"Друг" по переписке моего брата

Глупо не общаться с человеком, который тебе дорог. И неважно, что случилось. Его в любой момент может не стать. Представляешь? Навсегда. И ничего не вернёшь.

Разгромив пару низких прилавков, тем самым освобождая место, всех жертв злого рока: покупателей, кассиров и персонал магазина - грабители кого усадили, кого уложили на пол. Да, их было много: человек десять, если не больше (сосчитать точно не удавалось, потому что голову поднимать было нельзя и выглядели они одинаково). И это было даже не ограбление: они не громили кассовые аппараты, они не сдергивали с женщин украшения, они даже мешки дорогими продуктами не набивали. Такое ощущение, что они, врываясь в час пик в магазин с автоматами и пистолетами, имели лишь одну цель – заложники и выкуп за них. Ладно, если бы мы сейчас снимались в каком-нибудь американском фильме про супергероев или суперполицейских, но в России такая ситуация была не до смешного абсурдна. Я все еще слабо верил, что все это не инсценировка. Но все мои светлые надежды улетучивались, когда я вспоминал тот хлопок и глухой стук тела об пол (уже не человека, а тела); когда в памяти всплывали свежие воспоминания, сменяющие друг друга: вот парень с химфака беспечно болтает с нами по пути в магазин, а вот он уже лежит с пустым взглядом в никуда. Сколько ему было? Лет двадцать хоть исполнилось? Вот так однажды пойти за выпивкой и умереть... Страшно? Страшно. Бессмысленно? Да. И поведение этих ублюдков (эпитеты сами всплывали у меня в голове, когда людьми этих животных уже язык не поворачивался называть) еще сильнее подчеркивало, что все серьезно, что никакой это не розыгрыш. Их дико бесила нерасторопность своих заложников и они могли, развернув несчастного к себе, со злостью, не рассчитывая силу, наотмашь его ударить так, что шея неестественно выворачивалась в сторону. Или под дых дать, или в живот – куда угодно, лишь бы это было больнее – урок через боль запомнился лучше. По их мнению, конечно. А потом человека, как вещь, бросали в общую кучу, и он не смел и вякнуть. Кто видел это, опускали головы. Никто ни за кого не вступался, никто не бросался защищать женщин, когда выродки распускали руки – так было бы только хуже, потому что влетит и тебе, причем, сильнее, чем тому, за кого ты заступался. Да и как будет чувствовать себя человек, за которого заступились и из-за которого избили другого человека? Все молчали и смотрели в пол. Возле нас туда-сюда кружили то пять, то шесть охранников. Все в черном, в армейских сапогах на толстой подошве, которые медленно, но громко постукивали по кафелю (эта монотонность создавала атмосферу ужастика, единственное отличие – реальность происходящего, а не режиссёрская выдумка) и с каким-нибудь оружием в руках. Люди, вымотанные после утомительного дня в офисе, после недели городского стресса, хотели лишь отдыха, а получили вот это... Да и где простых обывателей учат, как сохранить спокойствие, когда твоя жизнь висит на волоске? Я чувствовал, как у меня поднималась температура, как сердце отчетливее начинало биться в груди (или я его стал внимательнее слушать), как меня охватывал страх и от этого устанавливалась пока частичная анархия в голове... Люди вокруг меня сидели в таком же напряжении, словно ожидая своей участи. Ведь все мы прекрасно знали, что порой случается с заложниками. Поэтому не удивительно, что на десятой минуте, которые проползли, словно час, чьи-то нервы начали сдавать. У одной из девушек (с виду я бы не дал ей больше восемнадцати) зазвонил телефон, и было это так громко в относительной тишине магазина, что все, кто был вокруг, разом обернулись на звук. Кто-то с подозрением, кто-то с облегчением. Она, обезумевшая от счастья, цепляясь за надежду спастись, необычайно быстро выудила свой телефон из сумочки и ответила на звонок; лицо девушки заливали благодарные слезы. Она совсем забыла про жестоких надзирателей вокруг. Она начала что-то мямлить в трубку, и не успела она и двух слов связать, чтобы описать сложившуюся ситуацию, как к ней направилось сразу несколько грозных мужчин. Каждый из нас, кроме девушки, понимал, что сейчас будет... плохо. - Это еще что такое? – прошипев это сквозь зубы (каждое его слово было на славу пропитано яростью и самой настоящей ненавистью ко всему миру разом; вот, что значит не уметь держать себя в руках – сомневаюсь, что Илья ненавидел все вокруг меньше их, но парень, по крайней мере, этого не выставлял напоказ), мужчина хорошенько замахнулся ногой, словно собирался пнуть мяч, и выбил телефон из рук обрадованной девушки. Я зажмурился, чтобы не видеть, как извернуться ее пальцы... Девушка вскрикнула, а потом жалко захныкала. Больше никто не брал трубки, даже если им звонили. А звонили часто, ибо сидели мы долго. Все прекрасно усвоили урок. Интересно, если бы такие методы были в школе или универе, насколько поднялась бы успеваемость? Но время шло дальше и люди стали успокаиваться. Видимо, человек действительно ко всему привыкает. Сумбур начал рассеиваться и в моей голове, что означало прилив бредовых мыслей – я был достаточно перевозбужден сегодняшними событиями. Вот зачем им было это делать? Люди в масках и с оружием врываются в банки, в ювелирные, антикварные магазины, в общем, туда, где они могут добыть хоть сколько-нибудь ценные вещи. Но я никогда не слышал, чтобы их целью становились продуктовые магазины во дворе спальных районов! Да они и не грабили, по сути... Они только наводили страх и почему-то всех держали в ежовых рукавицах. Они хотели выкуп за наши жизни? Десять зеленых миллионов и вертолет до островов с белым песком? За наши жизни? Почему они тогда уж не ворвались в офис? Или сразу в Кремль? Почему именно в этот магазин? У меня не было предположений, ни одного толкового. Илья сидел рядом совершенно бесшумно – я лишь помнил, что его усаживали туда, и мне казалось, что никуда он не передвинулся. Беззвучен, как мышь, как сама концентрация тишины. Для меня всегда было загадкой, как человек его внешности может оставаться незамеченным. Момент сейчас был вроде Прощенного воскресения – пора забыть все обиды и ссоры, все всегда перед смертью это делают, начинают мириться, раскрывать свои тайны... Надышаться, наговориться, отпустить все, что тяготило душу, дожить последние минуты как можно полно. Что-то вроде исповеди. Но ничего такого не хотелось мне. Я предпочитал продолжать играть в молчанку и сейчас, и даже дула винтовок на уровне наших лиц не были тому причиной: а что, если я во всем ему признаюсь, и окажется, что мы выживем? Мало будет назвать такую ситуацию неловкой. Следуя моей логике, слезно просить прощения у Шнелина я не буду и умру гордым засранцем. Да, пусть меня так и запомнят. Хотя, кто вообще узнает про эту историю, если этим безбашенным сорвиголовам вздумается изрешетить нам черепа в дуршлаги для мозгов? Чудненько выходит: унесу увлекательный сказ о "друге" по переписке моего брата с собой по всему миру. Да, наверное, это хорошо, что я успел составить завещание, где три раза подчеркнул строку, в которой просил меня кремировать... Откуда-то из задней двери (а, может, это был офис администрации магазина) вышло трое рослых широкоплечих мужчин, у которых вместо тряпочных масок с прорезями были пластиковые, какие обычно продают в отделах со свечками и поздравительными открытками на день рождения. Все подняли на них измученные взгляды, узнавая в мужчинах руководителей парадом, но нам не дали их разглядеть хорошенько: - А ну, чего уставились? – прикрикнул одни из мужчин, по-моему, все тот же, и сразу несколько орудий было наставлено в нашу сторону, кто-то замахнулся прикладом. Они применили бы силу, я в этом не сомневался, если бы та троица уже не подошли. - Вот какая веселая штука выходит, - голос говорившего был веселым под стать его словам и каким-то... неестественным, как если бы его речь шла через динамик, искажающий голос. – Выкуп мы за вас получим, они убедились, что вы живы, - полиция? Но я не слышал воя сирен, не слышал полицейских, общающихся через рупор с преступниками. Или на самом деле все не так, как в фильмах?.. – Поэтому, как ни прискорбно это говорить, но вы нам больше не нужны. Никто не мог пошевелиться – это такая человеческая особенность: мозг, озадаченный мыслительным процессом, тело уже не контролирует. Я тоже не верил, что все это по-настоящему, что все это происходило именно со мной. Уж лучше бы я был рожден для чего-нибудь скучного, чем для таких приключений. И тут та самая девушка, которой влетело за использование телефона, кинулась вперед, к ногам говорившего мужчины. Вцепившись ему в штанину брюк, она принялась навзрыд умолять его пощадить ее (причем, да, только себя она имела в виду), начала обещать, что сделает все, что угодно... - Все-все? - Да-да! – остервенело закивала она головой, преданнее любой собаки смотря в глаза-прорези мужчины. Я думал, она съехала от страха, но теперь я понимал, что она долбанутая по жизни: мало того, наводить еще больший страх среди основателей кирпичного завода, так еще и так унижаться перед мерзавцем. Ни ума, ни гордости, ни инстинкта самосохранения – природа, казалось, лишила ее абсолютно всего, и я жалел, что в человеческом стаде очень редко позволяют действовать естественному отбору. Все мы следили за этой сценой. - Эй, - окликнул мужчина, ни к кому конкретно не обращаясь. К нему развернулась одна из его шестерок, и главарь заговорил с ним. – Можешь сделать с ней все, что только пожелаешь. – Он без усилий встряхнул ногой и отшвырнул девушку в сторону. – Но жизнь сохрани, да-да. – Добавил он уже другим тоном. Девушка была рада и этому, но я понимал, что сделала она себе только хуже – теперь она будет умирать долгой и мучительной смертью. – Мальчики, закончите тут все... На ваше усмотрение. Если бы я видел его лицо, на нем бы непременно была сама гадкая из всех улыбок, которые могут только существовать. Он взял и отдал нас на растерзание этим помешанным людям без каких-либо моральных убеждений, без сострадания, без жалости и тормозов! И он прекрасно это знал. Организатор столь странного нападения был слишком жесток и бессердечен, чтобы убить нас простыми выстрелами в голову... Кажется, их изначальной целью был вовсе не выкуп за заложников, как я сначала предположил – они хотели устроить бойню. Теперь мне все стало ясно. И все началось. Они вздергивали людей на ноги и тащили их в сторону дальних стеллажей, правда, все это было под сопровождение громких криков и сопротивления – люди больше не плакали и не преклонялись, чтобы им оставили жизнь, теперь они за нее боролись всеми силами. Однако, пару ударов усмиряли даже самых буйных, и они начинали снова хныкать и умолять прекратить все. Они обещали золотые горы за свои жизни, чуть ли не отдавали себя в вечное рабство, но это только забавляло гадкую натуру убийц, подогревая в них желание продолжать. Из-за некоторых полок уже слышались вопли и стоны, и я поморщился – фантазия прекрасно вылепливала происходящую там картину из кусочков фильмов ужасов, которые мы так любили смотреть по вечерам... Раздавались выстрелы, что-то падало с полок. На меня легла тень моего мучителя, который, наклонившись, с силой сжал мое плечо – синяк точно расцветет (хотя, к тому моменту меня уже это волновать не будет). Ему не пришлось прикладывать много усилий, чтобы поднять мое тело. Меня уже куда-то тащили за шиворот, когда тот самый мужчина в маске, который до этого, как мне казалось, довольно наблюдал за всем процессом, негромко позвал кого-то. Мы остановились. - Оставь это милое личико мне, - пристально меня рассматривая, сказал он, и ух, как мне это не понравилось! Тот, кто меня держал, лишь пожал плечами и толкнул меня в руки своего босса. Нахмурившись, я смотрел в пол. К чему был весь этот цирк? Впервые за все время я почувствовал себя неловко. - Какой презрительный взгляд может скорчить эта забавная мордашка, - с восхищенным удивлением проговорил он, за подбородок поднимая мою голову вверх и заставляя смотреть на него. Левая рука лежала у меня на плече и буквально вдавливала меня в пол. Безмятежный взгляд карих глаз мужчины никак не вязался с его действиями. Ненавижу этот цвет. – Ты изначально на все смотрел так, как будто бросал нам вызов, даже сейчас у тебя нет страха в глазах, - потому что он был в душе, однако бравада меня спасала. – Знаешь, а мне это по душе. - А что делать с остальными? – спросил все тот же громила, который пытался утащить меня. На десять человек бандитов не хватило. - Подождать, пока и их заберут? Человек, что держал меня, лишь на мгновение бросил скучающий взгляд в сторону заложников, но тут же вернулся ко мне и с какой-то нежностью в голосе ответил: - Убить всех. Просто убить. Всех? Я резко дернул головой, вырываясь из захвата мужчины, и, присев, чтобы стряхнуть руку, вывернулся из его рук. Не знаю, откуда у меня взялась такая сила и прыткость, откуда в моем теле вообще могло все это быть, но я даже успел пройти несколько шагов в сторону мужчины в черном, который, развернувшись, уже целился. Во мне поднималась злоба, которую я закапывал под равнодушием все эти годы, и в тот момент я чувствовал, что она меня толкнет на любое преступление. Я был готов на все. - И далеко собрался? – с незлой усмешкой спросил мужчина, и его руки мягко, но сильно обвили меня сзади. - Отпусти. – Впервые я подал голос, но так тихо, чтобы услышал меня только он. - Какие мы грозные, - он разговаривал со мной, как с маленьким ребенком. – Это похвально, я бы даже сказал, что благородно... Но бесполезно. Мне было уже плевать на жизни чужих мне людей на полу, как мне было плевать на людей всегда, но одну смерть я допустить не мог, что бы этот напыщенный гордец обо мне не думал. Илья смотрел мне прямо глаза и издевательски улыбался, как будто мое положение было в сто раз хуже его. Шнелин словно видел меня насквозь и с иронией смеялся над моими мыслями. Глушитель на пистолете чуть заглушал выстрелы, но а мои мысли делали их вовсе незаметными. Даже не мысли, а моя вновь проснувшаяся паника. Мне хотелось брыкаться и кусаться, чтобы высвободиться, но мужчина был прав – все это было бессмысленно и я в своих напрасных попытках лишь смотрелся бы смешно. - Не убивайте его, - прошептал я, не отрывая взгляда от зеленых глаз парня, который, прочитав по губам мои слова, закатил глаза. Мне плевать, что он обо всем этом думал, совершенно все равно. Как это обычно у Лисицев бывает: сам я мог делать с этим человеком, что только вздумаю, хоть живьем закопаю или до смерти замучаю, а вот чужим и приближаться не разрешу. - Кого? – удивился мужчина, но я ему не поверил – он прекрасно знал, о ком я говорил. – Вон того брюнета, что сейчас нас на месте испепелит? – говорил он медленно и ровно, будто времени у нас было навалом, однако человек с пистолетом двигался по ряду быстро и стабильно. Я предпочитал не смотреть в ту сторону, но боковым зрением все же видел прострелянные тела и растекающуюся по полу кровь. Они плакали и подползали на коленях к убийце, просили смиловаться, кто-то даже убежать и спрятаться попытался... У всех была одна участь. А я, казалось, на все это смотрел через толстое мутное стекло, и не покидало ощущение, что выстрелы и голоса были где-то далеко-далеко, насколько приглушенно я их слышал; мир сузился вокруг трех человек: Ильи, меня и мужчины, который все также прижимал меня к себе. - Да. – Без тени неуверенности ответил я. - И сделаешь все, что я попрошу? – говорил он по-прежнему тихо, наверное, чтобы никто не услышал наш разговор, хотя двое, что вышли вместе с ним, все еще стояли позади. - Да. – Не собирался я менять своего настроя, пусть в голове то и дело всплывали воспоминания о схожей ситуации и дальнейшей судьбе той девушкой. Пусть она и была дурой, без которой мир стал капельку лучше, но это не значило, что я хотел себе такую же смерть. Я не мог позволить себе сделать другой выбор. - Эй, - вновь без имени обратился мужчина к подчиненному, и тот, прекратив экзекуцию, развернулся к нам. Я мало теплых чувств питал к большинству людей (на пальцах можно пересчитать тех, кто был мне симпатичен), но то, что они сегодня сделали, было отвратительно. – Пропусти-ка того парня. Человек в маске повернулся к оставшимся живым, но, осмотрев всех, озадаченно развернулся обратно: - Какого? – У Ильи явно был талант маскировки, потому что никто, кроме него, под определение "парня" больше не подходил. Или, погодите, властитель огнестрельного оружия просто был тупой, как сухая дубовая доска? - Да вон того, с темными волосами. Мужчина еще раз обернулся и, кивнув, ответил: - Да без проблем. И он с невозмутимым, даже скучающим лицом продолжил свою работу. Как можно было быть глухим к мольбам и плачу людей, как можно быть настолько бессердечным? На самом деле, все это было ужасно и видеть, и слышать, и осознавать. Я зажмурился от неприятного ощущения – совесть начинала просыпаться, напоминая, как не менее ужасно я выгородил лишь Илью. Но это был максимум, на который я был способен в своем положении. Прогремел последний выстрел, из-за стеллажей начали стягиваться другие нападавшие, оставляя кровавые следы на светлом кафеле; все взоры были обращены к нашей троице. В магазине не осталось ни одной живой души, кроме меня и Ильи. До сих пор мозг отказывался верить... - Говоришь, все сделаешь? – шептал он мне прямо на ухо, но я не придавал значения его намекам – я действительно был готов на все. - Все. – Заверил я его еще раз. Выражение лица Шнелина сменилось с глумливого на подозрительное: брови были сдвинуты, уголки губ – опущены, а взгляд недоверчивых глаз перемещался с меня на преступника в детской маске. Похоже, такой расклад ему разонравился окончательно. - Тогда ты мне не откажешь в минете? Меня не сразил конфуз при этой просьбе, она меня даже не удивила; я не собирался отказываться от своих слов. Да и как бы это звучало? "Ой, простите, я передумал – застрелите его лучше"? Так что ли? Меня даже не смущал тот факт, что делать я его буду впервые в жизни, незнакомому человеку, которого впору было бы ненавидеть, и у всех на виду. Да и о каком стыде вообще могла идти речь? Моему опьяневшему от страха и безнадеги мозгу уже было все равно. - Нет, - я даже смог равнодушно пожать плечами. - Какой хороший мальчик, - не сумев сдержать ликования, чуть повысил голос мужчина и освободил меня из своих "объятий". Одному стоять, словно бельмо на глазу, почему-то сразу же стало неприятно, даже захотелось провалиться сквозь землю, но мужчина в маске обошел меня и, встав справа, где было меньше народа, развернул меня к себе. Его рука легла мне на плечо, и я не стал сопротивляться ее тяжести, опускаясь на колени. – В твоих же интересах, чтобы мне понравилось. Я принялся расстегивать ширинку его брюк. Пальцев я не чувствовал, как, впрочем, и всего своего тела – будто я лишь наблюдал изнутри, как им, телом, кто-то руководит. Выходит, мозг, как орган, намного умнее своего владельца: мой думательный аппарат специально отключился, чтобы я, вероятно, не тронулся рассудком. Удобная функция и если бы не она, я бы давно уже пускал слюни в смирительной рубашке. Член у мужчины был пропорционален его габаритам, и вряд ли слово "огромный" самое экспрессивное в этом случае. Мне не хватало воображения, чтобы представить, как я запихну в рот это, но я поспешил себе напомнить, что мне было все равно. Когда знаешь, что тебя потом всю жизнь не буду мучить воспоминания, вдруг приходит осознание, что сделать абсолютно все легко. Уголки губ болезненно натянулись. Прохладная рука коснулась моего лба и, откинув пряди волос назад, переместилась мне на затылок. Он прижимал мою голову ближе к себе, настойчиво толкаясь в глотку, и мне в свою очередь хотелось блевануть прямо "с набитым ртом" (я прекрасно осознавал, что умру после этого). И это еще при том, что мужчина входил только наполовину. "В твоих же интересах, чтобы мне понравилось," – эти слова не переставали крутиться у меня в мыслях, и я делал все то, что бы понравилось мне. Мы были боком к Илье, и позу эту мой мучитель выбрал неспроста, чтобы парень все видел. Меня мало волновали остальные зрители – все представление было для одного только Шнелина. Я даже вообразить не мог, что он сейчас испытывал. Отвращение ко мне, что я в буквальном смысле так низко опустился, вину, что я опустился ради него, злорадство, что мне воздалось за мой обман?.. Что? Боковым зрением я мог видеть лишь его расплывчатый силуэт, но никак не выражение лица. Сперма у этого педофила была горькая и противная (курить и пить надо меньше), от чего у меня вновь начались рвотные позывы, но мужчина, вытащив член из моего рта, тут же захлопнул челюсть, не давая сплюнуть. - Глотай, - мягко проговорил он. Рука была сильная, а я не мог терпеть этого вкуса и ощущения чего-то склизкого и теплого слишком долго, поэтому ничего другого мне и не оставалось. Отвратительно. Я так и чувствовал, что меня сегодня все-таки стошнит. Я осел на пятки, смотря на свои руки, покоящаяся на коленях. Волосы закрывали лицо со всех сторон, что хоть малость создавало ощущение уединенности. Я закрыл глаза – совершенно подавленное состояние, резко накатившееся на меня, уже начинало поедать изнутри. Мне нужно было время, чтобы обдумать все, чтобы справиться со всем; мне снова требовался трехдневный анабиоз. - В дальнем конце магазина есть подсобное помещение, - начал мужчина, застегивая молнию. – Там их и заприте. - Босс, почему мы оставляем их в живых? – удивился кто-то из недавно пришедших. Главный извращенец среди убийц развернулся к говорившему, как мне показалось, с жалостью посмотрел на него и хотел уже что-то ответить, когда заговорил один из его сопровождающих: - Нам же нужен кто-то, кого мы убьем публично, - ужасно довольно и с предвкушением говорил мужчина через такой же динамик. Ему не терпелось пролить еще и нашу кровь. Что ж, свою пулю в лоб мы все равно получим, пусть я чуть и оттянул этот момент. – Да и вдруг с нами в последний момент не захотят сотрудничать? Их смерти станут хорошим уроком для полиции, как поступать не стоит. - А это тогда какой урок? – вступил в разговор Илья, обводя взглядом трупы вокруг него. Его голос был грубым и сиплым и даже в этой ситуации, когда парень уж точно не был хозяином положения, звучал властно. Чужая кровь уже растеклась настолько, что пачкала штанины джинс Шнелина. - А это и не урок, - отвечал тем же тоном мужчина. Теперь в его интонации не улавливалась прежняя шутливость. – Это развлечение. - Вот мрази, - с полным омерзением сказал Илья сквозь зубы, и я искоса посмотрел на парня, хоть и видно мне из-за волос было не много. Вряд ли такая правда понравится нашим преступникам. Я заметил смазанное движение в сторону Шнелина, как будто кто-то хотел проучить его за дерзость, но вот уже парень с легкостью удерживал приклад или дубинку (мне было плохо видно) на расстоянии от себя. Выхватив оружие из рук нападавшего, Илья откинул его в самый дальний угол и встал. Затевать драку он не будет – расклад сил не тот, да и напрасным героизмом парень не страдал – но и терпеть такое пренебрежительное отношение к себе не станет. - Отведите их в подсобку, - еще раз холодно приказал мужчина, которому я недавно отсасывал, и уничтожающе оглянул своих подчиненных. – Живо. Это произвело небывалый эффект, как будто он на них рявкнул, хотя и говорил крайне спокойно, просто строго. Меня тут же поставили на ноги и бесцеремонно начали толкать в сторону чулана, когда как Илью просто окружили с трех сторон и повели за мной следом. Я бы тоже не рисковал прикасаться к парню. Дверь с тяжелым большим засовом скрипнула, открываясь внутрь. Комнатка была три на три, сомневаюсь, что больше, и заставлена всяким хламом вроде ведер, швабр, лестниц, стендов, плакатов и украшений, которые уже были не нужны магазину. Туда меня и толкнули, и я чуть себе все не переломал, летя по трем ступенькам. Только Шнелин сделал шаг внутрь, ему также придали ускорения, однако, попробуй сдвинуть эту гору... Он намного мягче моего приземлился. Дверь захлопнулась, оставляя нас в кромешной темноте – тут даже самого маленького окошка не было. Еще когда хоть немного света падало внутрь, я заприметил голую стену, от которой оставалось лишь ведра отставить, чтобы сесть и облокотиться. По памяти, с излишне выпученными глазами (в таком густом мраке сколько ни старайся, а все равно ничего не увидишь) я направился к этой стене, вытягивая руки перед собой – еще не хватало куда-нибудь сегодня врезаться. Металлические ведра попадали все разом, как домино, и очень громко, заставляя меня зажмуриться в ожидании возмездия. Только когда снова воцарилась тишина, я расслабился (никто не собирался ругать меня за шумливость) и начал отодвигать посудины в сторону. Я нащупал стену, самую обычную, холодную бетонную стену, и, оперевшись на нее, сполз на пол. Спокойствие и одиночество... Пусть и ненадолго, но теперь все было так, как надо. Я практически был счастлив. - И что теперь? – раздался голос прямо возле моего уха, отчего меня как будто током шибануло – слишком неожиданно и слишком близко. Я совсем забыл, что Илья был заперт вместе со мной. - Когда ты только успел? – лишь выдавил я, переводя дыхание. Грудную клетку все еще сдавливало от перепуга. - Пока ты ведрами гремел. - Мог бы и не подкрадываться и не пугать меня. – Недовольно хмыкнул я, разговаривая с Ильей так просто, будто между нами не было того бойкота, который объявил, к слову сказать, сам Шнелин. Теперь я с ним разговаривал резко, чувствуя свое превосходство в нашем общении – я, как-никак, спас ему жизнь и имел право на доминирование. Правда, я так и чувствовал, что скоро парень вновь перетянет на себя одеяло – не был я настолько силен духом, как он. - Предлагаешь мне комментировать каждое свое действие? – язвительности в его голосе было столько, что не хватило бы всех тех ведер, чтобы вычерпнуть ее из парня. Еще я слышал явное раздражение. - Было бы неплохо, - ничуть не сдавая, отвечал я. Как он со мной, так и я – с ним. - Еще чего, - с каким-то неверием, что я мог так думать, прыснул Илья. - Это вопрос человечности: нормальный человек, прежде чем пугать, сто раз подумает, как его объект отреагирует на это. – Пошел я в наступление. Во мне редко просыпалась птица-говорун, но сейчас был для этого как раз подходящий момент. – Слабые нервишки – дергающийся глаз, сердце – летальный исход. - Тебя слишком тяжело пронять, поэтому я не боюсь радикальных методов. – Мне показалось, что Шнелин даже плечами пожал, насколько ему это было безразлично. – Да и кто мне вообще говорит о человечности? - Ты это о чем? За молоком можно следить сколько угодно долго, а оно, зараза, будет не менее пристально следить за тобой, отсиживаясь в засаде. Но только ты отвлечешься, хоть на краткое мгновение, эта сволочь начинает бурлить, пузыриться и выливаться через край. Так было и с моей злобой – она моментально снесла мне крышу при словах Шнелина. Если бы я был беспристрастным эгоистом, вряд ли этот неблагодарный парень сидел здесь! Его заявление выбило почву из-под моих ног, и я в ожидании ответа пристально вглядывался в темноту, где предположительно сидел Илья. - Ничего не хочешь мне рассказать? – кажется, до меня понемногу начал доходить смысл его слов, только гнев это никак не притупляло. Видимо, меня сегодня изрядно расшевелили, раз я мог испытывать такие сильные, всепоглощающие эмоции – редко, очень редко срывалась печать многолетнего спокойствия и пофигизма. Без нее я был больше похож на истеричку, чем на адекватного человека: я начинал воспринимать все крайне остро и сразу на свой счет, поэтому также остро реагировал на это. – Кажется, пришло время для истории про Никиту. - А какая уже разница? – я вовсе не собирался успокаиваться, каким бы спокойным, в противовес мне, сейчас не был голос Ильи. Сложно прийти в норму, когда в тебе уже разожгли костер до неба; я не собирался тушить свой запал. Я хотел рвать и метать, злиться и крушить все вокруг, хотел громко и разъяренно на все и всех кричать... Нужен был выход моей злой энергии. – Ты же все равно останешься при своем мнении или вовсе мне не поверишь и не простишь меня. Интересно, Илья испытывает то же самое, когда выходит из себя? - И все же? – не унимался парень, и это выводило меня еще больше. Меня совсем с катушек сорвало от эмоционального перенапряжения. - Иди ты, - лишь отмахнулся я, не зная, что в первую очередь высказать Илье – было слишком много мыслей. - Какой ты стал грубый – тебе бы успокоиться, - как бы невзначай заметил Шнелин. – Где злобин словил? – и он рассмеялся, думая, наверно, что моя злоба бутафорна и напыщенна, он не воспринимал меня всерьез, но мне так и хотелось сделать так, чтобы он пожалел, что заговорил со мной таким тоном. И я, ориентируясь лишь на голос и дыхание парня, ударил его в плечо, прикладывая чуть ли не всю свою силу. И самое главное, я не промахнулся в темноте! Одно только "но" было: кажется, я сделал больнее себе, чем ему, потому что парень уже надсмехался над моей попыткой, а я тряс кисть, пытаясь унять боль. - Паршивые потуги, - уже не сдерживая смеха, дразнился Шнелин. Сам не свой как-то... Видимо, на него тоже изрядно повлияли сегодняшние происшествия. – И это все, что ты можешь? Я пыжился, угрожающе сопя и заставляя мозг работать. Физически Илье я ничего не мог сделать, но вот сказать что-нибудь колкое я мог... Только не сейчас, походу, а лютость все рвалась из меня – я просто не знал, к чему еще руки приложить. Рука парня сжала мое плечо и, прежде чем я успел сбросить ее, повалила на спину. Головой я теперь, судя по ощущениям, лежал на коленях парня, а сильные ладони Шнелин не давали мне встать. - Да отпусти ты! – как-то беспомощно приказал я после нескольких неудачных заходов встать – его руки, сколько бы я не пытался их от себя отодрать, явно были сильнее моего пресса. Я пытался даже выползти, но и это не увенчалось успехом. – Мне неудобно! – и к этому Илья ровно дышал. Если бы я видел парня, то на его лице была бы одна из его гаденьких победоносных улыбок. - Просто смирись и лежи ровно. Ну еще бы я после этих слов угомонился! Я пуще прежнего начал брыкаться (хотя какая-то часть меня понимала, что все мои старания напрасны), но и Шнелин не собирался мне уступать, держа меня, но не пытаясь усмирить. Создавалось впечатлении, что его забавляли мои попытки... Но наше противостояние продолжалось недолго – то ли у меня больше не оставалось сил, то ли мозг почуял безысходность, то ли мне просто стало скучно пытаться совершить невозможное. - Какой молодец, - довольно хмыкнул парень, когда я устроился на его колене поудобнее. Но своего обиженного настроя я не терял и не собирался сдаваться, поэтому, когда Илья, немного расслабился, я тут же дернулся сесть. Не тут-то было! Шнелин одним рывком вернул меня на место и больше не убирал руку с моей груди. Кажется, он чересчур рьяно хотел удержать меня в лежачем положении. – И куда это мы собрались? В другой конец комнаты от меня сбежать? - Я тебя не понимаю, - начал я осторожно, чтобы не выдать своего запыханного дыхания. – Еще сегодня днем ты меня как будто и знать не желал, а теперь такая настойчивость. Кому из нас еще объясняться нужно! - Мне просто очень хочется услышать одну историю, вот и вся причина. - И ты меня тогда отпустишь? - Обещаю, - серьезно заявил Илья. Но даже так я молчал. И дело было даже не в том, что я не верил данному Шнелиным слову (а верил я, если честно, с натяжкой), просто я не знал, с чего начать – как-то не готовился я никому эту историю рассказывать. Тем более, рассказывать тому, кто в моей игре являлся всего лишь инструментом. Инструментом! Хах, с чего все начиналось-то? Тогда Илья был лишь вспыльчивым и язвительным собеседником из интернета, которого другом-то нельзя было назвать, а сегодня я делал минет незнакомому извращенцу, чтобы спасти парню жизнь. Интересно порой закручивает судьба. - Началось все, по-моему, осенью, - заговорил я отрешенно, полностью погрузившись в малоприятные воспоминания. – Я не в том месте и не в то время раскрыл рот, чем привлек к себе внимание. Среди тех, кого я привлек, был Никита Гресев, который стал проблемой номер один для меня. - Тот самый выскочка, который умер, упав с лестницы? - Он самый, - вздохнул я, вспоминая, насколько ужасным был Гресев. И как я только умудрялся его более или менее терпеть? – Он решил, что может делать со мной, что вздумается, и доставал жутко. Ты не представляешь, насколько я его ненавидел, я был готов сделать все, чтобы от него отвязаться. - Даже столкнуть с лестницы? - Боюсь, этот инцидент – просто подарок судьбы. Никита шмякнулся прямо мне под ноги. Но познакомился я с тобой до этого. - Удивительно, что среди стольких пользователей ты выловил именно меня. После такого в судьбу начнешься верить. - Никакого совпадения не было. – Усмехнулся я наивности Шнелина, и парень напрягся. – Я сначала зашел на профиль брата, которому ты писал, как я догадываюсь, от чужого имени, а уж оттуда переманил тебя на аккаунт Никиты. - И что ты намеревался сделать этим? - Я ненавидел Гресева. Нет-нет, это не было простым раздражением, - вступил я в дискуссию с самим собой, - это была именно ненависть, я хотел мстить ему. Поэтому от его имени завел страничку на гейском портале знакомств, чтобы познакомиться с каким-нибудь вспыльчивым и ревнивым геем и влюбить его в "себя". – Вспоминая все свое отвращение к Никите, я опять начинал заводиться. – А потом свести их: Никите это знакомство не понравилось бы, но вот влюбленный по уши парень от него уже не отстал бы. Сколько бы проблем это принесло Гресеву! Я еще планировал подсуетиться и подстроить все так, чтобы эту мразь вышвырнули из универа... Тогда мне это казалось такой простой авантюрой! Правда, ты был неподходящей кандидатурой на влюбчивого и настойчивого гея, но искать кого-то другого мне уже не хотелось – мне быстрее хотелось привести свой план в действие. - Но Никита умирает. - И у меня на шее остаешься ты. - И вместо того, чтобы бросить со мной переписку, ты начинаешь увиливать. - А что я мог сделать? Я пытался себя заставить забыть о тебе – это не составило бы труда, просто взял бы и удалился отовсюду, – но меня каждый раз возвращали наши разговоры. Я не мог бросить именно это, для меня они были настолько же важны, как и наши разглагольствования под деревом, но и встречаться с тобой у меня не было желания. - И в чем тут была проблема?.. - Да не знаю я! – не сдержал я злости. И злился я на себя прошлого и свои тогдашние заморочки. Чем больше я узнавал Илью, тем яснее понимал, что Шнелину было бы все равно, что Никита и Витя – одно лицо, но говорить это парню было уже поздно, когда между нами реальными все наладилось. – Потом ты начал нормально общаться со мной, и я уже забыл про Никиту, от него я тебе больше не писал. – Илья бы нисколько на меня не обижался, если бы я сам рассказал про Никиту, но именно мое молчание его добило, он не мог просто так оставить тот факт, что я сомневался в нем и его реакции... Да и как он себя чувствовал? Преданным, что даже я против него. Как и с инцидентом с изнасилованием и Лисицами, все испортило мое отношение. Сейчас все эти проблемы казались такими ничтожными. - Хорошо, что сегодня виноват не ты. - А тебя и никто и не просил гордо сбегать из моего дома, не давая мне даже шанса объясниться. - Однако ты большой лгун! – решил меня отчитать Илья, но я уже был спокоен – я чувствовал, что прощен, прощен за все: и за то, что я хотел использовать парня, и за то, что так долго его мучил своими обманами, и за то, что молчал. – И что это вообще за фокус такой был с минетом? И нужно было ему заводить этот разговор? Будто и поговорить больше не о чем, как оставшиеся часы ворочить самые неприятные моменты мои жизни! - Если я сейчас скажу, что не смог бы принять твою смерть, ты мне, конечно, не поверишь, - монотонно отвечал я. – Так что считай, что все это представление было из-за чистого любопытства. - Что, сердце сжалось, когда меня чуть не грохнули? – горько, но в то же время с сарказмом, усмехнулся Илья. Судя по всему, ему тоже был далеко не приятен этот разговор, но он всеми силами пытался уйти от истории с Никитой. Я так думал. - Ага, не мог упустить момент, ведь когда еще представится возможность вкусить вкус спермы грабителя-убийцы! – спокойно хмыкнул я. - Ты же не любишь людей, спокойно смотрел на то, как их по очереди убивали, а как дело дошло до меня, так и заметался, - будто не слушая меня, продолжал Шнелин. Казалось, он специально вытягивал из меня слова. – Еще и при том, что в тот момент мы были, скажем, не в самых дружеских отношениях. - Ты просто не понимаешь мою систему оценивая, но я тебя прощаю. – Решил я все-таки растолковать свои действия. – Пойми, Макса я люблю за то, что он со всеми своими заморочками никогда не забывает обо мне. Денис стал для меня братом, он смог подарить мне ту любовь, которой сам был лишен. Отец... хоть я его и редко вижу, но всегда знаю, что он меня оберегает, как далеко не находился бы. Эти люди никогда меня не бросят и не предадут, я в них полностью уверен, а, значит, люблю. И себя я тоже люблю. – Без себялюбия продолжал я, смотря в пустоту. Я уже разговаривал сам с собой, а не изливал душу Илье. – Знаешь, меня в пять лет, когда в автоаварии умерли мои родители, полгода держали в психушке, а потом я прождал в детдоме, пока хоть какая-нибудь родственная душа меня заберет, я никому не был нужен... Даже сейчас мне страшно, когда я вспоминаю то время. – Парень слушал молча, как он это, привыкнув к моим длинным монологам, делал всегда. – И, как видишь, я все еще живой, не ною, внимания к своему тяжелому детству не привлекаю, и не рассказываю свою историю каждому встречному, чтобы меня пожалели. А ты ее услышал лишь в контексте моего словарного поноса. Чувствуешь, как люди, которых я люблю, отличаются от простых окружающих? Понимаешь теперь, почему мне других людей не жалко? И тебя я тоже люблю, правда, я еще не совсем понял, почему... - Понял, конечно, но скажу не сейчас. – Поэтому, я не хочу, чтобы ты умер раньше, чем я разберусь во всем этом... Все произошло так быстро, что я даже не понял, как оказался на полу. Я чувствовал холодный пол под собой и теплое тело, прижимающееся ко мне сверху и вдавливающее в бетон. Теплые губы вжимались в мои, и я не стал препятствовать не менее горячему языку. Я и до этого не мог сказать, сколько мы просидели взаперти из-за кромешной темноты, но теперь, когда я полностью увлекся поцелуем, мои внутренние часы сбились окончательно. Я не думал, что с нами произошло и что произойдет, я достиг того состояния, когда голова всецело освобождалась от мыслей, тело – от напряжения, и единственное, что оставалось, были ощущения. Похожей эйфории я достигал во время великой депрессии, но не приходилось спорить, что сейчас присутствовало и главенствовало и наслаждение. Целовались мы долго и, как это говорится, во всех позах, пока у меня не затекла шея и я не перестал чувствовать собственный язык. Теперь и мне, вечному мерзляке, было жарко. Илья так ничего и не сказал в ответ на мою речь, да и черти с ним... Я опять лежал с закрытыми глазами у него на коленях, и рука парня нежно и, казалось, без прямого ведома хозяина гладила мои волосы. И почему мы, люди, начинаем ценить счастье только в самый последний момент или когда вовсе его лишимся? Глупо ведь, но мы это понимаем слишком поздно, чтобы что-то изменить. - Как скоро? – заговорил Илья первым, и я, как бы лениво мне не было, ответил: - Из той же серии, что и "как долго". - Может, они о нас забыли? - Надейся, - усмехнулся я глупости предположения парня, а у самого тут же испоганилось настроение. Еще хуже, чем было, казалось, уже и не будет... Я скоро буду профи по ошибкам. - А что еще остается делать... Мы разом смолкли – послышался скрежет ржавого металла. Я сел и начал всматриваться в проем; сколько ни думай, ты все равно к этому готовым не будешь. Дверь со скрипом открылась и на пороге показался один из варваров. Он был без маски, но лицо его все равно невозможно было рассмотреть – прямо из-за спины бил свет, от которого наши глаза успели отвыкнуть. Хорошо, что хоть не ослепли. - Мы тут подумали, - заговорил он неживым голосом, как будто и у него вместо связок было нечто механическое, но это не был тот подонок, что заставил меня делать ему минет, или тот, с кем говорил Илья. – План изменился и никакие заложники нам больше не нужны, даже ты, миленькое личико. А так жаль... Но он тут же прекратил ломать трагедию и достал откуда-то из-за пояса пистолет, чье дуло тут же направил в нашу сторону. Я предполагал такой поворот событий – меня редко удивляют очевидные вещи. Тем более, после всего того, что я сегодня увидел, наша смерть выглядела по-своему закономерной. И откуда такое равнодушие? Ведь, наверняка, есть люди, которых моя ранняя смерть заденет, которым будет сложно ее перенести. Максим, Денис, отец... они это горе не поделят, оно будет слишком большое. Мне не столько за свою жизнь было страшно, сколько за семью и за то, как она перенесет все это. Мне нет даже семнадцати! Смешно и ужасно это осознавать. Зато умираю не девственником. Хотя, чего волноваться, когда все уже предрешено – секунда, две и я буду очередным трупом на первой полосе завтрашних газет. Не буду же я ползать на коленях, выпрашивая пощады. Это лишь доставит удовольствие бессердечному мерзавцу, но никак не вызовет сочувствия. Я, не поворачивая головы, посмотрел на Илью. На его лице играла какая-то странная и совершенно неуместная улыбка. Интересно, о чем таком веселом он думает в этот момент? Улыбка на лице Шнелина – такое редкое зрелище, что она буквально завораживала. Так хотелось у него спросить... Выстрел. Первой целью оказался Илья, который, зашипев от боли, закинул голову назад и глухо врезался в бетонную стену. Громко и душевно выругавшись, он прижал руку к боку, где прошла пуля. Сквозь пальцы сочилась кровь. Промазал или специально мучает? Повторный, коррекционный, выстрел. Я уже не хотел смотреть в сторону парня, потому что знал, что во второй раз промаха не будет. Я не мог себя заставить смотреть. Разум снова затмила ярость (я не знал, где был ее источник и почему он такой мощный), но теперь больших масштабов, и в ее порыве я мог бы даже убить, я даже начал вставать для этого... Раздался третий выстрел, и жгучая боль пронзила плечо и, яркой острой вспышкой осветив рассудок, начала растекаться по всему телу. Я не сразу услышал свой голос, но мой вопль был не менее ужасным, чем мои ощущения... Я почувствовал, как что-то теплое начинает стекать по моей коже. Он промахнулся, падла, промахнулся! Послышался щелчок – убийца перезарядил пистолет. Пусть он уже покончит с этим и как можно быстрее. Выстрел. Единственное, о чем я успел подумать, было: "Это..." Конец