Спасатель из Малибу

Пообещай мне, что всегда будет гореть свет в твоем окне.

Первое заседание было окончено, и Микки отвезли обратно в каталажку. Йен обещал навестить его ближе к пяти часам и поговорить о продвижении в деле, но его не было. Микки старался отогнать от себя воспоминание о лице Терри, когда тот услышал от Галлагера, что Микки подает на него встречный иск. Из временной камеры Микки перевели в общую, где он должен остаться до конца судебных разбирательств. Это была огромных размеров комната с кучей двухэтажных кроватей, которые выстраивались в ряды. Сейчас был так называемый “тихий час”, и все лежали по кроватям. Кто-то мирно храпел, кто-то втихаря перекидывался пожелтевшими от старости картами, а кто-то, ожидая своего адвоката, нервно покусывал губы. Милкович боялся признаться себе, что ему нравится называть Йена “своим адвокатом”. Но каждый раз, когда он в мысленном разговоре с самим собой так называет Галлагера, что-то начинает приятно щекотать его изнутри, заставляя смущенно опустить глаза. Он крутился на кровати и чуть не свалился с нее, стараясь найти для себя более-менее комфортное положение. Вдруг Микки почувствовал толчок под зад и посмотрел со своего второго этажа кровати на первый. Толстый, местами лысый дед уставился на Микки и сжал губы. - Блять, ты когда-нибудь перестанешь вертеть собой? Как хуй в жопе, честное слово. Сейчас эту кровать к хуям разнесешь. Милкович закатил глаза и громко вздохнул. - Мне неудобно блять! Хочу и буду вертеться, срал я на твое мнение. Дедок вынул подушку из-под своей головы и произнес: - Сейчас бы въебал тебе по твоему тупорылому еблу, но пиздец как спать хочу. Он перевернулся набок и накрыл голову подушкой. У Микки не было настроения обмениваться с кем-то оскорблениями, поэтому он повернулся, лег на спину и сложил руки на груди. Сердце бешено стучало, и Микки старался медленно выдыхать, стараясь привести себя в норму. «Блять, где носит этого ублюдка? Печень вырву, когда придет, сучара. Напиздел мне, что скоро будет, а сам исчез на полдня. Бляяяяять». Голос надзирателя из угла комнаты заставил Милковича очнуться от собственных размышлений. - Подъем! Собирайтесь, сейчас ужин! Узники лениво выстроились в ряды между кроватями, и полицейский молча их пересчитывал. *** Путь в столовую состоял из сети маленьких коридоров и различных закоулков. Милкович был последним в огромном потоке заключенных, и поэтому не спеша плелся сзади. Проходя по одному из многочисленных коридоров, Милкович взглянул на комнату допроса и тихо вздохнул, не обнаружив там зажженного света. И тут он почувствовал резкую тупую боль под ребрами. Он ошалелыми глазами посмотрел вперед и увидел широко распахнутые серые глаза одного из заключенных. - Это тебе за батю, урод! Микки притронулся к огромной ране и запачкал свою руку кровью. Картинка перед глазами поплыла, но он все еще видел уже пустой коридор перед собой. Внезапно боль усилилась, и брюнет плавно лег на пол, сжимая окровавленную рану. Кровь в висках бешено бежала, оглушая своим шумом Микки. Сквозь полупрозрачную дымку Микки увидел очертания фигуры и пятно рыжих волос. - Микки, - отдаленно прозвучал голос Йена, отбиваясь эхом от черепной коробки Милковича. – Микки… Нет. Боже, кто-нибудь! Помогите! Брюнет перестал слышать какие-либо звуки. Глаза уже ничего не видели, и последним, что Микки рассмотрел, было лицо Йена и его руки, которые крепко сжимали рану. Микки медленно падал в глубокую пропасть, но он все еще чувствовал теплую руку Галлагера на своей груди.