Всё-таки любим?..

      Фьора сидела за массивным дубовым столом на кухне замка Селонже. Её тонкие пальцы, дрожащие от усталости и холода, рвали мякоть жареного окуня. Она ела жадно, почти не жуя, запивая каждый кусок бургундским вином. Три дня бегства по осенним лесам, три дня скудной пищи — лишь лесные коренья да горсть ягод — выжгли из неё все силы. Теперь же, ощущая тяжесть еды в пустом желудке, она почти не чувствовала колющей боли в боку. Молодость брала своё, требуя возмещения утраченного. Мокрое от ливня и грубое шерстяное платье липло к телу, покрытому мурашками. Каждый шорох за дверью заставлял сердце биться чаще. «Сон ли это?», — мелькала мысль сквозь туман усталости. — «Добралась ли я действительно до его порога?». Два года. Два долгих года с тех пор, как их развод всколыхнул весь двор Людовика Одиннадцатого. Ссора, причина которой стерлась из памяти, как набег воды на песок, превратила их из супругов в врагов. Дети — Лоренца-Мария и Филипп-младший — выбрали отца. Фьора, сжимая кулаки под столом, дала согласие, глотая ком горечи: они были ближе к нему, к этому суровому и гордому дворянину, чем к ней. Филиппа не было в замке. «Граф в отъезде», — сухо доложил интендант Роже Брайе. Фьора не ждала ласковой встречи. Но надежда, слабая и упрямая, теплилась в глубине души, как последний уголек в остывающем камине. Закончив ужин, Фьора поднялась, ощущая тяжесть в ногах. Она подошла к узкому, зарешёченному окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За ним, в кромешной тьме, лил дождь, стекая по стенам ручьями. Мысли кружились, как опавшие листья в вихре: *Он вернется. Рано или поздно. Встретимся. Какими? * Как вести себя с мужчиной, с которым она обвенчалась в январскую стужу 1475 года и которого проклинала два года назад? Надежда на приют боролась с шепотом страха: «Он не захочет видеть тебя. Вышвырнет вон». Отойдя от окна, Фьора приникла к камину, протянув к огню окоченевшие руки. Живительное тепло проникало в кости, разгоняя ледяной озноб. Платье начало понемногу сохнуть. Она распустила черные волосы из спутанной косы и стала сушить их у жарких языков пламени. Тени плясали на стенах, напоминая о тенях преследователей. Два часа спустя волосы и платье лишь чуть утратили влажность. Озноб отступил. — Наконец-то… — прошептала она, наливая еще вина. — Никто не гонится. Не надо бежать. Она сидела, глядя на тёмно-рубиновую жидкость в бокале, как в гадальном кристалле. Желая прогнать тягостные думы, Фьора взяла тяжёлый серебряный подсвечник и вышла в темные коридоры замка. Тишина была звенящей, нарушаемой лишь потрескиванием факелов в стенных кольцах. Она брела мимо знакомых гобеленов и мраморных изваяний в духе античных мастеров. Воспоминания накатывали волной: здесь протекли четыре года безмятежности — смех детей, его прикосновения, планы о третьем ребенке и путешествии в загадочную Ирландию. Все разрушила гордыня. Глупость. Пеплом рассыпались мосты. *"Как много бы я отдала, чтобы стереть эти два года!», — думала она, глядя на призрак былого счастья в пустынных залах. Но сожаления — удел слабых. Рука сама потянулась к знакомой голубой двери с массивной золочёной ручкой. Спальня. Здесь они делили ложе, страсть и нежность, здесь мог бы родиться их возможный третий ребёнок. Сердце сжалось от боли, слёзы застилали взгляд. «Мы могли быть счастливы…» — с горечью подумала Фьора, смахивая предательскую влагу. Поставив подсвечник на дубовую тумбу у кровати, она присела на край, провела рукой по голубому покрывалу. Ткань хранила слабый, но узнаваемый запах — кожи, конского пота и его духов, сандала и амбры. Она рухнула на мягкую перину, закутавшись в покрывало с головой. Чёрные волосы раскинулись по подушке. Серые глаза закрылись. На губах — блаженная улыбка усталости. Десять дней в бегах, ночи в промозглых заброшенных хижинах, под кустами, в звериных норах… Теперь — мягкость, тепло, безопасность. Десять дней страха вытянули все соки. Сон накрыл её, как черная мантия, непробиваемый ни громом, ни грохотом пушек.