Секретики

Россия менялся стремительно. Холл не мог сказать, в какой момент он обнаружил, что Иван его раздражает. Бесит, доводит до белого каленья, вызывает дикое отвращение и неприязнь. Любое действие русского, любое его слово или взгляд — и огромное, просто нечеловеческое желание дать затрещину возникало само собой, без вмешательства Холла. Он не раз ловил себя на том, как судорожно сжимаются его кулаки при виде русского, как неслышно он скрипит зубами, как его голос постоянно срывается на вопли. Иван каждый раз округлял глаза, когда видел психи де Варда, удивленно склонял голову и бормотал себе под нос что-то вроде: «истеричка». По своей природной наивности и банальной привязанности к Холлу Иван не понимал, что причина ярости Нидерланд в нем: он, как и прежде, по старой привычке садился рядышком и беззаботно болтал ногами, все норовя положить голову на плечо голландца. И даже не унывал, когда Холл раздраженно шипел на него и просил отодвинуться. — Порой ты напоминаешь мне Англию с Францией, — однажды сказал Иван, недовольно ежась от холода и вновь подползая к Холлу. И тогда де Вард впервые за последние три года позволил ему посидеть рядом с собой дольше, чем горел старый камин. Иван, даже того не подозревая, угадал причину недовольства Холла на протяжении всего времени. Россия был ласковым и относительно добрым исключительно с Холлом, до сих пор с радостью примеряя на себя роль любимого котенка; но вот с остальными Империями он был крайне жесток, холоден и резок. Голландии казалось, что его комнатный, домашний Иван и тот монстр, что безжалостно высмеивает краснеющего француза в глазах остальных — два совершенно разных существа. Второй Россия, тот демон, пугал — и вся Европа его ненавидела, желая проучить и приручить, показать, что он не смеет рычать и скалится, что он остался диким варваром, каким всегда и был. И Нидерланды знал: если Россия нападет, он разорвет их всех. Всех, кроме него. Его Иван не тронет — даже если не из теплых чувств, то хотя бы по привычке и по установленной программе: нельзя. Но Холл все равно боялся. Он слышал голос перепуганного, помнящего зарево Москвы Франции, слышал шепот недоверчивого Англии, слышал недовольное цоканье Австрии и тихий рык злобного Пруссии. Эти голоса проникли в его мозг, эти голоса управляли им, и он почти уже не мог отличить себя от них; они шептали об опасности России, а он не верил; они подстрекали его вонзить кинжал в свернувшееся под боком тело, но он лишь проводил рукой по жестким волосам; они говорили с ним, говорили за него, и в какой-то момент Нидерланды перестал сопротивляться, понимая, что они сильнее. Порой Холлу казалось, что они, ненавистники, правы: иногда в глазах Брагинского загорался алый, злобный огонь ненависти, иногда он становился груб и резок, даже страшен. Его домочадцы давно говорил, что есть еще один Россия — он живет в тени Брагинского, в его зеркалах, и порой он останавливает свои внимательные глаза на ком-либо из них, и тогда в жилах несчастных вассалов стынет кровь. Второй Иван не показывался Холлу, но он его чуял: во время секса Россия все чаще стал подминать его под себя, намекая, что готов быть сверху, во время прогулок ухаживал за ним, как за барышней — они менялись ролями. Не то чтобы Холл не хотел попробовать роль пассива, нет, — но он боялся того, кто станет его активом. Ведь тот Иван, которого он знал и любил, не способен был быть сверху. А это существо могло. *** Они победили. У Холла тряслись руки, когда он даже думал об этом; произнеси он эту фразу вслух, он бы, наверное, умер от разрыва сердца. Победили, свергли, уничтожили, чёрт возьми! Этот проклятый Севастополь наконец-то сдался! Год, почти целый год они торчали около одной крепости, и упертый русский, который, как выяснилось, не мог даже противостоять им, продержался целый год на одном упрямстве! Но вот все кончено. Война закончена. Они совместно одержали победу над ним — над монстром. Они поставили его на колени, нацепили намордник, подпалили хвост — он теперь в их власти. Россия действительно стоял на коленях, вот только рот ему ничем не затыкали; зато завязали глаза, ибо выдержать пронзительный аметистовый взгляд было выше сил. Руки завели за спину и связали. Русский улыбался, по-прежнему улыбался, и это несказанно вымораживало. Он осунулся, совсем побледнел, и из-за края повязки выглядывали его чёрные круги под глазами. Одежду с него сняли — кроме штанов и шарфа — и его с непривычки, от холода и от смущения била дрожь. Холл испытал какое-то необъяснимое умиление, когда сумел разглядеть около огромного белого рубца маленькие смешные мурашки. Правда, тут же подавил в себе всю симпатию к России — его предстояло проучить. Хотя, пока Ивана тащили сюда, в катакомбы старой крепости, его уже успели «наказать»: пара прядей на голове русского окрасились в алый цвет. Англия, рыча от удовольствия и выпитого вина — им, победителям, полагался стол и хорошие женщины, — начал зачитывать России длинный и очень красочный список, торжественно провозглашающий Ивана грязью под ногами и челядью. Россия молчал, только поворачивал голову на звук и все шире улыбался. Холл казалось, что вот-вот его рот треснет. Англия дошёл до требований. Иван нахмурился, но через секунду снова просиял. Холл услышал, как треснул кубок Пруссии. Гилберта колотило от ярости. Англия закончил и что-то требовательно рявкнул. Ваня пропел что-то в ответ. Пруссия встал и направился к пленнику. Австрия, Франция и сам Холл — за ним. Гилберт ударил первым, с силой опуская сапог на шею русскому. Иван, не ожидавший такого, сдавленно выдохнул, но не показал своей боли. Гилберт врезал сапогом ему по лицу, выбивая зубы, и принялся яростно лупить по животу и спине до тех пор, пока спина русского не покрылась тёмными гематомами. Тут его оттолкнул Франция, в руках которого неожиданно появилась плеть. Звуки ударов и короткого свиста наполнили воздух. Холл прикрыл глаза. Голова чуть кружилась от вина и сытости. В темноте он слышал лишь вздохи Ивана, которые были схожи со вздохами наслаждения. Может, ему это нравится, пронеслось в голове Холла. Но вскоре он открыл глаза. Иван был весь в крови, его спина превратилась в кусок истерзанного мяса; русский скрючился на полу, громко дыша. Англия, видимо, ставший последним в очереди на игрушку, разогнулся и плюнул в Россию. Холл проследил за слюной. Британия развернулся к нему. — Твоя очередь, — прохрипел он. Лицо его было в крови и как-то нехорошо потемнело. Нидерландам не хотелось этого делать, честно. Но четыре пары глаз уставились на него, прожигая и вороша внутренности, и он медленно, на ватных ногах двинулся к Ивану. Франция вцепился в волосы России и вновь заставил того распрямится. Иван заваливался вбок. Лицо его было сосредоточенным, но вдруг, когда он понял, что на него смотрят, на нем снова расцвела улыбка, чуть кривая, но улыбка. Внезапно Холл взбеленился. Он улыбается мне так же, как этим европейцам. Он не должен так улыбаться мне. Неужели я для него один из них? Нет, я намного выше их. Намного страшнее и опаснее для тебя, Ванечка. Эй, Европа, смотри, как я вызову слезы России! Он чуть изменил траекторию и, вернувшись к столу, взял собачий металлический ошейник, что был надет на одной из борзых, обитавших в местной псарне. Борзая теперь принадлежала Англии, а вот ошейник — строгач — был ему не нужен. Холл медленно подошел к Ивану. Тот почувствовал чужое присутствие, недовольно заерзав и чуть заметно хмурясь. Холл ласково, почти нежно провел кончиками пальцев по опухшей щеке и скользнул к шее. Подцепив шарф, он одним движением сдернул его, оголяю покрытую круговым шрамом шею. Интересно, подойдет ли, пронеслось у него в голове. Гулко лязгнул замок. Россия дернулся, часто и сбивчиво задышав — этот звук он узнает из многих. Этот звук принадлежит только ему. Это его ночной кошмар. Холл наклонился, давая холодному металлу коснуться грубого шрама. Иван заскулил, жалобно и отчаянно, пытаясь втянуть голову в плечи или отползти назад. Где-то под боком пораженно охнул Франция: не ожидал такого, небось. Да, смотрите же, европейцы — только он может подчинить Россию, только он может заставить его рыдать и биться в конвульсиях, и только ему ничего за это не будет: Иван принадлежит ему. Ошейник сомкнулся. Он был впору. Россия перестал дышать — пришлось отвесить ему пощечину, чтобы он наконец-то втянул кислород. Его била крупная дрожь, пот градом катился по лбу, начиналось истеричное удушье; Иван слабо что-то проблеял, что-то совершенно не похожее на его резкую красивую речь. Холл сильнее сжал ошейник и дёрнул. Несильно дернул. Россия заорал, вскинулся, попробовал рвануть в сторону; его израненное тело отказывалось слушаться, но паника, нечеловеческая паника, которую Иван, казалось, победил, все ещё жила в недрах его души и сейчас не давала мыслить: Россия не соображал, где он и с кем. Ему казалось, он вновь слышит почти забытый голос, патокой тянущийся через весь шатер; снова в воздухе витают ароматы, так любимые им, эти разъедающие легкие благовония; снова он чувствует вкус отравленной воды, вкус чуть подгнившей пищи, снова он ощущает чужие, грубые, нелюбимые руки на своем теле, и снова горечь его губ на его губах — кошмар, кончившийся много лет назад. Никогда не кончался, вся его жизнь после — иллюзия и обман, он раб, раб навсегда, игрушка… Холл смотрел на искаженное ужасом лицо России, и где-то под коркой его мозга шевелилась мысль: хватит, прекрати, ему страшно и больно, ты ведь не хочешь этого. Позади раздались аплодисменты — Гилберт смотрел на него с уважением и гордостью, словно он только что завоевал целый материк. Остальные уважительно кивали и легко признавали свое поражение - вот только Холлу показалось этого мало, нужно было что-то такое грандиозное, что поставило бы все точки над «i», и что окончательно сломило бы Брагинского — и тогда голоса из его головы уйдут, и он больше не будет ненавидеть Ванечку… Верное решение было только одним. Резкий рывок, цепкая хватка — и повязки на глазах русского уже нет. Широко распахнутые расфокусированные глаза с ужасом глядят на подвал и внезапно останавливаются на Холле — и внутри Ивана что-то обрывается. Образ Орды накладывается на образ любимого человека, и он не может пошевелиться: его мучает Холл, его Холл, тот, что ласково гладит по ночам и что всегда по-своему нежен… Он растерялся. Ошейник давил шею, сердце билось как бешеное, страх смешался с любовью — он не знал, что делать. Холл дернул. Его выгнуло дугой. Было страшно. Логика и паника кричали: он предал нас, забудь, вцепись ему в рожу, вырви ему глаза, освободи нас! Но сердце замирало от одной мысли, что он причинить боль дорогому ему существу — ведь Холл единственный, кто его еще любит. «Уже нет», — прорычал внутренний зверь, одной только мыслью уничтожая своих конкурентов. Ярость взяла вверх. Сквозь испуг, охвативший его и не дававший нормально вздохнуть, прорастала злоба. Холл — предатель. Всегда им был. И будет. Де Вард отпустил ошейник, и Россия безвольно рухнул на пол. Европейцы подошли к нему, радостно приобнимая и уводя за собой. Но Холлу было неспокойно. Он видел что-то в глазах Ивана, что-то опасное для него и для самого Ванечки. Уже на выходе из подземелья он обернулся, задержавшись всего на миг. Холодные и яростные цепкие глаза уставились на него, одним только взором вырывая внутренности из плоти. — Ненавижу.