Важнее всего на свете

Три дня Минсок не выходил из дома, лежа в кровати. Он не вставал даже для того, чтобы поесть. Обеспокоенные родители хотели вызвать врача, но омега сунул им в руку выписку из китайской больницы, ткнув пальчиком в строку «отдых и постельный режим». Для успокоения нервов отцов и не желая, чтобы они знали о беременности, юноша согласился пойти на прием к их знакомому врачу, практиковавшему в частной клинике. Мысленно благодаря богов, что беты не могут уловить изменение в запахе, омеге пришлось уговаривать родителей не провожать его до кабинета, обещая, что доберется сам. Размышляя о Джуне и вспоминая все их встречи, Минсок тихо плакал, пряча лицо в подушку. В это время всегда руки лежали на животе, и омега, как и в первый день, не мог решиться на какое-то одно действие. Он прокручивал в голове момент, когда врач сказал ему о беременности, поздравляя: тогда Минсок улыбался и радовался этому сюрпризу. Но сейчас он боялся. Как поступить? Оставить или нет? Что будет с ним, решись на любой вариант? Как быть со школой? Общество не приемлет одиноких омег, родивших детей вне брака. Тем более, в семнадцать и от чужого альфы. Рыжик всего один раз был свидетелем того, насколько нетерпимы люди к таким одиночкам: красивый мужчина с соседней улицы, всегда угощавший Мина сладостями, за год наслушался разной грязи, в итоге бросив работу и переехав. Хочет ли Минсок подобного? Определенно, нет. Но это его ребенок. Его и Джуна. Пусть все получилось именно так, имеет ли он право лишать его возможности увидеть этот мир? Разве предназначение омеги – не продолжение рода? Родители не отвернутся, а значит, крыша над головой и пропитание будут. Но и вечно сидеть на шее отцов не станешь. А без образования и с малышом – куда его возьмут работать? Скажет ли ребенок ему спасибо за то, что родил, несмотря на отношение общества? Может ли он подвергнуть этого малыша страданиям заочно? И что, если в один день он встретит истинного? Примет ли тот его с чужим ребенком? Мотнув головой, Минсок зарылся под одеяло с головой, сворачиваясь в клубок. Нет, не стоит думать о каком-то истинном! Не сейчас, когда в сердце еще живут чувства к Джуну. Пусть он предал, но Минсок не может забыть также быстро, как это сделал альфа, не может изгнать из памяти тела прикосновения. Как и запах, который окутывал омегу, не стереть мочалкой. Еще одно напоминание… – Малыш, – папа присел, поглаживая сына по спине. – Ты точно не хочешь мне ничего рассказать? – Нет, – пробормотал рыжик, не высовываясь из своего укрытия. – Я…мы любим тебя, и хотим помочь, – рука остановилась, и мужчина вздохнул. – Да, я не омега, и не могу почувствовать тебя так, если бы рожал сам, но я все же ощущаю, что с тобой что-то происходит! Моему сердцу больно, когда ты страдаешь. Это…альфа? Ты поссорился с ним? Поэтому не говоришь о нем ничего? – Все в порядке, правда, папочка, – юноша всхлипнул и, сев, обнял родителя. – Это пройдет. Я просто скучаю по Тао, и иногда болит голова. – Господин Кван видел, как ты плакал в день приезда, после того, как вернулся с прогулки. – Вот же... Да, мы поссорились, – в очередной раз солгал Минсок, опуская глаза и снова всхлипывая. – Ну-ну, тшшшш, не плачь, – укачивая в объятиях сына, шептал мужчина, – все образуется, слышишь? Вы истинные, значит, не сможете долго друг без друга. Вот увидишь, он первый придет мириться! – Я хочу, чтобы он пришел, – прошептал омега. – Хочу, чтобы это все было сном… *** Получив от отца листок со временем приема и адресом, Минсок поблагодарил, и впервые спустился к ужину, порадовав родителей. Несколько раз переспросив, точно ли ребенок справится один завтра, получив уверенное «Да» на каждый вопрос, мужчины переглянулись, вздыхая. Как бы ни хотелось, но наступает то время, когда сын становится самостоятельным и независимым от них. Это осознание отзывалось болью в груди: как и все родители в мире, чета Кимов хотела как можно дольше быть опорой для своего ребенка. Утром, проводив отцов на работу, рыжик бродил по дому, разглядывая семейные фотографии – на стене в гостиной, аквариум с рыбками – в коридоре, коллекцию мягких игрушек – в своей комнате, и не знал, как унять волнение. После этого приема родителям станет все известно. Именно сейчас Минсок испугался их реакции, испугался, что они не примут ребенка и выгонят сына прочь. Весьма некстати вспомнились истории, ходившие между подростками о тех, кто забеременел до окончания школы, и кого собственные родители бросили на произвол судьбы. Передернув плечами, прогоняя мрачные мысли, омега стал собираться, нарочито медленно складывая в рюкзак медицинскую карту и сменную одежду (просто для веса). Спустившись и заперев дверь, Минсок побрел к остановке, стараясь своими черепашьими передвижениями оттянуть момент встречи с врачом. Но часы на запястье монотонно отсчитывали минуты, игнорируя просьбы рыжика. Сев на первое попавшееся место, юноша смотрел в окно. В душе царил раздрай, и хотелось почувствовать поддержку любимого альфы. Стискивая кулачки, омега часто моргал, стараясь не допустить слез. Мельком взглянув в проход, он увидел беременного парня, поддерживающего живот и расплачивавшегося с водителем. Уступив место, Минсок заслужил благодарную улыбку. Словно завороженный, юноша смотрел на руку, лежащую на животе и поглаживающую его так ласково и нежно, что от этой картины в глазах омеги снова защипало. Нахмурившись, он наткнулся взглядом на внимательный прищур чужих глаз, светившихся пониманием и лукавством. – Можешь потрогать, – предложил парень. – Нет, – отказался Минсок, хватаясь за поручень при резком маневре водителя. – Осторожно! – беременный придержал за талию, не позволяя упасть. – Сколько у тебя недель? – Не знаю, – буркнул рыжик, покраснев. – Едешь на первый осмотр? – улыбнулся незнакомец. – Да. – А альфа где? – На работе, – солгал омега. – Мой тоже, – вздохнул парень, снова начиная поглаживать свой живот. – Конечно, зарабатывать на нужды семьи похвально, но и с нами проводить время необходимо. Особенно, если это первый осмотр. Я вот только с последнего… Минсок вздыхал, слушая болтовню, косясь на выпирающий живот. Но когда телефон незнакомца зазвонил, и тот поднял трубку, начался ад. Ласковые прозвища, которые Джун тоже говорил ему, забота в голосе альфы, которая была слышна и в голосе Джуна, счастливое щебетание омеги и обсуждение всего на свете. Все, почти все, как было и у него с его альфой… Выскочив из автобуса на ближайшей остановке, Минсок отвернулся, чтобы не видеть взгляда этого незнакомца, и заметил ребенка, сидящего на скамье, держащего в ручках маленький рюкзачок. Тоска, которую омега уловил, когда малыш посмотрел на него, заставила сердце сжаться. «Нет…» Быстрым шагом Минсок направился в сторону метро, кусая губы и преисполнившись уверенности. Пара часов – и он выходит из вагона в Сеуле, который впервые умудрился заставить почувствовать, что такое, когда тебя укачивает. На улице, осмотревшись, остановив пожилого омегу, юноша поинтересовался, где ближайшая больница. Указав направление, при этом пробежавшись взглядом с пяток до макушки, мужчина цокнул и покачал головой, уходя. А рыжик, сжавшись от этого неприятного взгляда, направился в нужную сторону. Подойдя к администратору, омега робко поинтересовался, где он может сделать аборт. Пройдя в указанный кабинет, заплатив (выгребая при этом все карманные деньги) и заполнив заявление у миловидной девушки-беты, он отвечал на все вопросы механически, не думая. Сдача анализов, ожидание в коридоре, приглашение пройти в кабинет доктора Кима – как приговор. Но пути назад нет. Сжав губы, Минсок открыл дверь и подошел к столу, за которым сидел молодой мужчина, читая результаты анализов омеги и просматривая медицинскую карту, которую рыжик отдал той бете. – Ким Минсок, семнадцать лет? – Да, – прошептал рыжик. – Меня зовут Ким Чондэ. Раздевайтесь до пояса и ложитесь на кушетку, – не глядя на пациента, тихо произнес доктор. Послушно исполнив требуемое, юноша отвернул голову к стене, избегая взгляда этого альфы. Он почти на сто процентов был уверен, что ничего, кроме жалости или презрения, не увидит в нем. Хотелось выть от безысходности, рвать кожу и самому вытащить из себя то, что живет внутри, лишь бы не лежать здесь. Минсок молчал, вздрагивая, когда живота касались мягкие пальцы, размазывая какую-то жидкость, а после водя по прессу прибором. И только тихий, еле слышный звук, достигший ушей, заставляет юношу повернуть голову и посмотреть на экран. – Сердечки бьются, – улыбнулся альфа, останавливая руку с прибором чуть ниже пупка омеги, вместе с ним вслушиваясь в четкие слабые удары, словно кто-то бьет в игрушечный барабан. – Это… – Твои малыши, – тихо рассмеялся врач, указывая на два пятна на экране. – Видишь? Это ручки, а вот и наши ножки. Развиваются хорошо, отклонений я не вижу. – Ручки? Ножки? – заторможено переспросил омега, переводя взгляд на альфу. – Они…уже сейчас…такие? И сердце бьется? – Ты не знал? – убрав прибор, мужчина осторожно вытер мазь. – Разве родители не объясняли тебе… – Они беты, – прошептал Минсок, кладя ладонь на живот и не замечая, как вздрогнул альфа, когда чужие пальцы коснулись его. – Мои родители беты. – И не знают, что ты здесь, – не спрашивал, а утверждал мужчина. – Да, – омега прибывал в собственном мире, и отвечал автоматически. Мысль, что он только что хотел убить этих малышей, разъедала душу, заставляя плакать и ласково поглаживать пока плоский животик. Рыжику мерещилось, что ему отвечал тихий стук сердечек, и оттого мягкая улыбка периодически трогала его губы, заставляя шептать глупости, не заботясь, что их слышит посторонний. – Простите, маленькие, папочка виноват! Папочка чуть не сделал вам больно. Но этого больше не повторится, слышите? Пусть отец бросил нас, но папочка будет защищать за двоих, обещаю! Маленькие мои, я…люблю вас. – Так значит, отец детей бросил тебя? Вздрогнув, услышав холодный, со сталью, голос, Минсок поднял взгляд, смотря на альфу и не в силах отвернуться. Глаза напротив притягивали, и какое-то тепло от их выражения разливалось по телу. Вспомнив, что он до сих пор лежит полуголый, омега покраснел и сел, начиная судорожно одеваться. Снова по щекам бежали слезы – но теперь от горечи и боли. Своими словами доктор разбередил рану в груди, которая с утра болела намного меньше, чем в прежние дни, а интонации напомнили, как в мире относятся к таким омегам, как Минсок, одиночкам. – Это не ваше дело, – закусив губу, с вызовом, дрожащим голосом ответил рыжик. – Я передумал. Хочу оставить малышей. До свидания. Резко поднявшись, юноша охнул и зашатался, стараясь ухватиться за что-нибудь и одновременно прижимая одну руку к животу в попытке защиты. – Переутомление и стресс, – пробормотал альфа, успев поймать омегу и присев на кушетку, держа его на руках, всматриваясь в бледное лицо. – Настолько любишь этого подлеца, что даже не почувствовал нашу связь? Я избавлю тебя от его запаха, Минни, избавлю от боли.…