коу, они сплелись крепко-накрепко, опутывая наши мизинцы, а затем вспыхнули чистым белым сиянием и рассыпались искрами.       Мы некоторое время молчали, завороженные тем, что смогли увидеть силу, тем, что наши чары не нашли друг в друге никакого отторжения, говорить совсем не хотелось, да и Сила сказала всё за нас, связав глупой детской клятвой. Коу подтянул к себе мой кокон и я, уютно пристроив голову на его плече, незаметно для себя задремал. Уже позже я стал ловить себя на мысли, что любуюсь телом Коу, хочу прикоснуться к нему (никак не спишешь на зависть — хочу себе такое тело, правда?). Мне нравилось смотреть на его лицо, когда он задумчиво хмурился, покусывая ноготь большого пальца, если что-то не получалось. Я находил милым его утреннее ворчание, когда он хмуро жевал булочку и мрачно зыркал на всех, потому что не выспался (такой злющий хомячок). То, как он щурился свои бесстыжие карие глазищи, если что-то замышлял… а ещё я задавался вопросом, почему обращаю на всё это внимание. И уж совсем ни в какие ворота моя собственная реакция на ранее обыденные вещи. Простое прикосновение к плечу заставляло сердце сбиваться с ритма, невинное объятие — и я забываю, как дышать, одна улыбка и предатели — коленки дрожат… Только в шестнадцать лет я смог признаться себе в том, что одури, до звёздочек в глазах хочу его поцеловать каждый раз как вижу, что волнуюсь, если не вижу его дольше получаса, что скучаю, если за весь день нам не удалось побыть вместе и что, кажется, умру от Горя, когда он уедет учиться владеть своими чарами. А ведь он найдёт там себе новых друзей, равных ему по возрасту и со схожими интересами и забудет про меня… Станет реже приезжать домой на каникулы, встретит милую девушку, влюбится, женится на ней и нарожает десяток ребятишек, а я останусь младшим братишкой, которого будут поздравлять на День Рождения и только…       До отъезда Коу оставалось всё меньше времени, он радостный и возбуждённый воодушевлённо рассказывал мне о том, как здорово будет научиться творить все те штуки, что умеют крутые Чароплёты и всего через два года я тоже буду учиться и вот тогда уж мы оторвёмся по полной, и обещал приезжать домой каждые выходные, и вообще много чего говорил, а я мог думать лишь о том, что больше не хочу терять своих любимых людей. Я всё ещё помнил как это больно, и теперь старательно прятал тоску и улыбался своему брату и лучшему другу, потому что он был рад уехать, рад начать что-то новое, и какой же я буду друг, если испорчу всё это своей кислой физиономией. Но, как оказалось, актёр из меня был никудышный, а Коу слишком хорошо меня знал. Он просто подошёл и позвал меня на прогулку, сказал, что нам нужно поговорить.       Небо заволокло серыми тучами, сильный, но пока ещё тёплый ветер трепал наши волосы. В воздухе пахло совершенно чудесно, дождём и грозой, немного сырой землёй и солнцем. — Мика, — прервал ненавязчивое молчание Коу, — ты чем-то расстроен, я же вижу. — Тебе кажется, — пожал я плечами, подставляя лицо редким солнечным лучам и улыбаясь. Я любил такую погоду, такую насыщенную запахами и звуками. — Ты мой друг уже Тьма знает сколько лет, — Коу забежал немного вперёд и остановился прямо передо мной, вынуждая остановиться и меня, — и я вижу, когда ты улыбаешься искренне, а когда готов разреветься, но хочешь, чтобы этого никто не заметил. — Эй, когда это я ревел?! — возмущённо ткнул я его в плечо, пытаясь свести всё к шутке, но он не купился, всё так же смотрел пронзительным взглядом, кутаясь в свитер, не поддаваясь моему шутливому тону, — Коу, серьёзно, всё в порядке. — Тогда почему ты такой грустный? Это из-за того, что я уезжаю? Я знаю, мы никогда прежде так надолго не расставались, и будь в моих Силах, я бы сделал так, чтобы ты смог поехать со мной, — он неловко улыбнулся, несколько чёрных прядей выбилось из хвоста и теперь ветер весело трепал их, а у меня кончики пальцев зудели от желания прикоснуться к ним. — Нет, вовсе нет, — отрицательно помотал я головой, чувствуя, что слёзы подступают к глазам (и вовсе я не плакса!). — Ну же, Мика, расскажи мне, ты же знаешь, я постараюсь понять, — проговорил Коу мягко, видя мою нерешительность, и положил ладонь мне на плечо, несильно сжимая. — Я боюсь, что ты забудешь меня, — пробормотал я, стараясь казаться безразличным и спокойным, как обычно. — Забуду… — нахмурился Коу, и предательские руки дёрнулись, чтобы разгладить морщинки. С усилием я сжал их в кулаки и спрятал за спиной, от греха подальше, а то ещё чего доброго вытворят что-нибудь, а я потом стыда не оберусь! — Объяснись. — Ну… понимаешь, — язык отказывался мне повиноваться (вот ведь своевольное тело! То руки живут своей жизнью, то язык! Уйду я от них!) во рту пересохло, — новые друзья… впечатления, и я буду уже не нужен. Может не сразу, но когда-нибудь ты точно заведёшь семью, детей и уйдёшь из моей жизни, бросишь… как Мама и Папа… а я не хочу так больше, не хочу никого терять больше, не хочу… — Какой же ты глупый! Навыдумывал, расстроил сам себя, — Коу потянул меня к себе и обнял, — я Никогда тебя не брошу, я ведь Обещал, помнишь? А когда я нарушал своё слово? Ты же мой самый близкий друг, никто тебя не заменит…       Кажется, я даже забыл, как дышать, вцепившись в Коу что есть силы, понимая, или сейчас — или никогда. Собрал остатки мужества, все что были, я отстранился, уставившись ему куда-то в переносицу, и заговорил: — Не хочу, чтобы ты уезжал, не хочу без тебя… — шептал я на одном дыхании, чтобы не передумать, — без тебя Холодно и Одиноко, как будто мне снова шесть, и я всё ещё брожу по нищему кварталу, я даже дня не продержусь теперь, если ты уедешь… Я ужасный, я не помню, как выглядели Мама и Папа, не помню их запаха, голоса, ничего… Я боюсь, если ты пропадёшь, вдруг я и тебя забуду… А я не хочу забывать, кого угодно, только Не тебя. Это не нормально, я понимаю, так сильно зависеть… — воздух закончился и я замолчал, осознавая, что так и не сказал самого главного. — Мика, это не правда, ты Не плохой! И меня ты забыть не сможешь, никогда, хотя бы потому, что я не дам тебе этого сделать… И в том, что ты чувствуешь, нет ничего странного, потому что когда двое разделяют одно сумасшествие… — я рискнул посмотреть ему в глаза, и увидел, что они смеются, но так… тепло, как будто с облегчением, он выглядел почти, как когда впервые попробовал виски Тольда, взволнованным, опьяневшим, искренним до одури… По мне пробежал табун мурашек, не имеющий ничего общего с пронизывающим ветром. Только Коу, только смесь тех эмоций, что так щедро выдавали его глаза и улыбка… Сердце замерло и сладко ёкнуло, когда его взгляд скользнул на мои губы, что я машинально облизнул. — Только тебя… всегда… люблю, — шепнул он, чудесным образом превратив мурашки в полноценную дрожь, прежде чем поцеловать меня.       Стоило его губам прикоснуться к моим, и будто разряд побежал, сверкнув ослепительной вспышкой где-то в животе. Никогда… в своей жизни не пробовал ничего… такого Сладкого… вкусного… Одуряющего… Моё. Моё! Только моё! Такой вкусный, чудесный, мой…       С глухим ворчанием где-то внутри меня заворочалось нечто… нечто, что хотело ещё и ещё. Оно довольно порыкивало, и скребло когтями, пока я пил это одуряющее, крышесносное… Огонь разгорался всё сильнее, жар становился всё невыносимее, грозя спалить меня, ища выход…       Громкий стон Коу заставил вынырнуть из сладкого дурмана, в котором я нежился. Нечто, недовольно рыча и скаля зубы, требовало продолжить, испить это чудо до последнего глотка, осушить до последней капли… Ошалело облизнувшись, я почувствовал, что Коу обмяк, но я не успел подхватить его и только заторможено наблюдал, как он упал на траву, машинально отметил его бледность, особенно заметную на контрасте чёрных волос. Жар внутри никак не утихал, не давая сосредоточиться, но и он сошёл на нет, а я, наконец, понял, что же за нечто овладело мной во время поцелуя с моим любимым человеком — Голод…