Секретики

Россия проспал почти два дня. На третьи сутки он соизволил выползти из своей спальни, и, пытаясь заставить работать опухшую голову, посидел вместе со своими гостями около трех часов, а потом ушел куда-то в умирающий парк и до самой темноты не показывался. Впрочем, Пруссия и Австрия не дали себе скучать - в кой-то веки перестав ругаться, они часы напролет проводили в карточных играх и шахматных партиях, лишь изредка обмениваясь ленивыми фразами. А Нидерланды смотрел на огонь темного, большого камина, скользил взглядом по уютному полумраку гостиной, заваленной книгами и мягкой мебелью, разглядывал призрачные серые тени, любопытно заглядывающие в комнату снаружи, и никак не мог отделаться от ощущения, что что-то не так. И это что-то - Россия, подсказывало ему нутро. Иван менялся настолько стремительно, что это пугало. За разговором он сначала угрюмо и сонно молчал, а потом, развеселившись какой-то фразой, громко хохотал, по давней привычке размахивая руками. Лицо у него стало светлое, а глаза, чуть сощуренные, светились изнутри каким-то неярким огнем. Россия смеялся, но Холлу казалось, будто он бился в истерике; безнадега застыла на его лице, в его фигуре, она пожирала душу русского, и он не знал, куда от нее скрыться. Россия звал, молил о пощаде, он сгорал изнутри, перерождался, и, беззащитный, снова боролся с накатывающим на него безумием, вновь заливаясь смехом. Россия уже сдался; он смеялся потому, что, слыша свой голос, он знал, что он еще есть, что та воющая черная бездна, засасывающая его, живет только в его голове. Он ушел туда, где все было таким, как он: постепенно умирающим, сгорающим в агонии и жажде жить. Началась Мокрая Осень; листья, уже утратившие все свои краски, бурой падалью срывались с веток, и, как суицидники, летели камнем вниз, с противным шлепаньем касаясь земли. В воздухе витало то, что они еще могли дать матери своей, Природе - их души, мокрая влага, которую можно было выпить. Все живое выбрасывало последние крохи жизни, наполняя атмосферу чем-то непорочно чистым и светлым, тем, на что никогда не натолкнешься в любое другое время года; и люди, бродящие по улице, пустые от осенней хандры люди незаметно для себя наполнялись этим самым чистым и светлым, из ниоткуда беря силы для дальнейшей жизни. Они с презрением пинали бурые листья, не ведая своих спасителей. Россия сидел на мокрой лавке, держа спину неестественно прямо. Лицо его было спокойным, умиротворенным и бесконечно усталым; он сделал свой внутренний выбор, но какой - Нидерланды так и не понял. Он внимательно, как кот, следил за пикирующими листьями, моргая только тогда, когда они приземлялись. Он сам был бурым листком; его дети хотели его сбросить, но он никак не мог поддаться их порывам, открываясь перед ними в последний свой раз. Россия знал: что-то кончилось. Для него, для его детей, для всего мира. Вот-вот что-то оборвется, и вот-вот он наконец станет либо свободным, либо пленником; и он не знал, от чего его лихорадит - от нетерпения или от страха. Россия встал и обернулся - Холл стоял неподалеку. У Ивана защемило сердце - чтобы его не ждало, Холлу не место в его судьбе. Он делает его слабее, создает брешь в его непробиваемой защите, и туда никто не побрезгует проникнуть - Франция доказал, что нельзя никому доверять. Но у Холла теплые руки и ласковые глаза; и головная боль, барабанным оркестром отзывающаяся в голове, утихает, стоит Холлу погладить его. Совсем как раньше. - Странно, уже декабрь, почти Новый Год, а снега все нет. Только листья. Ответь, Нидерланды. Нет, ты Голландия. Ты здесь, ты тот, что когда-то любил меня. Но сейчас я не могу любить тебя, поэтому тебя вот-вот не станет. Ты превратишься в одного из них - станешь как Пруссия и Австрия, будешь сидеть в поместье и играть в карты. Докажи мне, что пока ты не растворился. Докажи, что у меня еще есть время. - Да, погода отвратная. И тебе, с твоей болезнью - не прикидывайся, я знаю, что ты сейчас с температурой, - лучше уйти обратно в дом. Простынешь окончательно. Нет, Нидерланды. Прекращай обо мне заботиться. Я должен ненавидеть тебя. А ты - меня. Иначе я не смогу простить себе того, что сделаю. Я должен найти себе оправдание. Пожалуйста, прошу тебя. - Тогда… У Франции были потрясающие глаза. Светлые. У тебя леденеет лицо. Правильно. Прости меня, прошу. Это все, что я могу тебе сказать. Я бы хотел притворяться дальше - но и ты, и я знаем, что это невозможно. Пришло время, и я умоляю - отпусти меня. Грядут перемены. Я хочу жить, и для этого мне придется умереть. - Ступай в дом, Россия. Ты заболеешь. Я уже болен, разве ты не видишь?! Уничтожь меня, не заставляй мучиться! Я хочу уйти достойно, а не опозориться, как то случилось с Францией! Поэтому давай: прогони меня. Прокляни, избей. Захвати! Я позволю, честно!!! Но сделай это ты. И никто другой. - Хорошо. Россия медленно прошел мимо Нидерланд. За ним тянулся шлейф отчаянности и безысходности. В поместье, в тепле, он бродил по коридорам, прислоняясь пылающим лбом к холодным стеклам. Его собратья-листья грустным шелестом звали его на улицу, к себе, и Россия, чуть видно шевеля губами, отвечал им, что скоро придет. На ужине он не показался. Холл поймал его в дальней части поместья и заставил отправиться к себе, чтобы отлежаться. Россия послушался. Когда он заходил в комнату, появилось ощущение, что больше он оттуда не вернется. Русский был понур, грустен и совершенно раздавлен. Он замер на пороге, пустыми и одновременно полными боли глазами рассматривая Нидерланды. Хотел что-то сказать, но не решился. Холл тоже. Он лишь проследил, как Россия стягивает с себя одежду, забирается в постель и падает на подушки. Закрывая за ним дверь, Холл отчетливо услышал слово: «Прощай».

***

Жар поднялся ближе к полуночи. Иван бредил, метался по постели, громко кричал и скулил от боли. Его руки до судорог вцеплялись в простыню, ногти рвали светлую ткань, а тело, как у больного столбняком, выгибалось в дугу. Ивана колотило, он то сворачивался клубком, вцепляясь руками в прилипшие к голове волосы, то вытягивался во весь свой рост, чуть не сваливаясь с постели. Лоб пылал, тело было мокрым от пота и красным от жара, губы обсохли и потрескались, капельки слюны застыли в их уголках; Россия не открывал глаз, не приходил в сознание, но разговаривал, много разговаривал - со своими Императорами и Императрицами, с Францией, со своими детьми, с ним, Холлом… Холл безуспешно пытался найти лекаря или хотя бы напоить больного водой; Россия не узнавал его, хрипя и брыкаясь, отталкивал стакан, силясь куда-нибудь скрыться от разрывающей его боли. Пару раз он хватался руками за ладони Холла, сжимал их до синяков, и шептал, как умалишенный: - Плохо, плохо… У Нидерланд начиналась истерика. Иван разбудил его своим криком - комнаты располагались близко. Пруссия и Австрия - в другом конце поместья, прислуга вообще неизвестно где. А Россия, больной, почти умирающий Россия - у него на руках, и он не знает, что делать. Ивану то жарко, то холодно; в один момент он кутается в одеяло, силясь хоть немного унять нечеловеческий холод, сковавший его, а в следующий миг отбрасывает то же одеяло, тяжело дыша и умоляя потушить бушующий внутри него пожар. У Ивана кипит кровь, лопается голова, слипаются легкие; Холл безуспешно пытается положить ему на лоб мокрую тряпку или хотя бы самого облить водой. Россия умирает. По крайней мере, так кажется Нидерландам. Он не выдерживает - падает рядом на кровать, обнимает в очередной раз замершего Россию и прижимает к себе. Брагинский открывает мутные, гнойные глаза, и Холлу кажется, что он видит в них частички разума. - Тихо, тихо… Я рядом, слышишь? Все будет хорошо, скоро всей пройдет, все будет хорошо… Потерпи немного, сейчас перестанет болеть… - Плохо… - Россия чуть слышно всхлипнул. - Холл, плохо… - Немного осталось, совсем немного… - Де Варду легче после того, как Россия назвал его имя. Еще помнит. Он еще здесь. Брагинский выгибается дугой, прижимаясь своим горячим, мокрым телом к телу Холла. Даже сквозь одежду де Вард чувствует пульсирующий жар Ивана. - Нидерланды… - Россия тяжело поднимает руку, и вцепляется ладонью в волосы Холла, притягивая его к себе. - Будь со мной, Нидерланды… И прежде чем Холл успел что-то ответить, язык Брагинского уже проник в его рот, и, извиваясь, переплелся с языком Холла. Нидерланды попытался возразить и оттолкнуть русского, но Иван не сдавался - он сумел подчинить бьющееся в лихорадке тело и страстно прижимался к де Варду, заставляя дрожать того от охватывающих его волн безумия. Россия под ним был совсем слабым, чистым, беззащитным и открытым - несдерживаемая энергия, сочащаяся из расхлестанного тела. Иван был горячим и холодным, громким, пошло стонущим от боли и от небывалого, мазохистского наслаждения - мокрые поцелуи Холла и внутренний пожар, окутывавший его, не давали мыслить адекватно, и уже через пару минут он полностью утонул в руках, губах, запахе Холла - не было ничего, кроме него. Де Вард с трудом оторвался от русского, обнаруживая, что тот уже успел обвить его своими ногами, прижимая совсем плотно к себе. Руки Холла по-хозяйски и собственнически лежали на бедрах русского, сжимая и поглаживая их, а в живот уперся твердый, как камень, стояк Ивана. Брагинский уже ничего не соображал; он выгибался от нового приступа боли и тут же припадал к Нидерландам, пытаясь скрыться от мучавшей его агонии в очередном поцелуе. Иван был бледным, на щеках проступили красные пятна, кожа блестела от пота, волосы прилипли к голове. В глазах Брагинского, задернутых дымкой, не осталось ничего, кроме похоти и боли; Холл даже не был уверен, что Иван понимает, с кем он сейчас. - Возьми меня, - прорычал Россия, пошло ухмыляясь и поводя языком по губам де Варда. Потом он вдруг протяжно застонал и резко выбросил таз вперед, мощным рывком чуть отталкивая Холла. - Ты уверен, что выдержишь? - Холлу совсем не нравилось состояние Ивана: что-то в нем было совершенно чужое, мерзкое, не свойственное ему. - Де Ва-а-ард… - промычал Россия, с нарастающим темпом начиная тереться членом о живот Холла. У того перехватило дыхание. - Помоги мне, Холл… Сделай это, прошу тебя… Холл не мог ему отказать. Вдавив русского в кровать, он оперся одной рукой около головы Ивана, а второй попытался стянуть его брюки. Брагинский, почувствовав дрожащие прикосновения сквозь ткань, судорожно подался вперед, размеренно потираясь выступающим бугорком о ладонь Холла. Внизу живота тянуло, тело пылало, в голове был туман. Нидерланды снова поцеловал его, и Россия, перехватив язык голландца, принялся шуточно состязаться с ним в гибкости, строя целые мосты из слюней и с каждым разом проникая все глубже. Нидерланды наконец-то справился с застежкой брюк, и, чуть приспустив их, выпустил наружу окаменевшую плоть России. Рука тут же легла на член и мягко провела по нему вверх-вниз: орган был горячим и мягким, он содрогался вместе со всем телом Ивана и приподнимался в такт его дыханию. Россия протяжно застонал, откинув голову, чем Холл и воспользовался: сдернув шарф, он припал к нежной, тут же ставшей красной коже Брагинского, оставляя властные засосы. Россия окончательно захлебнулся в океане неги, охватившей его, и моментально растекся по кровати, изредка пытаясь сжать ткань простыни - у него просто не осталось сил, чтобы хоть как-то реагировать. Холл задрал мокрую рубашку России и прошелся языком вдоль исхудавшего торса. Задержавшись на груди, он вобрал в себя бусинку соска, нежно и дразняще прикусывая ее. Россия выгнулся и крепко вцепился рукой в плечо де Варда, оставляя синяки. Он нащупал ткань рубашки, и впервые на лице русского промелькнула хоть какая-то эмоция: возмущение. Холл, поняв намек, всего на секунду оторвался от истязания тела русского и сдернул с себя одежду. Он вновь наклонился, оставляя влажную череду поцелуев от груди до пупка, остановился внизу живота. Мышцы русского резко сокращались, все его тело била дрожь, но Холл все равно тщательно, старательно, кончиком языка вписывал русские буквы, из них - имя Ивана. После он уже широкими, влажными полосами принялся спускаться еще ниже, почти к самой полоске белых волос, выступающих на животе. Россия, кажется, умер от наслаждения. Холл разогнулся, медленно стягивая с себя штаны. Он был уже сильно, сильно возбужден, но не настолько, как Брагинский: Россию начинали бить судороги. Неторопливо освободя свой орган от ткани, де Вард аккуратно потерся членом о член русского, касаясь своей кожей разгоряченной плоти Ивана. Россия встрепенулся и даже попробовал ответить, но спустя пару мгновений его снова прихватила боль, и он только и мог, что учащенно дышать и бормотать какие-то глупости, с жаром втягивая в себя воздух и запах Холла. Де Вард нежно сжал яйца России, заставив того окончательно потерять связь с внешним миром, и принялся перекатывать их в ладонях, как перекатывают игрушку. Россия даже не застонал, он захрипел от желания и боли. Холл поднес ко рту русского пальцы, и Россия, едва заметив их, принялся с жаром облизывать их, обвивая языком и как можно сильнее втягивать в себя. Когда Холл отвел руку, от губы до подушечки пальца протянулась тонкая струйка слюны. Холл улыбнулся. Чуть дотронувшись до сфинктера, он нежно надавил. Россия не реагировал, и, как на секунду показалось Нидерландам, потерял сознание; но спустя миг он заметил блеклые глаза, сверкающие из-под челки. Осмелев, де Вард начал вводить палец, уходя все глубже; от охватившей его тесноты перехватило дыхание. Россия болезненно замычал, но спустя миг дернулся, случайно загоняя палец на фалангу глубже: вот тут Ивану и приперло. Заорав, как девственник, русский попытался скинуть с себя Нидерланды, но тот сидел крепко, предвидя такую ситуацию. Холл быстрым и точным движением сжал член русского, вновь лишая его способности двигаться. И уже более спокойно ввел второй палец. Член Ивана покраснел до такого состояния, что томаты Испании даже рядом не стояли. Иван метался и бредил, умоляя дать ему кончить, но Нидерланды ждал. Откуда-то он знал, что еще не время; и именно поэтому вместо естественной смазки спермы вновь использовал слюну. Было больно - и России, которому порвали все нутро, и Холлу, у которого от тесноты потемнело в глазах. Раздвинув стройные светлые ноги Брагинского, Холл аккуратно вошел. Россия прогнулся в спине, но уже через миг зарычал, приказывая де Варду двигаться. Рывок - толчок, рывок - толчок, как неравный бой двух генералов: отступление, нападение, отступление, и вновь атака… Холлу казалось, что он душил что-то в самом Брагинском, разрывал его, переворачивал изнутри; и Россия не знал, нужно ему ли это было, он лишь чувствовал, как в Петербурге грохочут пушки и льется кровь - кровь его детей. Темп ускорялся. Уже самому Холлу стало жарко - лихорадка Ивана охватила и его. Россия кричал во весь голос от боли и наслаждения, царапал ногтями спину, что-то лепетал и мурлыкал. Холл, оперевшись на одну руку, легко дотронулся до его полового органа - и в следующий миг ладонь Нидерланд стала мокрой от смазки. Холл продолжал двигаться до тех пор, пока не почувствовал, что вот-вот кончит. Ему стало тесно, волосы прилипли к голове - в расширенных глазах русского он видел свое отражение: бесстыдное, растрепанное, запыхавшееся. Иван смотрел на него с вселенским обожанием, с безграничной любовью с нежностью, на какую он только был способен - России необходимо было дарить кому-то ласку и получать ее в замен, но он был одинок. Жутко одинок. И даже Нидерланды, сейчас бесстыдно трахавший его, был ему чужим - а Россия его любил. Россия кончал рывками, такими, в какие превратилась его жизнь - он есть, он осознает себя, и тут же его больше нет, он никто, о чем ему говорят все. Холл был рядом - и он знал, что Россия есть. Тело русского сковала судорога, мышцы сжались, он услышал, как зашипел Холл, и тут же почувствовал: конец. Разрядка. Нет больше ни лихорадки, ни страсти, ни войны, ни мира - есть только усталость. Он пытается прикрыть глаза, но не получается - тело ломит, скорее по привычке, нежели от боли. Глаза щиплет. Сухо. Внутри что-то лопнуло. Давит и льется по жилам. Гонец уже летит к нему. Мысли путаются. Санкт-Петербург - восстание. Он знает. Император… что с ним? Холл ложится рядом и закрывает ему глаза - как покойнику, проведя ладонью по лицу. Лишь на миг, когда его глаза скрываются в тени, Россия всхлипывает - но потом он снова тверд. Ивану все еще дурно, его тошнит, и, кажется, вот-вот вырвет. Он тихонько утыкается носом в плечо Холла, чувствуя, как длинные пальцы запутываются в волосах, а сам Нидерланды тихонько бормочет что-то про «горе луковое». Так больше нельзя, думает Россия, чувствуя, как колотит тело. Но тошнота проходит. Как же он, Холл, вкусно пахнет. Нельзя его больше близко подпускать. И любить нельзя. Он обещал самому себе, что навсегда разойдется с де Вардом. Вот только испугался, в последний момент испугался. Трус. Иван плотнее прижимается к Холлу, и тот понимающе приобнимает его. В последний момент испугался перемен: и вот, теперь он снова такой же, каким был прежде. Ничего не изменилось. Нидерланды будет рядом, рядом будет Император, рядом будут немцы и француз с англикашкой. Все как раньше. Спасибо, Господи. Спасибо, Холл. Ты спас меня. …или погубил? Муторно и тяжело, в моем духе. Да и трах какой-то унылый на этот раз:С Извините за задержку - теперь у этого фанфа осталось три-четыре главы, поэтому постараюсь закончить быстрее. Ваш Laitfly.