Секретики

Монстр был красив. Монстр был не просто красив, он был чертовски красив. Алый цвет, цвет его глаз, души, цвет его крови и цвет, который стал для него путеводной звездой; алый цвет, цвет его флага, был его душой, вывернутой наизнанку. Удивительно, почему его флаг не обезображен чёрными тухлыми бороздами, точно такими же, как и он сам? Ты ведь насквозь прогнил, а, Союз? Его новое имя отдавало той мерзкой, неприсущей ему силой, которую он тщательно таил в себе. Россия — а для него, Холла, он навсегда останется Россией, — был сильным за счёт той бешеной ярости, клокотавшей и превшей в самых потаённых недрах его души. Сейчас весь тот смрад, вся та гниль бессильной злобы, зревшая в нем веками, вырвалась на свободу, окутывая его каким-то лилово-чёрным маревом, как саван окутывает крошащиеся кости давно сгинувшего трупа. Весь мир согнулся перед ним, видя, кого породила жестокость. Но настоящую силу он показал тогда, когда за десять лет наверстал то, что упустил за сорок. Теперь рокот его голоса сотрясал любые земли, докуда доходил слух о нём; тень его ложилась и перекрывала весь солнечный свет, который теперь почему-то ассоциировался с Америкой. Он никогда не был робким, и его неукротимая гордость и жажда славы брала верх не только над ним, но и над его домочадцами — сначала забитые и неуверенные, робеющие от того обилия алого, что теперь предпочитал Россия, они сами начали расправлять плечи и подавать голоса, отдающие таким же громом, как и голос Союза. В друзьях у него теперь значились азиаты. И Холл никак не мог отделаться от мысли, что Россия сделал это назло ему, де Варду. Подумать только, из всех стран Востока он умудрился выбрать именно Китай, брата того, кто когда-то сделал ему больно. Иногда Холл подумывал, что война, которую Россия проиграл, и та война, которая стал для него роковой, была бессмысленной. Горы трупов отравили его кровь, чумные язвы выскочили на его коже, и безумная идея, что-то на грани утопии и сумасшествия, захлестнула его, проглатывая и растворяя в себе. Кто он теперь? Огромная язва на теле Земли? Как найти от него лекарство? Или же он и есть антидот, единственное, что спасет этот мир? Абсент заканчивался, а образ Ивана всё сильнее расплывался перед глазами. Холл устало опустил голову на столешницу. Мимо прошла женщина. От нее вкусно пахло дорогими духами. Почему Россия лезет в голову? Он давно уже ему никто. Даже воспоминания стирались, ведь помнить столько, сколько помнят они, невозможно. Но Россия всё равно приходил к нему, приходил в бреду абсента, в жаре лихорадки, в вое урагана и в зное летнего дня. Порой ему казалось, что Ваня, его Ваня, ещё жив. Когда он напивался до беспамятства и его собственный брат тащил его в постель, ему казалось, словно где-то там, в комнате, в шкафу, за портьерами и под паркетом скрывается какой-то смешной домовёнок с аметистовыми глазами, веселым хохотом издевающийся над ним. Когда с утра он мучился от головной боли, и сестра, охая и причитая, сидела над ним и укоризненно что-то вещала, он мог поклясться, что видел высокую пепельную фигуру, стоящую около его окна на грани дня и ночи, сна и реальности. Но когда его сознание было холодно и собрано, когда он называл сам себя здоровым и адекватным (хотя давно уже убедился, что никто из них, воплощений, таковыми не является), он видел алого больного монстра, готового в агонии вцепиться зубами в чужой кусок и разорвать его. Сестра боялась. — Я никогда не смирюсь, — шептала она во время тех ночей, что проводила рядом, испугавшись грохота за окном, до сих пор отражавшегося в её глазах ровными строями немецкой армии, — и никогда не прощу себе того, во что мы превратили его. Он убьёт нас всех и никого не пощадит. За что нам это, брат? Мысленно он перечислял все их грехи, которые приписывал сам себе. Ни на миг ему в голову не приходило, что болезнь, та предсмертная судорога, охватившая Ивана, ни капли не зависела от них. Однажды желтоглазый азиат, услышав его мнение, громко смеялся, адресовав свое веселье стакану абсента. Холл не понимал, что же смешного он сказал. Алкоголь вскипел в крови, и он ударил желтоглазого, ненавидя и себя, и его. «Почему есть что-то такое, что ты понимаешь, а я нет?! И почему сейчас ты идёшь бок о бок с тем, кого я, я создал?!» — Как наивно размышляешь ты, европеец, о том, что никогда тебе не понять. Монстра невозможно создать — дракон, рождённый из яйца дракона, навсегда останется огнедышащим ящером, даже если ты будешь повязывать ему розовый бантик на шею, как остальным твоим пуделям. Но дракона можно воспитать — и он будет грызть глотки своим же, тявкая, как самый последний шелудивый пес. А монстр был красив. Черт подери, как же ему шёл алый цвет!

***

Иван быстро учился. Чужая ненависть стала его подпиткой, и теперь он, до этого купавшийся в лучах собственной силы, нежился и веселился, доводя до ручки кого-то из своих бывших друзей. Молодые, те, кто не привык этому миру, потянулись к нему. Совсем юный брат Пруссии, уже выбравший своей путеводной звездой то, чего боялись в этом мире многие; его друзья и союзники; только очнувшийся Восток, понявший, кто на их территории хозяин. И Америка. Джонс, светило капиталистов («нормальных», как говорил Франция), был зависим от Ивана. Он визжал от восторга каждый раз, когда Союз делал очередной выпад, зазывая его в игру. Виляя хвостом, Джонс бежал со всех ног на очередную наживку, не слушая никого из них, «мудрых европейцев», и Союз и США, социалист («почти коммунист») и капиталист, как два молодых волка начинали бороться в пыли, уже забывая, из-за какого куска мяса произошла очередная драка. Этим двоим было весело и интересно, они были влюблены друг в друга, как влюблены злейшие враги — никогда не позволят взять верх, но и отстать друг от друга недопустимо. Хватая друг друга за шкирку, отвешивая пощёчины и пинки, рыча и демонстрируя друг другу собственную силу, они держали в страхе остальной мир, который даже не подозревал, что все штыки и танки лишь игрушки. Холл догадался об этом спустя долгое, долгое время. Постепенно их игра начинала надоедать обоим и вскоре превратилась в войну. Не менее азартную, не менее увлекательную, но войну. Теперь гибли люди, теперь полем боя становились чужие территории, теперь они ненавидели друг друга так, что их нельзя было оставлять наедине. Космос — мечта романтиков-идиотов — был камнем преткновения. Дикая досада, равный проигрыш и равная победа — счёт 1:1. Порой Холлу казалось, что такие бешеные, влюблённые в мечту глаза Союза он уже видел, когда тот смотрел на море. Нидерландам было тоскливо: теперь он был вне игры и вряд ли чем-то мог привлечь самого опасного, но и самого любознательного ребёнка этой планеты. Его болезнь прогрессировала, и ей заражались другие, но порой у него случались какие-то просветы: порой он отступал от того, за что яростно хватался, и в нерешительности топтался на самом пороге чего-то нового. Что-то его тормозило, и в алом мареве назревала прореха: в глазах его вспыхивал непонятный, забытый страх чего-то, руки сжимались, и он судорожно озирался, ища то, что так его взволновало. Ему нельзя было бояться — теперь он был даже не Империей, теперь от его решений зависели жизни других. Ему нужно было то, что его подтолкнет вперед. Когда Холл это понял, внутри все сжалось — там, за слоем гнили, было живо ещё что-то родное и милое сердцу. И поддержкой России стал… Китай. Статуэтка-дракончик, подарок желтоглазого, куда-то исчезла со стола на следующее утро. Картина с цветущими сакурами — тоже.

***

Они заговорили после Войны. Ивана сильно подкосило: он еле стоял на ногах, опираясь спиной на стену, и дрожащими руками пытался удержать дрянную самокрутку, какие предпочитал с недавнего времени. Радость и гнев Победы отступили, теперь он слышал только хруст костей, ломающихся под весом идущих домой танков, тихие стоны земли, захлебнувшийся в крови, и свист ветра, несущего в себе пепла больше, чем воздуха. Весь ужас войны отразился на его лице. Крен вправо, почти полностью раздробленная рука — Сталинград. Дикий голод и ужас в глазах, осунувшееся лицо, посиневшие губы и впалые щеки — Ленинград. Залитый кровью затылок — Киев. Негнущаяся нога, ботинок, пропитавшейся кровью — Брестская крепость. И множество, множество всего. Его тело превратилось в огромную, зияющую гноем рану — но самое страшное произошло внутри него. Никогда теперь нельзя будет вернуть то, что было раньше. Он истончился, съёжился, прижался к земле и глухо рыдал — но снаружи он просто стоял, привалившись спиной к стене, и удерживал трясущимися руками дрянную самокрутку. Холл останавливается рядом, забывая, куда шёл. Иван выше его на голову, но сейчас кажется совсем низким и беззащитным. — Мне жаль твоих людей, — Холл говорит негромко, но его все равно слышно на любом краю Земли. Кроме сознания Ивана. — Мне… тоже… жаль. Твоих. — Иван пытается понять, с кем говорит, но сейчас у него нет врагов — тот краткий миг, когда после победы весь мир твой союзник. — Правда жаль. Ты… — Почти не воевал — вернее, сдался, как трус и слабак, снова обрекая сестру на слёзы — не моё это. — А… чьё? - Иван вскидывает голову, и в глазах у него такая тоска, страх и боль, что Нидерланды испуганно жмурится, боясь погибнуть от этих глаз. — Неужели есть кто-то, кто способен защитить людей от смерти, тот, кто готов пожертвовать всем, что у него есть, ради других?! Кто это?! Ты, невесело подумал Холл. Вдруг что-то ударило ему в голову, и он, опьянев от наглости, легонько потрепал Ивана по голове, а затем пошёл дальше по коридору, словно ничего и не было. Брагинский поперхнулся воздухом. Красный цвет ему шёл. А Холлу, чья ладонь сейчас алела чужой кровью — нет.