Секретики

В жизни Холла происходили быстрые перемены, и он никак не мог контролировать водоворот событий, в который оказался втянут. Сумасшедшие художники и политики; ряд совершенно бессмысленных войн, мир, меняющий на твоих глазах так стремительно, что ты уже даже не уверен в своем собственном имени; рождение новых стран, гибель старых друзей, ссоры и неожиданный для тебя мир. То, что раньше казалось магией, теперь было реально. Солнечный свет в кромешной тьме, повозки без лошадей, письма, которые можно было передавать короткими, ничего не значащими звуками. Чья-то свадьба и чьё-то разбитое сердце. Новая гордая фраза: «Я и мой брат». Бунты. Казни. Кровь. И рождение Зла. Они почти не разговаривали: Россия замкнулся в себе, появляясь на общих встречах намного реже и менее охотно, чем раньше. Его внешняя политика ничуть не пострадала — наоборот, он так и сочился деланным участием и вежливостью, подкупая своим мягким, вкрадчивым голосом не одно наивное государство. Но его глаза оставались холодны. Всегда. Когда он поздравлял новоявленных молодоженов, он смотрел так, словно в бокале у каждого из них порция яда; когда совсем маленький брат Пруссии с обожанием смотрел на него — большого, сильного, удивительного, — в его глазах стояло презрение и дикое желание размазать голову ребенка о стену. Но никто этого не замечал. Никто, кроме него, Холла. Домочадцы Ивана смирились. Они чувствовали, что тот монстр, раньше обитавший только во тьме зеркал, теперь спокойно переносит солнечный свет. Они уже не знали, кто перед ними — привычный Иван Брагинский или тот, совершенно другой человек, с отливающими багряной грязью глазами. Эти два существа имели одну природу, но что-то в них кардинально отличалось. Они оба хотели жить в мире и спокойствии, и даже оба без труда проливали кровь ради своей цели — вот только Иван предпочитал лить чужую. А монстру разницы не было. Вскоре Холл понял, что лишился своей защиты. Теперь, когда Иван проходил мимо, мурашки табуном бежали по его коже, а дыхание перехватывало. За знакомой оболочкой скрывалось что-то неизвестное, и Холлу не хотелось знать, насколько опасно для него то новое сознание России. Он видел холодный, пронзительный взгляд; видел постоянно сухие губы, острый нос и скулы, неожиданно начавшие выпирать на вытянувшемся лице; видел слишком резкую и рваную походку, чересчур прямую осанку, прилежность и аккуратность. Никогда больше на руках Ивана нельзя было найти меленькие пятнышки чернил, которыми тот по неосторожности обычно пачкался; нельзя было увидеть добродушную улыбку или услышать смех над очередной непонятной шуткой. Монстр давил на Россию, перехватывал ему горло и душил то, что были так дорого де Варду. Россия боролся, но то существо было сильнее: это не оно разочаровалось в окружающем мире, в любимых и близких людях и в самом себе; оно знало, что победа была за ним. И Иван это знал. И Холл тоже знал.

***

Размышляя и анализируя, Холл наконец-то понял, на кого похож Иван. На охотничью борзую. Как и у этой собаки, у Ивана было сильное, поджарое тело, в любой момент готовое броситься в атаку или в погоню. Он был высок, но имел удивительно тонкие ноги и руки, которые, казалось, так легко переломить; его спина тоже была выгнута чуть дугой — его пригибала к земле непосильная тяжесть собственной судьбы и бесконечной охоты, из которой и состоит его жизнь. И, хотя Россия всегда держался прямо, Холлу казалось, что когда его никто не видит, Иван позволяет себе горбиться и сжиматься, стараясь прикрыть свои выпирающие ребра и заглушить голодное урчание желудка. Он тоже был лохматым, нечесаным, с грязными от крови руками и покрытыми гематомами ногами, спотыкающийся, но бегущий. У него был хозяин, любимый хозяин, но тому на него было плевать: лишь бы приносил добычу. И Россия, как и любая борзая, длинными ночами выл на луну, а утром снова летел по полям и лесам, преследуя тощую, не способную прокормить ни его, ни его хозяина, добычу. Поэтому, когда спустя сорок лет молчания пришла записка, написанная знакомым почерком и приглашающая его на совместную охоту, Холл даже не удивился: не было сил. На улице грохотала гроза. Порывы ветра швыряли людей из стороны в сторону, грузные капли дождя отбивали похоронный марш по земле и камням, небо, казалось, вот-вот упадет своей тёмно-серой массой вниз и раздавит весь мир к чертям. Холл, придерживая слетающую шляпу, вошел в здание псарни. Именно тут его должен был ждать Россия. Никого не было. В дальнем углу, тихо поскуливая, сидела совсем еще молодая, но порядком потрёпанная собака. Еще светлая шерсть свалялась в колтуны, и только по обвислым ушам можно было определить, что когда-то эта собака была красива: серая, с тёмными пятнами и идущими забавными волнами кудряшками. Ее длинная морда, украшенная полосами шрамов и следами клыков, была понуро опущена; чёрный мокрый нос испуганно подрагивал, чуя незнакомый запах. Животное трогательно поджало хвост и уши, мелко дрожало, а неправильно, неестественно выгнутые конечности были растопырены в разные стороны. Казалось, задние лапы у собаки сломаны или вывихнуты. Холл испытал жгучую жалость вперемешку с отвращением. Хотелось подойти к собаке, погладить её, пожалеть или пристрелить, чтобы не мучилась. Брошенное, обиженное, затравленное животное, которое даже друзья по несчастью — множество пустых загонов — предпочли оставить умирать в одиночестве. Позади взорвалась молния, на миг осветив всю псарню. Собака завизжала от страха и вскинула голову. Большие аметистовые глаза уставились на Холла с легким подозрением, недоверием и огромным облегчением. Невероятно красивые, они словно подсвечивались изнутри, и Холл мог поклясться, что видел в них слёзы. Собака пронзительно заскулила и попыталась подползти к нему, но еле сдвинулась с места. Она распласталась на холодном полу, вытянула голову и облизала себе нос, не переставая работать передними лапами. Внутри Холла что-то горько сжалось. Одичавшее животное смотрело с таким счастьем на того, кто пришел к нему, кто про него, как ему казалось, не забыл; собака была счастлива, что люди, люди с большими руками, низкими голосами и вкусно пахнущими шкурами, что они часто меняют, пришли её навестить. Сейчас теплая рука этого человека, немного похожего запахом на хозяина, коснется её лба, и ломота в костях пройдет, неприятный жар во всем теле исчезнет, и она даже сможет облизать его лицо… Собака, казалось, счастливо улыбалась. Холла колотило от ужаса. — В… Ваня… — пробормотал он, но тут же холодный, резкий голос ответил ему из-за спины: — Что? Брагинский, мокрый насквозь, зашел в псарню. По стенам тут же забегали тени, где-то вдалеке испуганно закричали лошади и козы. Собака, не веря своему счастью, залаяла, из последних сил размахивая хвостом. Она титаническим усилием проползла пару шагов. Холл почувствовал, как от ужаса темнеет в глазах. Брагинский прошел мимо него, присел на корточки рядом с умирающим животным и потрепал его по холке. Собака зашлась захлебывающимся лаем. — Хорошая была, — негромко проговорил Иван, почёсывая животное за ухом, — быстрая, смелая, почти неутомимая. Вот только её другие невзлюбили. Сначала щенком потрепали, потом уже взрослой за ноги всегда кусали и в морду вцепиться были не прочь. Вон, смотри, сколько бедной досталось. Не смогла она с другими ужиться, — а потом вообще под коня попала, он ей хребет почти раздробил. Не дотянет до завтра, бедолага. Россия встал. В руках его тускло блеснул револьвер. Он отошел к Холлу. Собака преданно и доверчиво потянулась за ним. — Другие тоже будут, — сказал Россия. Раздался громкий, пронзительный выстрел. Снаружи вспорхнула стая ворон. Собака упала, содрогнувшись в последних конвульсиях. Под ней стремительно растекалась лужа. Холл вылетел на улицу, поскользнулся, растянулся на дороге. Содержимое его желудка просилось наружу. — Вот чудной, — невесело усмехнулся Иван, подходя к нему, — людей пачками кладешь, а на собаку смотреть не можешь. Странный ты всё-таки. Дождь почти перестал. На горизонте разгоралось светлое небо. Но Холлу хотелось, чтобы беспросветная мгла никогда не уходила.

***

— Я позвал тебя попрощаться. Они сидели в гостиной перед огнём, сжимая в руках бокалы с виски. На охоту не поехали: земля мокрая, и их развлечение могло закончиться трагично. Да и Холл не мог пока спокойно смотреть на собак. Его по-прежнему передёргивало, стоило вспомнить глаза той борзой. А ведь когда-то и у Ивана глаза были такого же цвета. А сейчас они почти багровые, с тёмными прожилками и светлой каёмкой. Страшные, пугающие, засасывающие глаза; один только миг — и ты погиб, тебя засосало, поглотило, растворило в этой тьме, что они скрывали. Словно вся кровь, вся боль, всё зло на свете сконцентрировалось, образовало сгусток и обрело сознание. А изнутри их подсвечивал огонь, некогда позволивший Ивану стать самим собой. Теперь же он поддерживал жизненные силы монстра, качал его кровь, заставлял биться его сердце. — Попрощаться? Он не может поднять голову. Не может посмотреть на лицо, когда-то ставшее самым родным, не может смотреть в глаза, которые теперь принадлежат другому. Это не Иван, не его Ваня, и он это понимает. Ему даже не страшно — ему просто горько. Но он будет ломать комедию, пока этот Россия не сознается во всём сам. — Идём. Они долго петляют по коридорам, натыкаясь на слуг и обходя их, словно их и не существует. Россия идёт уверенно, он плетётся следом. Наконец Иван заводит его в просторную комнату, где царит хаос. Весь пол усыпан бумагами, стол перевёрнут, с кровати сдёрнуто постельное белье и комьями лежит на полу; окурки, книжные листы, ковёр, усыпанный жемчугом с порванного ожерелья; сломанные стулья с выдернутыми ножками, изуродованные портреты и ещё висящие на стенах натюрморты; исполосованные шторы, разбитый мрамор камина, глубокие и рваные следы на стенах, словно от когтей. Казалось, здесь сражались лев и тигр. Но Ивана эта картина не пугает. Он жестом приглашает Холла присесть на одно-единственное целое кресло и, повернувшись к нему спиной, отходит к окну, задумчиво рассматривая серое небо. Сейчас он кажется Холлу особенно красивым, усталым и опасным. — Ты ведь знаешь, что ничего бесконечного не бывает, Холл, — прошептал он так тихо и нежно, как только мог. У Нидерланд заныли лёгкие и сердце. — Всё когда-нибудь кончается… Я устал. Мне так жаль, что всё оборвётся, что теперь всё будет иначе. Но и ты, и я знаем — по-другому нельзя… Ты сможешь меня простить? Ты сможешь позволить мне это сделать? Холл не понимал, о чём он, но знал: что бы Иван ни задумал, он потеряет его. Навсегда. Никогда больше он не сможет приехать сюда, в Петербург, не сможет почувствовать обманчивую мягкость волос, заглянуть в чистые, светлые глаза, услышать знакомый смех… Всё кончится. Россия наконец-то будет свободным. И, возможно, счастливым. Иван оборачивается, но де Вард ничего не может сказать. Русский понимает ответ без слов. Холл прячет лицо в ладонях, не желая смотреть на того, кто стал ему больше, чем любовник: пусть их чувства угасли, то, что их связывало и связывает, намного прочнее и не имеет пока названия или определения. Если он сейчас посмотрит на Россию, он не сможет отпустить его. Шансы, что русский будет счастлив в его новой, другой жизни, малы, но они есть; Иван боится упускать возможность, а Холл боится, что когда-нибудь и ему придётся стрелять в самое преданное ему на земле существо. Россия подходит к нему, опускается на пол и кладёт ему на колени невероятно тяжёлую голову. Холл медленно перебирает отросшие прядки, понимая, что все кончено. Хочется плакать и смеяться.

***

Спустя полтора месяца наступил Октябрь. Спустя почти шесть лет в мир пришел тот, кто позже станет Мировым Злом. Но пока у него есть семья и мечта. А Холлу только остается ждать и смотреть за тем, кто когда-то скрывался в зеркалах.