Детки - "конфетки" или история о Природе

      Весь класс стоял на линейке в академии искусств города Прибрежного. Маргарита Львовна, как она нам представилась, была директрисой этого учебного заведения. Высокая, подтянутая, на голове плотный пучок чёрных волос, ни сединки. Она была очень красивой бетой, несмотря на пожилой возраст. Но слухи про неё были разные. Одни говорили, что она акула и сжирает студентов со всеми потрохами, другие, что если бы не директриса, то неизвестно, что с ними могло ещё произойти. Короче одни недолюбливали, а другие боготворили. Болтали ещё, что она про всех всё знает, и что она любит талантливых детей, это я точно слышал от дяди Алёши и дяди Брайена. Да и их сын, Лука, постоянно твердил, что она замечательная тётя. Да, тётка-то она ему, а не мне. Всё равно — страшно.       В этом году я закончил школу, в добавок ещё и музыкальную, и папочки решили меня запихнуть в эту академию. Талант надо развивать. Не мои слова, дедули, который таскал меня ещё и к репетитору на занятия по вокалу. Сейчас вот стою, жду своей судьбы. Почему экзамен решили устроить именно в академии, а не в нашей старой музыкальной школе, не знаю. Но мне неуютно как-то. Высокие потолки богато украшенного актового зала меня нервировали, но волновался не только я. Мои одноклассники тоже тряслись от страха, потому что директриса этой академии сказала, что сама лично будет присутствовать на экзамене. Круто. Что ещё могу сказать.        — Ну что, готов, Лени?        — Боюсь, — так же шёпотом ответил я Илье. Братик, надеюсь ты мне поможешь освоиться в этом высшем учебном заведении. На тебя можно положиться, ты мне всегда помогаешь и последнее время спасаешь от Джими. Илья уже проучился здесь год и был одним из первых в танцевальном классе. Хвалил его отец, дядя Сава, и братик часто ездил выступать в другие города. Дедуля и его таскал с малолетства к хореографам. Дядя Сава старший брат моего папочки Саши, но я его редко вижу, он оперный певец, на гастролях часто.        — Ты самое главное улыбайся, от твоей улыбки комиссия и растает, как весенний снег, — альфа снова шептал мне на ухо успокаивающие слова, обволакивая облаком каштанов, вот это пугало ещё больше. Запах альфы, хоть он мне и братик, но ему семнадцать и его мужской запах заставляет биться моё сердечко часто-часто. А всё из-за того дурацкого поцелуя с братом, с него всё и началось. Противный Джими! Илья обнял меня за талию, так приятно, когда тебя касаются, любят, не то, что некоторые. Даже вспоминать не хочу. Так, всё, экзамен, экзамен, мне надо сдать и я свободен на всё лето, наверное. Хотя дед не отстанет, это уж точно.        — Кто из вас наберёт больше всех баллов, будут зачислены в академию сегодня же. Маргарита Львовна не намерена упускать свой шанс найти среди вас алмазики, поэтому, чтобы дважды вам не трепать нервы, вот и объединили в один экзамен. Получаешь аттестат об окончании музыкальной школы, но в руках ты его не подержишь, это точно, могу поспорить на что угодно, потому что тебя, Лени, Маргарита Львовна точно просканирует от и до. Уж поверь, она уже наслышана о тебе и твоём бесподобном контротеноре. Бесплатно смогут учиться только пять человек. Она отбирает только самых самых.       Горячая ладонь Ильи грела поясницу, согревая и мою трусливую душонку. Весь класс пошёл за их завучем, Льюисом Вениаминовичем. Академия была большая, можно заблудиться, но меня поцеловал в щёчку братик, пожелал удачи, и я слился с общей массой учеников.       Сначала всем рассказали, как будет проходить экзамен, а потом разделили на три группы, по двенадцать человек в каждой. Первая группа ушла сразу, их имена называли по списку. Меня не назвали, фууу. Временная отсрочка, но всё же, мандраж по всему телу, трясёт.       Прошло два часа и вновь завуч этой академии вызвал двенадцать человек, а-а… Подождите, а куда делись предыдущие? Ведь никто из класса не выходил, но однако пение всех мы слышали за дверью класса, так почему… Кто-нибудь мне объяснит, что здесь творится, а? Двенадцать последних, нет, тринадцать, нас осталось тринадцать человек, и мы жались друг к дружке.       Я уже места себе не находил, почему я в не в среднем списке был, у меня же фамилия на Р, Ритт, но меня пропустили, почему? Всёоооо, трясёт уже капитально. Петь я мог, но всегда боялся, что сделаю что-нибудь не правильно. Репетитор вечно на меня ругался, что я пою не так, что не ту ноту взял, что там надо было выше, в общем, надоел он мне и однажды я сбежал. Дедуля все мозги промыл и… подарил велик, чему я только был рад. Потом я понял. Хочу чего-то, значит надо только петь лучше всех и деда не расстраивать. Так у нас с ним и поехало. Что не скажу, всё дед покупал, но и, правда, с три шкуры меня драл. Не погулять, не поиграть, тем более купаться на озере мне вообще запрещено, а так хочется.       Прошли ещё два часа и я уже так хотел есть, со вчерашнего вечера крошечки во рту не было. Я просто не мог, не лезло, всё думал, как же я сегодня сдам этот экзамен, тем более первый, а потом мне надо будет ещё сдавать музыкальную литературу.       Наконец и третью партию учеников позвали. Зеленоглазый блондин, завуч, этот Льюис Вениаминович, улыбнулся мне, назвав мою фамилию самой последней, тринадцатой. Вот, Мурыса, мне и конец. Я вошёл в подготовительный класс.       За столом сидела комиссия. Маргарита Львовна восседала в центре, рядом сидел мой учитель по сольфеджио, какие-то страшные альфы. Завуч присел у окна и, поправив очки, стал вытаскивать красные корочки из кучки других не согнутых аттестатов, я видел, что на них была моя фамилия. Он убрал их вниз, самыми последними. Понятно. На его столе было тринадцать билетов, все стали вытягивать по одному, ну и я тоже взял с парты небольшой белый листок. Тринадцатый и здесь, прям невезуха какая-то.       Мы сидели в подготовительном классе, нам дали всего двадцать минут для подготовки. Кто-то повторял теорию, кто-то писал построение нот и аккордов. Кто-то мелодию. Ладно, начнём и мы. Всё по плану. Сначала спою нотную часть, ту, что сейчас запишу. Потом конечно будут вопросы по теории, вроде всё помню, а дальше надо будет спеть акапельно мелодию из учебника. Вот и всё. Поехали.       Набросав нотную часть, я уже писал, что такое модуляция и отклонение. И чё этим учителям ещё в голову взбредёт спросить, не знаю. Маргарита Львовна сверлила меня своими серыми, колючими глазами. А я писал и думал о том, что всё это скоро закончится и я пойду домой, а там у меня Мурыса котят должна была принести. Какие интересно они будут? Это мои пушистики. Лука просил котёнка, а другого я себе оставлю, а ещё может… Нет. Этому не дам, он и так кошку всегда гоняет, не пускает на свою территорию. Противный Джими. Противный. Хорошо, что он учиться уехал в Мегаполис. Этот год я был один в комнате. Он приезжал весной, на каникулы, но это было всего несколько дней и они с отцом всё время сидели в гостиной, там у папы и рабочий кабинет тоже. Не вылезал папочка Робин оттуда, меня оставили одного. Папочка Саша уставал на работе и просил его не беспокоить, да я и не хотел, понимал, ему на работе трудно со своими альфами, он дома то со своим справиться не может. Хи-хи, папочки такие смешные, когда любят друг друга. Я рад, что у меня есть родители, вот только семейную идиллию любви мне портит этот бяка, Джими, мой единственный родной брат, который поцеловал меня на мой день рождения. У меня итак оно бывает раз в четыре года, я так его ждал, ведь мне исполнилось шестнадцать лет, нет ведь, всё испортил, султанище! Кто его просил целовать, вот кто просил?! Я ведь три месяца уже спать не могу, тем более тогда была моя первая течка. Бяка Джими!        — Ритт. Лени Ритт, ваша очередь отвечать, прошу.       Ой, я и не заметил, что половина учеников уже ушла… Аа, вот куда они все испарились! За закрытыми стеклянными дверями от потолка до пола, была вся наша группа. Они сидели и пили… чай. Здорово. Они всё видят, а я буду видеть только комиссию.        — Лени, смелее, давайте, какой номер билета? — завуч снял очки и так же приятно улыбаясь, смотрел мне в глаза.        — Т-тринадцатый, — тихо промямлил я, но вспомнив Илью, тоже в ответ улыбнулся завучу. В комиссии стало шумно, шептались.        — Слушаю вас внимательно, Лени Ритт, — громко сказала Маргарита Львовна.       И голос у этой директрисы тоже холодный, как и глаза. Папочки мои!       Я спел нотную часть, ту, что записал. На этот раз комиссия молчала. Я думал, они мне что-то скажут, но завуч только жестом показал, что надо отвечать дальше.       Я ответил, что модуляция — это переход в другую тональность с закреплением, а отклонение — временный переход в другую тональность, с возвращением в первоначальную. Так же я рассказал, что такое квинтовый круг тональностей, и что в моей мелодии присутствовало отклонение. Ответ членов комиссии удовлетворил.       Но тут вмешалась директриса и начала меня заваливать вопросами, совсем не по билету. Поджилки затряслись от её грамотно поставленной речи. Она задавала вопросы таким повелительным тоном, но они были выстроены так логично, что я только успевал открывать рот и выдавать мною заученные ответы по музыкальной литературе, не зря же я тратил деньги дедули, зубрить приходилось мне что надо и не надо. На все её вопросы я знал ответы. Дед, гляди, пригодилось же. Маргарита Львовна задавала вопрос за вопросом, а я отвечал на автомате, аж вспотел весь. Может уже хватит, а?       Спросила и о Рахманинове, Мусоргском, Чайковском, Моцарте, Бетховене, это же вопросы второго экзамена, почему сейчас? Ещё и про Баха хочет знать…        — Маргарита Львовна, мне кажется с мальчика уже достаточно и так понятно, что у него абсолютный слух и обширные музыкальные знания.       Льюисик, спасите меня от этой акулы, я щас сбегу отсюда, больше не могу, сами-то водичку пьют, а мне…        — Льюис Вениаминович, прошу не вмешиваться в экзамен, вы здесь сегодня не член комиссии, а только секретарь! Лени, третью часть билета, пожалуйста, акапельно мелодию из вашего учебника.       Руки тряслись, но вспоминая слова братика Ильи, я снова улыбнулся комиссии. Вот, видите, я ещё могу, я не подведу папочек и дедулю, я смогу. И тут, Маргарита Львовна улыбнулась мне. Я замер. При этом она сказала — «прелесть». Это она мне? Улыбка этой беты была такая лучистая, сказочная, она очень красивая, когда так улыбается, эта директриса. Почему мне стало так легко дышать, не знаю, но я так же непринуждённо спел, а это был фрагмент Эдварда Грига — «В пещере горного короля».       «Прелесть» прозвучало ещё раз, под хлопки редких ладошек членов комиссии.        — Ну и последняя часть экзамена, Лени Ритт, прошу. Павел Петрович, выберите что-нибудь для этого жаворонка, мелодию именно для его голоса, хочется послушать ещё эту прелесть.       Теперь эта директриса сказала, что я прелесть очень громко. Только какую ещё последнюю часть экзамена, я же на все вопросы ответил, да и на сто левых тоже? Ммм, забыл, читка с нотного листа. Как я мог забыть. Спеть ещё одну мелодию? Ну, если в обморок щас не грохнусь, то спою.       Обернувшись к ученикам, я увидел их сплющенные носы у всех, они приклеились к стеклу и хлопали на меня своими глазами. Так смешно было их видеть, я конечно гоготнул.        - Нет, вы посмотрите на него, эта прелесть смеётся так же звонко, как поёт жаворонок! Прелесть, это просто прелесть! Льюис Вениаминович, его аттестат мне после подписи всех членов комиссии сразу в кабинет, я жду вас у себя через час.       Кто был этот Павел Петрович, я знал, это музыкальный руководитель будущей моей группы, и он принёс мне… Ха, простую детскую весёлую мелодию. Конечно, я спел её так же легко, как мне стало после ухода той тётки. Ну, Лука. Замечательная тётя, замечательная тётя! Это уж точно, непредсказуемая бета. И я выскочил за стеклянную дверь, после долгожданного — «Свободен, экзамен принят», а то, что ещё прозвучали слова мне в след — «Не огранённый алмаз», «И правда, прелесть!», меня уже мало интересовало. Я сдал это чертово сольфеджио! Наконец-то всё позади! Я влился в объятия своих друзей.       Домой я уже ехал на скейте вприпрыжку, если действительно можно было сказать так, но это было! Размахивая своим рюкзаком, потому что сдал, потому что у меня начинаются каникулы, потому что завтра — лето!        — ЛЕТО!!!       Я кричал попутному ветру, а прохожие смеялись надо мной, ну и пусть, наконец-то всё! Сегодня мой день, у меня будет торт и мои папочки поздравят меня. Дедуля что-то мне обещал, что интересно, я не знаю, но по крайнее мере это будет только мой день. А то день рождения Джими мне всё испортил своей тачкой. Дядя Бернард надоумился подарить, в мой день рождения! Брату! Свою гоночную машину, которая сейчас стоит у нас в новом гараже пристроя. На втором этаже офифенная комната Джими. Вот пусть и катится туда из нашей комнаты, офифенная, а я буду в своей один. Один.       Когда в феврале все гости убежали смотреть Dodge Viper SRT-10 красного цвета, мой любимый папочка Робин обнял меня и сказал, что сейчас всё равно все вернутся. Папочка Саша открыл окно и проветрил наш зал, при этом включив громко музыку. Родители вышли, знаю куда. У папы была течка, это я теперь тоже знаю. Папа врач и он мне всё объяснил в мельчаааайших подробностях. Щёки загорели. Это папочке Саше не стыдно говорить о сексе, а мне было стыдно слушать.       Проскочив на красный свет, я летел дальше. Скейт послушно шумел на асфальтированной дорожке.       Конечно все прибежали обратно: Илья, Ромка припёр упирающегося Сали, следом ввалились Натан и Наум, мои брат — Раденчик, Лука, Валерка, куда же без него. Но мне хватило этих десяти минут, когда я был в праздничной комнате совсем один.       За столом все говорили о каких-то поршнях, клапанах, глушителях, лошадиных силах новой Джиминой машины, а я ждал, когда же меня поздравят, мне же шестнадцать лет. А я их так ждал. Так ждал.       Первыми поздравили вернувшиеся счастливые родители, подарив мне этот скейт. Я же просил. И я ждал ещё чего-то и от кого-то. Но он ничего мне не подарил, только поцелуй. Не думал, что так испугаюсь простого поцелуя. Простого? Да нет, особенного.       Спрыгнув у ограды, я взял скейт в руки. Ну и пусть, мне так спокойнее, как омеге, да. Вздохнув, я направился домой, минуя мои золотые карманные денежки, что зрели на мечтавших яблонях. Вот бы им взять поскорее вырасти и сбросить их драгоценный яблочный груз, а потом уснуть под тёплым покрывалом снега. Дааа, но до этого ещё долго, мои хорошие, — целое лето! А сегодня у меня точно будет праздник! Мой праздник! Дедуля будет рад! И я тоже.       Облом случился сразу, как только я зашёл на кухню. Папа был дома. Торт конечно он купил, именно тот, который я люблю, но он стряпал пельмени. Значит, сегодня приедет брат.       — Лени! Дорогой ты мой! Ну как? Всё? Ну всё? Что молчишь? Что тебе сказали? Лени? Лени?       — Папочка Саша, я так тебя люблю! — прильнув к родному телу, я всплакнул, но вытер слёзки об папин фартук.       — И я тебя, дорогой. Как экзамен, может, расскажешь? — лицо держали в тёплых руках и дули в мои влажные глаза. Так хорошо, ммм, приятно.       — Мне сказали, что я прелесть, не огранённый алмаз, и мне не дали аттестат.       — С первым и вторым согласен, а почему не дали, я так понимаю, что ты удачно всё сдал, малыш?       — Потому… Потому что меня взяли, пап. Аттестат забрала директриса, Маргарита Львовна, я зачислен. Ты рад?       — Мой милый сын. Я конечно рад, но главное, чтобы и ты был рад своим достижениям, понимаешь? — мои щёки расцеловали и прижали вновь к себе.       — Я рад, правда. Можно я к себе, Мурыса где?       — Можно, скоро ужин и твой любимый тортик. Отдохни немного, а кошку я не видел, иди, ищи свою Мурысу. Ну, беги, мой сладкий омежечка, беги к себе.       Папочки Робина ещё не было, так как в вазе стояло… раз, два, три… восемь тюльпанов, их было столько ж, сколько и вчера. И где он их находит, отцвели же почти. Сегодня их точно будет десять. Я скакал к себе по лестнице.       — Мурыса?       В ответ тишина. Ну и где ж ты? Сбегал в тубзик, помыл руки, и выдузил у себя всю колу, что была припрятана на белый день. Дедуля категорически запрещал мне пить газированную воду, говорил, что для голосовых связок это очень вредно. А ещё мне нельзя было мороженое, кофе, сладкое, острое, пряное, но папочки меня в тихушку от дедули всё-таки баловали, как, например, сегодня, тортик, мм, как хочется сладкого, хоть что-то приятное.       Джими. У тебя такие же глаза, как и у папочки Робина. Завалился я в кровать. Такие голубые, завораживающие, в них плещется море. Так и хочется в них утонуть. Сладкие губы. Сухие немного, я так и думал, что они такие, но… горячие. Мхааа... Зачем ты сделал мне так больно? Прижав всем телом к стенке, прильнул к моим губам, зачем? Так сильно и так больно сжал руки. Зачем так сказал, что терпеть меня не можешь. Зачем? Зачем? Зачем?       — Кто-то пищит? Мм? Нет, показалось... Ой!       Я вдруг услышал смех Джими. Чёрт! Приехал! Свалившись кубарем с кровати брата, я опрокинул его любимую модельку с тумбочки, швырнул её обратно и к себе — прыг. Наушники в уши и рок погромче. Султанище сейчас припрётся и будет осматривать погранзону!       — Лени!       Мне больно что-то ударило в живот и я скрючился от внезапной боли, падаю с кровати, ммм, колен-кооо.       — Явился, султанище, чё так рано припёрся, сидел бы в своём университете до конца жизни. И нечего Мурысу бросать, она беременная, кошка гуляет сама по себе, а я границу не пересекал.       Не хочу с ним разговаривать. Залез и отвернулся к стенке. Мурыса посмотрела на меня и убежала. К нему, наверное. Ну и пусть бежит, предательница. Блин, наушник сломал, всё из-за этого придурка.       — Лени, смотри!       Ну что ещё?       — Джими, отдай, это мое! — ааа! У брата в руках были котята!       — С чего бы это, Лени?       — Кошка моя, котята тоже! — Мурыса принесла двух котят!       — Кошка твоя, но принесла она котят на моей территории, тебе сюда путь заказан! Выкуси! Теперь они мои. Муу, какие милашки!       — Джими! Отдай немедленно, иначе я отцу пожалуюсь, это моя кошка и мои котята, а ты вообще здесь не живёшь, вот и катись в свой Мегаполис, к Сали! — пусть идёт к своему воздыхателю, катится на все четыре стороны! Котятааа, кхм.       — Причём тут Сали?! Всё по чесноку, всё что на моей территории — моё, всё что на твоей — твоё…       Задолбал со своей территорией, скоро она моя будет и наплевать на твою армаду мобилей, к чёрту их! Распинав по пути модельки, я треснул Джими в живот так, насколько позволяли мои омежьи кулаки, а кулак у меня сильный, я на пианино с пяти лет играю, так что…       Ай, как больно! Но я не пикну! Закусив губу, я уже лежал на животе, всё ещё держав в своих руках мальков. Но Джими легко меня перевернул и уселся на меня, гад, такой тяжёлый! Мне больно, но я не пикну, не пикну, он жмёт мне запястья, котята вывалились на ковёр и Мурыса, предательница, их утащила обратно к Джими на кровать! Глаза Джими сверкают, я боюсь, я боюсь его, боюсь…       — ПА­АА-ПА­АА!!! — насколько могу, настолько и ору! Папочки, спасите меня от этого дикаря, пусть с меня слезееет! Нет, не вылезти, в засаде, я в полной жопе! Но всё же попытаться надо… Вот тебе! Ухватившись за волосы брата, я нечаянно вырвал клок волос.       — Ты так, ах ты так!       Не пикну, не пикну, мне не больно, мне не больно… больно, мне больно, мой лоб… Кхм, кхм…       Я не понял сам, как укусил брата. Я не хотел, я просто хотел забрать своих котят. Градом посыпались щелчки в мой лоб, хоть я и дубасил в это время Джими по бокам. Мне было так больно, больно от своего бессилия. Противный Джими, ненавижу. Ненавижу! НЕНАВИЖУ!       — Джими! Перестань сейчас же!       Меня оттащили от брата. Папочка Саша обнял и крепко держал. Кхм, кхм, лоб так и горел! Он надавал мне щелчков, придурок.       — Джими! Какого чёрта вас мир не берёт? Пять минут не прошло, как ты приехал, и вы опять сцепились?! — орал папа мне под ухо на брата.       — Оба успокоились, я сказал! Джими, на следующей неделе переезжаешь в пристрой, хватит с нас вашей войны в этом доме! — да, папочка Робин, пусть катится!       — Вот и хорошо! Вот и замечательно! Видеть тебя больше не могу! Убирайся! Скатертью тебе дорога! И Сали не забудь прихватить с собой! Давай, вали! — и чтобы я больше никогда тебя не видел! И машины свои дурацкие забирай, все забирай, на… Ой!       — Лени! Ну-ка перестань сейчас же! — закричал на меня папочка Робин. Он никогда так на меня не кричал. А у Джими текла кровь по виску, это я бросил машинку и попал в него. Я испугался. Я… он... ему больно? Но… он первый…       — Но папочка, он сам виноват, он первый начал…       — Всё! Я сказал! Саша, иди вниз, там Бернард с детьми должен подойти, а я сейчас угомоню этих сопляков и приду, любимый.       Любимый, я всё-таки разревелся. Но не от того, что мне так было больно лоб, а от того, что услышал от папочки такое волнующее слово — любимый. Я не могу его никому сказать, никому, кроме тебя, Джими, но ты никогда его от меня не услышишь! И вообще! Я с тобой никогда больше не буду разговаривать, замолчу и всё!       — Мальчики, у нас гости, сейчас вы оба спуститесь вниз, и мы вместе отпразднуем сначала… сдачу экзамена Лени и твоё, Джими, окончание первого курса университета. Кто из вас хоть слово скажет за столом не по теме, накажу на всё лето! Понятно?       Папочка Робин умеет убеждать. Я смотрел на Джими, а у него всё ещё бежала кровь, но он только уткнул свой взгляд в пол. Мы оба молчали.       — Вот и договорились. Слово не по теме, лето для вас не будет! Джими — в нашу ванную, там есть аптечка, а ты, Лени, сопли утирать в вашу, с Джими, ванную комнату. Марш оба я сказал!       Толкаясь, мы вышли из дверного проёма, мне конечно досталось больше об косяк, но я не пикнул, вытерпел, и тоже молча хлопнул дверь ванной комнаты.       В зеркало на меня смотрела покрасневшая рожа влюблённого омеги. Но это не я. Это не я!