Всё-таки любим?..

      Филипп де Селонже гнал коня сквозь стену осеннего ливня. Чёрный жеребец Брут, почуяв конюшню, рвался вперёд, фыркая и выпуская клубы пара. Шампанское, выпитое на свадьбе друга Луи де Бьевр, гудело в голове, пульсируя в висках. «Слишком много…», — ругался он мысленно, но вспоминал веселье: танцы под лютни и гобоя, обильные яства, звон кубков. Дождь хлестал по лицу как плетью. Плащ, пропитанный водой, тянул к земле. Филипп натянул капюшон, но холод проникал до костей. Впереди, сквозь водяную пелену, вырисовывались смутные очертания башен Селонже. «Скоро… Скоро…», — стучала мысль. У рва он протрубил в рог. Цепной мост с лязгом опустился, ворота распахнулись. Филипп спешился, повел Брута под уздцы по скользким доскам. Передав коня дрожащим от холода конюхам, он шагнул под своды родного замка. Дворецкий молча принял плащ, тяжелый, как свинец. На кухне Филипп заглушил голод хлебом с острым овернским сыром и запил разбавленным вином. Головная боль немного отступила. Бродя по знакомым коридорам, он останавливался у окон. За стеклом бушевала стихия. В такие ночи особенно остро всплывали тени прошлого. Четыре года. Фьора. Её смех, свет в серых глазах, планы об Ирландии, о третьем ребенке… Всё перечеркнула глупая ссора, причина которой затерялась в тумане злости. Они расстались врагами. Но тоска… Тоска грызла его изнутри, как червь. Он тосковал по ней. По детям — они тоже скучали. Но признаться в этом? Никогда. Под пыткой — тем более. Тревога сжимала горло. Десять дней, как Фьору объявили в розыск. Колдовство! Ложь! Он даже примчался в Рабодьер, но её след простыл. Его агенты в полиции Парижа рыскали впустую. Будто земля поглотила. «Только бы жива! Только бы не в руках этих псов-доминиканцев!». Он заглянул в детскую. Ночник отбрасывал трепетные тени. Маленький Филипп и Лоренца спали, укрытые до подбородка. На лицах — безмятежные улыбки. Что им снилось? Филипп поправил одеяла, коснулся губами теплых лбов. Дети не проснулись. Погасив ночник, он тихо вышел. Спальня встретила его знакомым запахом и… чужеродным присутствием. На его кровати, под одеялом, лежала фигура. Только чёрные волосы раскинулись по его подушке. Филипп схватился за эфес кинжала. Подойдя на цыпочках, он взял подсвечник со стола. Свет пламени упал на лицо спящей. Сердце остановилось. Подсвечник с грохотом выпал из ослабевших пальцев, свеча погасла в луже воска. — Фьора?! — голос сорвался на хрип. — Как ты оказалась здесь? Женщина вскочила как ужаленная. — Не гони меня! — Она бросилась к нему, цепляясь руками за шею, как утопающий за соломинку. — Мне некуда идти! Инквизиция… Рауль де Тоннер… Он донёс на меня! Я не хочу гореть на костре только за то, что ему отказала! Дай приют? — Серые глаза, огромные от страха, блестели слезами в полумраке. Руки Филиппа сами обняли её, одна легла на талию, другая гладила по спине, чувствуя дрожь под тонкой тканью. — Конечно, Фьора, — голос звучал глуше, чем он хотел. — Ты в безопасности. Под моей крышей. Никто не тронет. И никогда не донесёт. Никто не выдаст. Веришь? Она лишь кивнула, уткнувшись лицом в его мокрый от дождя камзол. Её плечи содрогались. — Де Тоннер ответит, — пообещал он твердо, усаживая её обратно на кровать и осторожно уложив, укутывая одеялом. — Спи. Тебе нужны силы. Доброй ночи, Фьора. — Его пальцы коснулись её щеки. — Спасибо… — Она поймала его руку, прижала к лицу. — Спасибо… Доброй ночи, Филипп. Глаза её закрылись. Дыхание стало ровным. Филипп опустился на край кровати. Силуэт спящей женщины вырисовывался в темноте. Он сидел неподвижно, охраняя сон той, кого, вопреки всему, ненависти и годам разлуки, продолжал любить.