Амнезия

В общем, дальше все просто. Стрелка часов совершила последний оборот, и Красноглазого Призрака, навеки окрасившего свои одежды и душу в цвет крови, забрала Бездна. Но что-то где-то пошло наперекосяк. В Бездне, этом чуждом человеческому сознанию мире, тоже есть свои законы, единые для всех, кто попадает туда. Из Бездны, как правило, не возвращаются. А беловолосый рыцарь смог. Смог вернуться из черных глубин небытия, заключив сделку с дьявольским созданием, обитающим на самом нижнем уровне Бездны, куда попадают все проклятые грешники. Тьма, конечно же, обманула человека. Осознанно ли, случайно – но исполненное желание, то новое прошлое, ради изменения которого Кевин навеки отрекся от райских врат, оказалось ничуть не лучше старого. Бывший рыцарь дома Синклер потерял свой левый глаз, всех дорогих ему людей, тридцать лет, веру в будущее и желание жить. Потом, конечно же, он смирился со свое участью. Люди ведь очень быстро привыкают ко всему – к хорошему ли, к плохому ли. Этакий защитный механизм, без которого человеческий род давно бы сошел с ума и сгинул с лица Земли еще на заре своего рождения. Кевин Регнард нашел новую цель. Приобрел новое имя и очень-очень постарался забыть старое. А тяжесть грехов никуда не делась. Позже он встретил того, кто был ему когда-то очень важен. И, то ли Бездна постаралась, выполнив еще одно невысказанное желание, то ли само собой все вышло – но Руфус его не узнал. Рыжий герцог теперь стал гораздо старше него. Исчезла легкая рассеянная улыбка – вместо нее возникла чуть кривящаяся ухмылка полуотвращения-полуусталости, ухмылка человека, знающего о мире и людях слишком много; исчезло задумчиво-веселое выражение таких родных черных глаз – теперь они смотрели холодно, с презрительно-острым цепким вниманием; летящая порывистая душа свыклась с тяжелыми цепями долга и ответственности, ожесточилась, покрылась непробиваемым панцирем. Это был уже другой человек, который ничего не помнил об их общем прошлом. Который наверняка давным-давно выздоровел. Нынешнего Руфуса Кевин Регнард совсем не знал. Нынешний никому бы не доверил свою душу. Впрочем, себя нового он тоже не знал, потому что Кевин Регнард все же благополучно умер, а вместо него родился Зарксис Брейк. Брейк стал одним из тех, кто охотится за контракторами-нелегалами. Брейк стал носить черно-белую форму Пандоры. Брейк стал килограммами пожирать сладости. Брейк отвел в своей комнате огромную полку под экстравагантные головные уборы. Брейк заключил контракт с одной из сильнейших цепей – Безумным Шляпником. Брейк открыл в себе талант чревовещателя и посадил на плечо странного вида куклу, почему-то названную Эмили. Брейк взял в привычку появляться из-под стола или из шкафа и никогда не заходил через двери. Брейк безжалостно колол ядовитыми насмешками все и всех, что попадалось и кто попадались ему на его единственный рубиновый глаз – пожалуй, только это слабым эхом доносило голос мертвого человека по имени Кевин Регнард. Мертвого – да. Кевин Регнард стал первым, но далеко не последним, кого убил Зарксис Брейк. Потому что больная тяга к убийствам тоже напоминала те времена, когда в руке была не катана, а шпага, а за спиной – не раскинувший черные полы плаща Шляпник-цепь, а лязгающий окровавленными мечами Белый Рыцарь. Синклеры умерли, особняк превратился в заросшие полынью руины, окованные железом подошвы ботинок Призрака-убийцы больше не стучали по ночным площадям города. Герцог Барма все забыл. История, несмотря на плохой финал, окончилась все же слишком хорошо для мира, в котором любовь почитают за болезнь. Вот и все. Снаружи, за темнотой портьер, плавал ночной мрак, проникая постепенно в гостиную. Двое людей по-прежнему сидели на полу в тех же позах. Камин почти догорел, горка тлеющих алых углей светилась, как скопище подмигивающих звериных глаз. - Это все? – спросил Барма после несколько затянувшегося молчания. Острые края журнального столика неприятно резали плечи, герцог потер правое, отстраненно и не к месту подумав, что наверняка там остались красные отметины. - Ну да, - одноглазый скрестил руки на груди и спокойно взглянул на собеседника. - Забавно. Весьма забавно, - в герцогском голосе прозвучала ирония. - И сколько же здесь процентов правды? - Сто. Я не солгал ни разу, - честно ответил Брейк. - Сто. Разумеется... И какова же, по-твоему, должна быть моя реакция на этот бред? - Без понятия. Вы просили. Я рассказал. Реакция была совсем простой – в основном, насмешливое удивление от масштабов вранья. А врал-то красиво, чертов идиот, прямо заслушаться можно. Изобразил бы в лицах, вышла бы неплохая пьеса. - Хорошая сказка, Шляпник. Я чуть было не прослезился. Герцог Барма поднялся на ноги, недовольно вздохнул, чувствуя, как покалывает затекшие мышцы. Шляпник не пошевелился, лишь кивнул чуть заметно головой, будто соглашаясь с только что произнесенной фразой. - Все с тобой ясно. Можешь выметаться, - равнодушно сказал герцог сидящему человеку. - Ага, - тот кивнул головой еще раз. - Твоя одежда уже высохла. Переодевайся и проваливай. Брейк послушно встал и сгреб вещи с каминной решетки. Безразлично пожал плечами и скрипнул дверью, ведущей в гардеробную. Герцог Барма молча опустился на диван. Тот маразм, который ему сейчас рассказал этот болван, не вызвал никаких эмоций, кроме пресловутой иронии, за которой внезапно пришла вялая усталость. Рука бесцельно проскребла по столу и натолкнулась на пустой стакан и пыльную бутылку, в которой плескалась темно-золотая жидкость. Герцог поднес бутылку к полосе гаснущего отсвета камина и скривился: красноглазый придурок отпаивал его коллекционным бренди тридцатилетней выдержки. Каким, спрашивается, образом он влез в бар, который всегда на замке, и столь безалаберно распорядился тем, что стоит раз в пять дороже, чем сама шляпникова безмозглая голова? А, нет, стоило раньше. Теперь же эта початая бутылка никуда не годится. Разве что... Герцог от души нацедил бренди в стакан и выпил, как лекарство. Вкус, конечно, был премерзкий, но дорогая марка обязывала не морщиться и пить до дна. Герцог никогда не разбирался в подобных напитках и хранил их у себя просто по привычке – так еще отец делал. А чтобы вот так пить... Ладно уж. Можно списать на сегодняшний странный и бестолковый день. - Нехорошо пить в одиночестве, - Шляпник, оказывается, переоделся и вернулся в гостиную. – Герцог, это называется алкоголизм. - Я в курсе. А ты вроде как должен уже исчезнуть отсюда. - Понял. Ушел. Глядя в направляющуюся к выходу спину, затянутую в белый плащ, герцог Барма внезапно передумал. - Ну-ка, стой, Шляпник. Тот замер, обернулся. В темном красном оке мелькнуло непонятное выражение. - Раз в одиночестве пить – алкоголизм, то пить вдвоем... В общем, бери себе стакан и садись. - Э... Герцог, - Брейк, кажется, улыбнулся, но прыгающие багровые тени искажали черты лица так, что, возможно, это была не улыбка, а хмурая гримаса. – На меня алкоголь не действует. Совсем. - Не проблема вовсе, - герцог Барма звякнул бутылкой, доливая себе еще. – От тебя не требуется пьянеть, от тебя требуется только выпить. - Тогда ладно, - Шляпник пошарил где-то в недрах буфета, извлек второй стакан и переместился в кресло. Наблюдая за тем, как Брейк недоверчиво принюхивается к золотистому напитку, герцог не сдержал ухмылки. - Это не яд, Шляпник. - Знаю. Но слишком резко пахнет спиртом. - Само собой, спиртом. Алкоголь все-таки. Красноглазый отпивал из стакана маленькими глотками, а Барма, оприходовав вторую порцию, ощутил наконец, как повело многострадальную голову. Невнятный шум в барабанных перепонках перерос в мерное гудение, и герцог откинулся на спинку дивана, сквозь устало прищуренные глаза рассматривая собеседника. Спокойное бледное лицо. Очень правильные, тонкие черты, это герцог заметил еще в самую первую встречу, в опере. Можно подумать, что Брейк, простой слуга, сам принадлежит к дворянскому роду. Манеры, конечно же, совершенно не дворянские... Взгляд единственного глаза, бесцельно блуждающий по стене - алая радужка в темноте точь-в-точь под цвет свернувшейся крови. Блики на стеклянных гранях, тусклые отсветы золота, длинные худые пальцы, сжимающие стакан... Зачем же он попросил Шляпника остаться? О чем еще им разговаривать? - Шляпник... – начал было герцог Барма, но умолк, пытаясь распутать скукожившийся клубок мыслей. Они слабо огрызались, не слушались, герцог плюнул на напрасные попытки и подлил себе бренди, расплескав по полированному столу несколько золотистых клякс. Горечь снова обожгла язык. «Я так сопьюсь», - вяло подумал герцог. - Больше вам не надо, а то плохо утром будет, - чужие руки мягко отобрали стакан. – Герцог, что же вы... Барма и сам ощутил, что переборщил. Совершенно непривычный к алкоголю организм обмяк, ослаб, темно-золотые вязкие волны коллекционного яда сковали тело, даже рукой пошевелить удавалось с трудом. Полутемная гостиная, казалось, медленно кружилась. Послышался шорох, тень в кресле исчезла из поля зрения. Чуть прогнулись диванные подушки под весом другого человека. Брейк сел и придвинулся ближе. Тепло другого тела, вдруг очутившееся совсем рядом, испугало. Но Шляпник не делал ничего больше, и герцог понял, что тому самому страшно. Барма повернул тяжелую голову. Собеседник сжался. - Ты боишься, - тихо сказал он, и это не было вопросом. Шляпник кивнул. - Не бойся. Я ведь не помню. Совершенно ничего не помню. - Герцог... – рука нерешительно, робко коснулась виска. Барма вздрогнул, но в легких движениях не было ничего неприятного или плохого. Просто пальцы, поглаживающие волосы, осторожно, очень ласково. Будто попытка успокоить и помириться. - То, что ты рассказал... Это не мое. Может быть, твое, но не мое. Чужая жизнь, которой у меня никогда не было. - Нет, была. Все это было, все это правда. И боль, которую я тебе принес, Руфус. Она тоже существовала, - тени не могли скрыть страдание на бледном лице, оно было очень явственным, очень сильным, и герцог прикрыл глаза, потому что страдание это, наверное, передавалось ему, иначе отчего внутри стало так тоскливо и болезненно-пусто... Потом человек поцеловал герцога в лоб. Бережно и почти невесомо. Барма почувствовал дыхание Шляпника – чистое, теплое и пахнущее корицей, словно не выпил тот перед этим стакан разящего старым спиртом бренди. - Я и не думал, что ты вспомнишь, - Брейк снова погладил его по виску. Голос был наполнен покорной горечью. – Глупо было пытаться. Даже не знаю, чего я хотел. Прощения... ненависти... Не знаю. - Ненависти, - слабо улыбнулся герцог. – Нет никакой ненависти. Потому что нет и не было для нее причин... Он опять закрыл глаза. Хотелось спать. Тело повело вбок и вперед, теплые руки осторожно, будто опасаясь наказания за свой поступок, обняли за плечи, прислонили к груди. - Поспите, герцог. Если хотите, я посижу тут с вами. Просто посижу. Если нет, скажите только, и я уйду. Под темно-фиолетовой тканью рубашки билось сердце. Удар. Удар. Теплый. Совершенно чужой, совершенно другой, незнакомый человек из никогда не существовавшего прошлого – но теплый. Теплый тем родным теплом, которое исходит лишь от самых близких... Напрасны оказались твои старания, Шляпник. Ты добился лишь того, что я сейчас засну тут у тебя на плече, выпив слишком много, чем мог себе позволить, а назавтра проснусь с больной головой и спишу весь разговор на искажения своего пьяного мозга. Возможно, вообще забуду – разум сам, совместив услышанное от тебя и гуляющий в крови алкоголь, уничтожит и то, и то, как лишние и вредные для организма элементы. - Не нужно уходить. Оставайся, - шепот был еле слышен, сон наваливался, отрезая путь обратно. – Ты же сегодня меня спас. Не должен я тебя гнать... - Спас... Ох, мой дорогой герцог, – Брейк ткнулся подбородком в рыжую макушку и прерывисто вздохнул. – Что бы я ни сделал, вы даже не поймете, для чего это и почему... Та длинная и не особо радостная история чужих герцогу людей, похоже, притушила у обоих сознание того, что предшествовало сегодняшнему вечеру. Прогулка по Риверре, столкновение в загаженной подворотне, удар по голове. Кровь, залившая каменную улицу, блеск стального лезвия узкой катаны, два человека под пляшущим дождем. И слова: «Я тебя никогда не обижу». - А еще ты мне снился. Или кто-то, на тебя похожий. Это было так больно... Плохие сны... - жалобно пробормотал герцог. – Но я никогда не терял память. Никогда... Я не верю тому, что ты рассказал... Шляпник тихонько укачивал его в кольце объятий. Последнее догорающее бревно в камине треснуло, выдав сноп желтых искр и облачко пепла. В замутненной голове герцога Бармы замелькал полупрозрачный вихрь, утягивая на дно, обещая покой и забытье. Маленькая персональная смерть, за которой каждое утро шло неизменное воскрешение. Спать, спать... Забыть то, что и так не знал. И все-таки он не шагнул туда. Что это был за порыв – всплывшее нечеткое разочарование тем, что этот вечер вот так бессмысленно и завершится, неповоротливость ослабленного мозга или просто разум замешкался, делая последнее движение перед погружением во мрак, который схож с мраком Бездны, но зовется сном – но, удерживая сознание на грани, герцог постарался вспомнить наперекор тому, что не помнил ничего. Вот он узнает о смертельной болезни отца. От сознания того, что привычная жизнь рушится, в привычном стройном порядке мыслей что-то переклинивает. Наверное, так выглядит крайняя степень отчаяния. Он уходит из поместья в город и, как последний пропойца, надирается до плывущих в глазах пятен в каком-то дрянном кабаке, где, помимо всего прочего, у него еще и срезают кошелек с деньгами. Разозленный на весь белый свет, который кажется ему чернее черного, с мерзким сопливым чувством дурной эгоистичной жалости к своей несчастной судьбе, с трусливой дрожью перед безрадостным будущим, где будут только столь ненавистные ответственность и долг, с заплетающимися ногами, он бредет по улице, спотыкается и... И все. Почему-то больше ничего нет. Начинается весьма смутный пласт. Он добирается до дома, а там уже время летит так быстро, что память, всегда идеальная и четкая, выделяет из этого бурного потока лишь несколько картин. Весна, лето. Смерть отца, похороны. Какие-то люди в черно-белой форме. Ах да, Пандора... Вот он, уже герцог, на совете четырех домов. И снова на совете. И снова. Осень, зима, опять весна. Раз за разом проходят года, оставляя мутную поволоку событий. Потом он заключает контракт с фамильной цепью. Получает огромную силу и побочный эффект – тело перестает стариться. А затем – сорок с лишним лет жизни, услужливо и аккуратно рассованные по папкам в картотеке воспоминаний. Конец. Но здесь происходит что-то еще. Герцог Барма отстраненно вслушивается в дробящееся дребезжание внутри черепной коробки. Кажется, хаотичное мельтешение, вызванное дозой спиртного, упорядочивается, строясь в непонятную систему. Под закрытыми веками колышется багровая муть, совсем рядом стучит чужое сердце, разгоняя потоки тепла. А в голове из туманного ничто, из пустоты, проявляются выцветшие... нет, не картины, а обрывки фраз, какие-то глухие, траченые временем отзвуки, отрывочные ощущения – свои собственные, только удивительно старые, засыпанные пылью... Если ощущения от минувших событий можно сравнивать с фотографиями, то это – дагерротипы вековой давности. - Смотри, куда прешь, придурок! Прохожий потирает плечо и оборачивается. Взгляд недовольных красных глаз не сулит ничего хорошего. - Я-то смотрю, а вот ты... ... - Слепой, что ли? – проклятье, вроде же хорошо спрятался, так нет, принесло какого-то идиота, теперь объясняйся, почему он, наследный герцог Барма, пытается тут слиться с тенью, в то время как другие танцуют... ... «Пожать руку?! Этому?!», - возмущенный разум, словно выливается на голову ведро с ледяной водой из зимней реки, окатывает осознание того, что тут вообще-то праздник, а драки на празднике, тем более в гостях, не просто неуместны, а неприличны. ... Маленькая девочка виснет на руке светловолосого человека. - Рыбий жир противный, - жалуется она. – Пить не буду! - Эмили, - укоризненно, но мягко говорит тот. – Если твоя мама тебя увидит, то будет ругаться... Странно, как меняется насмешливое поведение этого красноглазого. Он скорее не слуга сейчас, а учитель. И девочка, хоть капризничает, но слушает его. Так с ребенком может разговаривать только очень хороший человек... ... Звяк! Маленький круглый камешек врезается в стекло и прыгает по подоконнику. Да он там что, совсем стыд потерял, болван?! «Разобьет окно – никуда больше с ним не пойду, как бы он ни ныл и ни клянчил», - мужественно принимает решение мозг, зная, что не сдержит это обещание в любом случае. ... «Вот же мерзкая шляпа... Нацепил, паразит, до самых глаз, не видно ни черта... Так, срочно ее снять и придумать подколку поязвительнее. И мстительно ухмыльнуться... А, нет, похоже, не выйдет ничего. Не могу на него сердиться. Он ведь смешной такой...» ... Лицо грустное, а в приглушенных алых тенях взгляда – тоскливый страх. Прекрасно видно, что душу гложет что-то очень неприятное... - Ты чего, спрятанные втихаря в карман лимоны ешь? – шутка не удается. «Так это он из-за меня настолько переживает?» ... «Я сделаю все, чтобы твоя душа не погибла» - Заткнись и слушай свой дождь... Его губы на вкус как теплая корица. Это лучшее, что он когда-либо ощущал... - Г-герцог... Барма встряхивается. Он еще не спит. Или уже не спит? Как бы то ни было, сон испаряется, и алкогольные пары вместе с ним – слишком быстро, оставляя разум обнаженно-беззащитным. Где-то в глубинах мозга словно что-то замыкает. Ломается какой-то механизм, работавший бесперебойно столько десятилетий. Полученное сильное сотрясение, приправленное дозой спиртного, должно было нанести довольно нешуточный удар по не особо сильному, не изнеженному, конечно, но привыкшему к нерушимо комфортной жизни организму. И организм, только сейчас это поняв, начинает сопротивляться – поздно, уже поздно... Герцог отстраняется от держащего его человека. Отодвигается. Подносит руку к подбородку. По бледным пальцам нерешительно сбегает узкий темный липкий ручеек. Задерживается на сгибе кисти, собираясь в крупную каплю, которая падает на рубашку и расплывается неровным красным пятном. - Что за... – сразу из обеих ноздрей, свиваясь, тянется тонкая нить крови. - Герцог... - Сиди, где сидишь. - Но... - Я сказал – сиди, где сидишь, - голос, недавно совсем бывший слабым, звучит так жестко и властно, что Шляпник не смеет ослушаться и замирает, тревожно глядя на собеседника. Герцог нервно лезет в карман за платком. Стирает кровь, но она капает опять и опять. Дрянь... Воротник расцветает красным, платок пропитывается насквозь, мокрая ткань облепляет подрагивающие пальцы. Испуганный разум больше не замутнен, он мечется, пытаясь понять, что происходит. - Герцог... Господи, герцог Барма, да у вас же кровотечение не останавливается! – Брейк тянется к нему и резко запрокидывает голову герцога кверху, придерживая за виски. – Держите голову вот так, а я за врачом. Герцог, слышите меня?! Барма слышит. Но ему не нужен врач. Ему нужно, чтобы... - Нет, - голос хриплый, но не от страха, а от ужасающе ясного чувства, что прямо сейчас происходит что-то важное, что нельзя пропустить или испортить. – Никаких врачей. Сиди здесь. Сиди, я сказал! Влажная от собственной крови рука ловит чужую, злобно притягивает человека обратно и не отпускает. - Это все ты начал, Шляпник. Это из-за тебя... И не смей сбегать! У герцога Бармы никогда не было проблем с сосудами. И кровь из носа никогда раньше не шла. Но герцог Барма однажды читал о том, что нередко происходит при снятии блока, поставленного при гипнозе. «Я могу ошибаться в этом вопросе, но... Барьер. Это рушится тот барьер, который скрывал от меня что-то...» «Сотрясение мозга, чрезмерное воздействие алкоголя, общее нервное перенапряжение. Любой из этих внешних факторов может привести к снятию ограничений, наложенных на человеческий разум. Из-за этого гипнотическое влияние признано хотя и действенным, но крайне ненадежным средством воздействия на мозг и память...» Цитата, услужливо развернутая перед глазами, вызывает короткий нервный смешок. «Будет забавно, если я истеку кровью. Прощайте, герцог, ха-ха... Проклятье, нужно прилечь. Шея болит...» Но вместо этого герцог вытягивает дрожащую свободную руку и наощупь нашаривает полупустую бутылку. Шляпник не успевает ее перехватить. - Нет, герцог... Не вздумайте! Хорошо, что пробкой не заткнул, когда поставил на стол. Что там – утром плохо будет? Да и черт с ним. - Твое здоровье, - золотая жидкость, булькая, льется прямо из витого горлышка. Омерзительный горький вкус благородного пойла кажется герцогу Барме божественным нектаром, ведущим душу к свету. Как бы высокопарно и пафосно это не звучало, но свет действительно появляется. Яркий. Сильный. С отчетливым запахом корицы и мяты. А несчастный мозг, потравленный спиртным, избитый ударами, до глубины своих нервных окончаний возмущенный таким беспардонным обращением, протестующе переворачивает мир вверх ногами и отключается. Некоторые пары вещей в этом мире имеют идентичные запахи. Например, пряность, называемая корицей, и сухие осенние листья на лужайке, которые нагрели солнечные лучи. А еще кровь и смерть. Тоже один в один. Руфус Барма ненавидел свои обязанности, потому что они подчиняли жизнь непререкаемым правилам и законам. Бесконечные уроки, монотонное услужливое жужжание роя учителей, щедро разливающего яд знаний. Оплывшие трупики свечей, груды книг, как монолитные плиты гробницы, а за окном слепой чернильной кляксой – вечная ночь, знаменующая конец его юности, которая погибла, так и не начавшись. Он ненавидел свое происхождение, потому что оно заставляло чувствовать себя ущербным. Уважительные взгляды с проблесками страха, почтительные поклоны, шепот, шепот, шепот. Знак дома Барма – старинное золото чистейшей пробы, изящная цепочка на шее, что стягивала гарротой, мешала дышать, и тонкие пальцы напрасно сжимали издевательски холодный металл звеньев – она не рвалась, не сгибалась, древний артефакт рода смеялся над тщетными попытками обрести навеки потерянную свободу... Он ненавидел свою ответственность, потому что она обрекала его на совсем не нужную власть над миром и на абсолютно беспомощную судьбу, которой он не мог распоряжаться сам. Аквамарин небес скрывали тяжелые мрачные портьеры, окованные ворота отрезали путь к бушующему океану жизни. На ботинках не оседала серебристой сетью пыль дорог, от утренней росы не промокала одежда, рассветы и закаты были лишь сменой одной фазы дня на следующую фазу. И вся жизнь – такой же цикл, подчиненный строгому порядку. Вращение гигантского шестерня, неумолимо забирающее дни, похожие друг на друга. Тюрьма. Могила. Склеп. Он умирал, напрасно умоляя о помощи, и никто этого даже не видел. Но так было до того, как в его жизнь ворвался, – именно ворвался, сломав и ворота, и решетку проклятой тюрьмы, ведь по-другому пути в нее не было – человек по имени Кевин Регнард. Протянутая рука в черной перчатке, сильные длинные пальцы, крепко сжавшие узкую кисть и так ее никогда и не выпустившие, вытащили молодого герцога из мрачной пропасти отчаяния и одиночества, в которую, как в Бездну, обречен был он упасть. Герцог Барма вспомнил все. ...Светлые алые глаза человека, с которым столкнулся на вечерней улице города. Своя дурная полудетская злоба на судьбу и на него – здорового, сильного, самоуверенного. Своя пьяная грубость и то, как человек лишь рассмеялся в ответ – а герцог более всего желал в тот момент получить удар под ребра. Быть может, физическая боль уничтожила бы боль другую... Быть может, этот удар бы вышиб из него всю его трусость и эгоистичную, безвольную душонку... Но человек ушел, оставив его стоять посреди мощеной вытертым булыжником улицы и презирать самого себя, слабого, бесхребетного и до ужаса беспомощного перед жизнью, которая ему предстояла. Жгучий стыд за малодушие своего характера и омерзительное поведение, достойное безродной опустившейся черни, но никак не наследника герцогского дома. ...Примиряющий тон и теплая ладонь, которую нерешительно пожал, скрывая свое смущение и неловкость за привычными высокомерными словами. Впервые за всю его жизнь кто-то протянул ему руку. Этот человек, гораздо ниже его по происхождению, гораздо раскованней, уверенней, умнее, первыми же своими словами показал, что, несмотря на все эти условия, воспринимает молодого герцога как равного. И это тоже было впервые. Это не вызвало не возмущения, ни удивления, ни недовольства. Это пробудило робкую доверчивую радость и надежду на то, что, возможно, прямо сейчас он обретает друга. ...Улыбки, шутки, незлобивые подколы, беззаботный смех. Те самые руки, которые нахально хватали его и таскали повсюду, показывая мир. Мир, полный солнечных красок, веселых голосов, запахов цветов, пыли, прибитой дождем, горных озер, падающих звезд и сиреневых закатных облаков. Мир, который всегда был закрыт от него броней суровых условностей и кодексом рода. Человек ненавязчиво учил его видеть токи жизни, струящиеся в прозрачном воздухе подобно невидимой реке, понимать ее шепот, принимать то, что она дарит, и отдавать то, что забирает. Кевин был мудрым – мудрым от рождения и сам этого не знал, а он, Руфус, это видел и гордился таким другом с каким-то тайным благоговейным восторгом. Очень хотел быть похожим, но ни за что бы об этом Кевину не рассказал. Рядом с открытым и смелым рыцарем он ощущал себя полнейшей посредственностью, в чем, конечно же, неприятно и трудно было сознаваться себе. Зато, сознавшись единожды, становилось намного легче на сердце. Учась у друга жизни, молодой герцог учился и признавать собственные слабости и недостатки, бороться с ними, хотя в жизни не терпел, чтобы об этом говорили ему другие. Ибо аристократическая надменность, привитая с детства, все-таки играла свою роль. Однако с каждым днем общения с рыцарем напускные искусственные чувства все сильнее уступали место чувствам настоящим. ...Благодарность – за то, друг что никогда не злился на его брюзжание и недовольное нытье. За то, что никогда не принимал всерьез и близко к сердцу заносчивость и случайно брошенную грубость. За то, что делал скидку и на совершенно ничтожный жизненный опыт, и на дурной возраст, и на незнание многих вещей, и на чрезмерную горделивую спесь человека, воспитанного в таком же чрезмерно богатом и горделивом дворянском роду. За то, что принимал таким, какой есть, и не пытался читать нравоучения – лишь добродушно подшучивал. За то, что всегда давал возможность разобраться в себе самому. ...Привычка к обществу беловолосого, превратившаяся в потребность. Сильная, грызущая, колючая то ли обида, то ли ревность, когда друг, проводив его до дома, возвращался в поместье Синклеров. Горькая зависть к тем, с кеми тот счастлив, с кеми не должен таиться и может жить под одной крышей, деля и радости, и печали, и беды, как положено в семье. Страх того, что после своего становления главой рода их общение серьезно ограничится. Обоюдный страх, Руфус это знал. И изо всех сил просил друга не переживать, хотя у самого внутри было муторно и тоскливо. ...Дружеская привязанность, постепенно перераставшая во что-то иное. Бывали мгновения, когда молодой герцог ловил себя на том, что зачарованно наблюдает, как треплет предвечерний ветер хвост белых волос, небрежно стянутый светлой лентой на правом плече. Как вспыхивает, отражаясь в рубиновой магнетической глубине глаз, солнечный луч, пробравшийся под сощуренные серебристо-серые ресницы. Как Кевин улыбается, как широко шагает, - Руфус всегда еле поспевал за имеющим обыкновение быстро ходить рыцарем – как говорит, как смеется, как хмурится или грустит. Как звякает длинная шпага – непременный атрибут в любовно отполированных ножнах. Как развевается черный плащ – под этим плащом они как-то раз прятались от грозы, заставшей их за городом на сельской дороге посреди пшеничного поля, давились от хохота, потому что представили оба, как со стороны кажутся каким-то страшным горбатым чудовищем, и Кевин тогда с доброй ухмылкой снял кончиком указательного пальца с носа герцога большую дождевую каплю («У вас, кажется, сопля висит, ваша светлость, ха-ха...»), а он, Руфус, залился краской, засмущался до слез и пребольно пырнул друга в бок острым локтем. Как было в этом разделении общего тепла под черной тяжелой тканью нечто особенное, незнакомое, но очень приятное и хорошее... ...Тот день на ярмарке и сказанные молодым герцогом слова: «Настоящий единственный друг». И радость, искренняя, чистая, которую в ответ увидел Руфус, и растроганные благодарные объятия, и пальцы, треплющие рыжие волосы. Казалось, Кевин не ожидал, что он примет его настолько – насмешливого, самодостаточного и привыкшего опираться только на себя самого. Столкновение с незаконным контрактором в темном переулке, которое Руфус и не запомнил особо, потому что сразу же получил болезненный удар и остался валяться на земле в унизительном качестве приманки, а когда продрал наконец глаза, то увидел, как его друг впервые убил человека. Увидел помертвевший родной взгляд, ужас перед содеянным, отчаяние обжегшейся чужой кровью души. И кинулся на помощь, слепо, ни о чем не думая, обнял, прислонил к себе, стараясь успокоить, и, прежде чем что-либо сообразил, прижался губами к удивленно приоткрытому рту. Испугался еще больше, чем Кевин, который словно протрезвел от этого всего, сгреб его в охапку и потащил из страшного переулка, где дотлевали останки цепи и несло кровавым запахом смерти. А на губах остался вкус – теплая корица, разбавленная свежей мятой. ...Стеснение и жуткий стыд из-за того, что себе позволил. И еще больший стыд потому, что яростно, чуть ли не плача, хотел ощутить тот вкус снова. Казалось, такой глупостью он должен был оттолкнуть друга и посеять всяческие сомнения в собственной нормальности, но этого не произошло. Случилось другое - потеря отца и приобретение титула, и ненавистной ответственности, и боли, и круглосуточно гложущих проблем. Но отчего-то он переносил все гораздо проще, без особых терзающих мук привыкания и леденящей пустоты, и, кажется, знал, почему. Кевин научил его жить и не бояться жизни в любых ее проявлениях. Только вот не научил, что же делать с новым, не вписывающимся ни в какие рамки непонятным чувством, горячим, пугающим, заставляющим суматошно колотиться сердце, словно в лихорадочном приступе болезни. ...«Герцог Барма» - теперь к нему не обращались иначе. Отражение в зеркале чаще в черно-белой форме Пандоры, чем в повседневной одежде. Навалившиеся дела, груды бумажной работы, отчеты, доклады, перечни, приказы... Болезненный гул в висках, нервный прерывистый сон, застигнувший далеко за полночь прямо за письменным столом в неудобном кресле, смутное, сквозь дремотную вязкую пелену пробивающееся чувство куда-то несущих его рук – теплых, сильных, бережных... Мягкая прохлада подушки под щекой, пушистое покрывало, накрывшее, будто облако, дарящее покой усталому телу. Растрепанные белые волосы, алые глаза, смотрящие с тревогой и утешением, гладящая висок сухая осторожная ладонь. Не обиделся, не рассердился, пришел... Исчезающие и волнение, и беспокойство, и покалывающая от напряженной работы головная боль. Легкая улыбка и спускающаяся ночная темнота. И уже на границе сна и яви - странные ощущения ярче разгорающегося в душе безымянного сладкого огня. ...Утреннее смущение от того, что Кевин тоже задремал под боком. Привычные его смешки и шутки, мигом прогнавшие неловкость, их дружеская болтовня. Руфус видел неподдельное сочувствие и надеялся лишь не увидеть жалости, ибо жалость и ее проявление считал за признание слабости – скорее, даже за лишнее о ней напоминание. Он знал, что внутри него хватает и слабости, и трусости, а теперь еще и какого-то неназванного пламени, обжигающего своими порывами слишком сильно, чтобы его игнорировать. Нет, уже не неназванного. Болезнь. И это не он сказал. - Контракт? – глухим эхом раскатились слова фамильной цепи дома Барма. Зажегся и моргнул в темноте огромный фосфоресцирующий зеленоватый глаз. – Невозможно... - Почему? – человек был неприятно уязвлен. - Твоя душа не готова повелевать иллюзиями. Твоя душа не готова лгать, ибо иллюзии есть ложь... Твоя душа никогда не выберет, если встанет такая необходимость, приоритет долга над приоритетом чувства... - Что это значит, цепь? -Ты не знаешь, человек? Ты не понимаешь, что у тебя в душе? Тогда как ты можешь владеть моей силой и защищать свой род, если не знаешь самого себя... Болен. В тебе болезнь... - Болезнь? - Излечишься – приходи... – цепь зашуршала черными перьями, пряча голову под крыло. – Излечишься – я стану твоим оружием и твоим щитом, а ты станешь тем, кем должен быть... Пространство съежилось, и он очутился перед высокими закрытыми воротами. И ничего не осознал, кроме того, что он, новый глава дома, не смог заключить контракт. ...Болезнь. Его болезнь – непонятная, пугающая, живущая внутри и крадущаяся по пятам, куда бы он ни пошел. Но она приносила и тепло – очень мягкое, смутно что-то напоминающее, веющее сладко-терпким ароматом. Еще и Кевин куда-то пропал. Нет, его, конечно, можно было понять – все-таки у рыцаря, служащего другому дому, есть и свои дела и не менее важные заботы. Но от подобных мыслей снова становилось горько. Другому дому. Руфус волновался, нервничал, постоянно дергался от шорохов и скрипов, ожидая, что вот-вот отворится дверка платяного шкафа, в задней стене которого был потайной ход, и оттуда вывалится друг – как обычно, взлохмаченный, веселый и весь в паутине, которую собрал по дороге. И молодой герцог снова будет деланно-строго ругаться за мусор на полу, терпеливо счищать с черного плаща серые пыльные кляксы и вычесывать из белоснежных спутанных волос паутинные комки. Но дни текли вперед, а Кевина не было, и ожидание изматывало до ужаса. В конце концов Руфус, видимо, так перенервничал, что ему стали снится какие-то жутковато-пронзительные сны, которые он, однако, не назвал бы кошмарами. Во снах все место занимал огонь – высокий, светлый, нереально-призрачный столб пламени до небес, один в один как то пламя, что полыхало где-то глубоко под ребрами, и на фоне его – нечеткий, смазанный полузнакомый силуэт человека. Огонь надвигался на человеческую фигуру, а она покорно стояла и словно ждала, что ее вот-вот поглотит и сожрет этот свет. Руфус бежал навстречу человеку, чтобы спасти, вытащить, но всякий раз движения замедлялись, он перебирал руками и ногами в липкой пустоте, как рыба, пытающаяся плыть в болотной грязи, напрасно тянулся вперед – светлое пламя наваливалось и растворяло того человека без остатка. «Опоздал, опоздал...», - билась мысль в воспаленном мозгу, и герцог просыпался со сдавленным криком на пересохших губах. Так повторялось из ночи в ночь, и силуэт то приближался, то отдалялся, пока однажды Руфус не поймал взглядом длинный хвост волос, спадающий на правое плечо, и не понял, кого же он видит. Кевин. Его Кевин, который погибает в его снах, а он не может ничем помочь. Но – погибает ли? И почему в том самом огне, который мучает и жжет самого герцога больше месяца... ...Наконец он пришел – бледный, измученный, устало прячущий глаза. Сказал, что был занят делами. Сел на стул и умолк. Казалось, его что-то гложет. Руфусу вдруг стало жарко, воротник нового камзола тер горло, как наждаком, и герцог отвернулся к книжной полке, старательно стирая пыль, которой не было. Он вспомнил огонь из снов и свой огонь, который вновь обхватил жгучими лапами мятущееся сердце и сдавил, испепеляя в прах. Более всего он боялся это показать, потому что незамедлительно пришли бы вопросы, ответов на которые герцог не знал. Огонь пугал, но нес и тепло, нес сладость, и, что странно, ощущался неполно. Он требовал, все сильнее и громче, чего-то или кого-то. Болезнь требовала. И, когда Кевин пробормотал что-то про то, что заболел, Руфус вздрогнул и оглянулся. Подошел, осторожно кладя ладонь на лоб друга, и чуть было ее не отдернул – такой горячей была бледная кожа. «Кевин, да у тебя же температура...» Нет, не то. «Кевин, ты же чуть не сгорел... Без меня» Пламя полыхнуло из рубиновых глаз и нашло свое отражение в черных. В то мгновение Руфус Барма узнал истинное имя своей болезни. И наконец догнал человека из сна, который все это время ждал его. Взял его за руку, и они вместе шагнули вперед, чтобы сгореть в том светлом огне – одном на двоих. ...Объятия, прикосновения, жаркие губы, скользящие по телу, которое заходилось в безумии, в горячечной дрожи, тесно приникало к другому телу, чуть ли не кричало от ликующего желания. Мысли, рухнувшие и разлетевшиеся на осколки, внезапно пришедший испуг – что же это они делают? Кевин, который заметил этот страх и опустился на пол, обняв за колени. Стал шептать что-то очень ласковое, доброе, осторожно целовать, прося не бояться, и Руфус доверился ему – доверил не столько тело, сколько сердце, хотя еще не понял это. И руки, которые снова подхватили его, бережно прижимая к груди, словно величайшую драгоценность, и он услышал, прислонившись к пылающей коже щекой, как сумасшедше громко стучит еще одно сердце. Возврата назад не было, пламя, единожды вспыхнув, сожгло все мосты, и Руфус принял то, что называют судьбой. Боль, ставшая сладостью, сладость, ставшая блаженством – невероятным, невозможным, нелогичным, отрицающим все правила этого мира смертных. Золотисто-оранжевая волна жара, финальным грохочущим аккордом ударившая по двум людям и утопившая их, задыхающихся и отчаянно цепляющихся друг за друга... Горячее влажное тело, которое герцог обнимал, белые волосы, в которые счастливо зарывался лицом, нежно целуя макушку, частое дыхание Кевина, которое постепенно успокаивалось, пока тот не заснул, утомленно приникнув к плечу. А сам Руфус еще долго не спал, рассматривая сомкнутые светлые ресницы, припухшие исцелованные губы, тонкие пряди, прилипшие к вискам, рассматривая с тем восхищенным трепетом, с каким любуются чем-то невообразимо прекрасным. Касался спящего лица осторожными поцелуями, боясь потревожить и разбудить. Этот сильный человек выглядел таким мирным и совсем беззащитным – он тоже доверился Руфусу, разделив с ним свой сон и свое тепло... ...Жизнь, в корне изменившаяся. Жизнь, в которой напрочь вылиняли все темные краски и зажегся яркий свет. Жизнь, где одна болезнь определила все – погоду, настроение, действия, привычки и поступки. Их встречи, опасные своим разоблачением и оттого еще более желанные. Трогательная забота, с которой Кевин всегда укутывал герцога своим плащом, чтобы он не простудился, и не менее трогательная, с которой Руфус бережно вручал ему чашку со свежим мятным чаем, который так любил беловолосый. Кроны деревьев, синее глубокое полуденное небо, шелестящая зелень июльской травы, видящие их вместе – а больше не видел никто. Полумрак комнаты, скрадывающий их шепот, их голодные поцелуи, их стоны, заглушаемые движениями горячих губ. То, как Кевин всегда беззастенчиво и легко подхватывал его на руки по любому поводу. - Регнард, поставь меня на пол! Поставь, я сказал! – раздраженно ворчал молодой герцог, втайне желая, чтобы его вот так носили вечно. – Я же не инвалид и не паралитик, сам дойду... - А вот и нет, - с ухмылкой сообщал тот. – И не надейтесь, ваша светлость... Белая подушка, хранящая запах Кевина. Руфус обнимал ее, когда Кевин уходил в серые утренние сумерки, пока его не хватились в особняке Синклеров, целуя в переносицу между медными бровями и тихо шепча: «Спи, рыженький». Обнимал, утыкался носом в мягкую ткань, дыша сдвоенным ароматом мяты и корицы, и засыпал – в отсутствие рыцаря он мог спать только так, прижимая к себе то, что несло в себе его частицу, его запах. Беспокойство из-за длительных отлучек, когда рыцарь сопровождал своих господ в поездках. Неконтролируемый страх, тревога на грани паники, когда беловолосый где-то задерживался. Обидчивые упреки, которыми он осыпал Кевина, когда тот возвращался, скрывая за ними облегчение и радость. Порой одна лишь мысль о том, что его рыцарь принадлежит другой семье, а, значит, другим людям, вызывала раздражение и гнев. Но Руфус уже умел усмирять свой эгоизм и принимать условия, с какими обрел свое счастье. И ночью, прося прощения за несправедливые укоры, ласково и долго целовал гладкие плечи, ключицу, впадинку между ребрами, отогревал дыханием везде, где участки кожи казались холодными – а замерзшим казалось ему все тело, и Кевин, который на самом деле никогда не обижался, от хриплых стонов напрочь срывал себе голос и мог только бурно дышать приоткрытым ртом, пока рыжеволосый вылизывал его с ног до головы, будто пробуя на вкус. Такой рыцарь – беспомощный и зацелованный до полуобморочного состояния - вызывал доброе умиление и нравился Руфусу еще больше, поэтому Кевин всегда называл его «герцог-садист» и непременно обещал жестоко отомстить. И оба страстно желали, чтобы это никогда не прекращалось. ...Еще одна поездка Кевина – безобидная, совсем недолгая поездка к югу вместе с маленькой Эмили Синклер, обернувшаяся возвращением рыцаря в мертвый особняк, залитый кровью. Гибель семьи, ужасная, страшная, безжалостная, настоящее зверство – так говорили даже закаленные борьбой с контракторами сотрудники Пандоры, которые за свою работу перевидали всякое. И Кевин, бедный его родной Кевин, на которого обрушилось лавиной это горе, сошел бы с ума, если бы не было у них их болезни. Руфус отчаянно старался помочь, зная, что исцелить все равно не в силах. Обнимал, утешающе гладил поникшую светловолосую голову, заставлял поесть и поспать. Поднял все силы Пандоры на поиски убийц, и это стоило ему огромного скандала с другими герцогскими домами, которые были в раздраженном недоумении, что из-за приказа двадцатилетнего главы дома Барма, всего лишь три месяца как вступившего в круг правящей элиты, организация должна заниматься такой ерундой. «Ерундой»... За это слово Руфус бы сам уничтожил всех и каждого. Стоило ему тогда, в тот день после трагедии, увидеть глаза Кевина, – погасшие рубиновые веселые огоньки, сжирающее рассудок горькое страдание, мутная пелена обжигающей боли – как он сам оглушающе отчетливо ощутил эту боль и поклялся, что никогда не оставит рыцаря с ней наедине. И был рядом, держа за безвольную руку, согревал своим теплом, пытаясь передать через себя силу для того, чтобы жить дальше. Теперь молодой герцог учил Кевина переносить удары судьбы, поддерживал, подставляя плечо – они словно поменялись местами, вернувшись в самое начало. А однажды, посреди очередной их ночи, когда Кевин, горячо лаская его, вдруг обмяк, сдавленно всхлипнул и заплакал, бессильно уронив голову Руфусу на грудь, тот прижал его так крепко, как только мог, стал легонько укачивать, сцеловывая соленую влагу с бледного лица, и шептал снова и снова, будто заклинание: «Хороший ты мой, родной израненный человек... Ну разве я могу когда-нибудь куда-нибудь тебя отпустить?» ...Слова Кевина о том, что уезжает. Резанувшая нутро тупая боль, от которой чуть было позорно не полились слезы. Уезжает... «Ну, что ж, все понятно... Нет, какая тут может быть обида, ты чего... Только грустно...» Обещание вернуться, навестить, руки, мягко обнимающие за плечи, извиняющийся взгляд, полный невысказанной муки. Свое решительно и бескомпромиссно загнанное в угол эгоистичное собственническое возражение. Свое осознание правоты решения, которое сделал беловолосый – слишком тяжело и страшно ему жить там, где погибли дорогие ему люди, а ведь еще была его маленькая госпожа, о будущем которой Кевин должен был позаботиться... Руфус понял. Принял. Согласился во благо покоя для несчастной истерзанной души, во благо ее постепенного исцеления, ведь сам этого тоже хотел – хотел вернуть привычную насмешливую улыбку, забавные шутки, беззаботный блеск алых глаз... Готов был ждать приезда в гости, готов был помогать и верить, а сегодня попросил остаться – нет, почти приказал, желая получить от проведенного вместе вечера как можно больше. Кевин остался. Вот только... Печать незаконного контракта на груди – там, где билось родное горячее сердце, сделавшее мрачный в своем злобном несогласии с судьбой выбор. Собственный ужас, но не из-за того, что Кевин стал преступником, одним из тех, за кем охотится Пандора, а из-за того, как обреченно, жестоко и тихо он сказал: «Ухожу». Из-за того, что жизнь рыцаря теперь в огромной опасности, что исчезнет в Бездне, как только стрелка завершит проклятый круг. А самое страшное – что беловолосый сам, собственными руками хочет излечить и себя, и Руфуса от болезни, шагая в адскую пропасть, отдавая душу на окончательное растерзание в обмен на спасение своих хозяев. Молодой герцог ощутил, как внутри все рушится, но наперекор этому протянул руки вперед, и в ту ночь Кевин неистово целовал его – в последний раз, а потом ушел, оставляя на одеяле, коже, губах свой запах и обрывки тепла. ...Темные бессонные осенние ночи, отданные страданию и мольбам. Лежащая внизу под холмами Риверра, затопленная жутким мерзлым страхом, которые вселил в людские души новый нелегальный контрактор, промышляющий на городских улицах пищей для своей цепи. Сбившаяся с ног Пандора, бесконечные советы глав домов, на которых молодой герцог чувствовал себя распоследней сволочью. Но он не мог. Не мог сдать Кевина, потому что был слишком большим для этого дела трусом. И все еще помнил горячие соленые слезы, и жаркие ладони, и огненное сладостное море, и впервые подаренную его душе нежность. Так он стал соучастником, таким же преступником и кровавым убийцей, ибо все смерти, совершенные Красноглазым Призраком, ложились и на его душу несмываемым ржавым отпечатком... «Твое – это мое» ...Болезненное желание молодого герцога увидеть рыцаря еще раз. Он нашел его – посреди багровых луж и мертвых тел, с обнаженной шпагой, украшенной, как вышитым узором, красными потеками, в черном плаще, пропитавшемся гнилым духом бесчисленных убийств. Увидел и не узнал, потому что перед ним стоял монстр. Но монстр не тронул его – возможно, он тоже помнил тот свет, который горел для них двоих. И болезнь – конечно же, они все еще были больны. Кевин не смог вылечить это заболевание словами – и пришел снова, чтобы вылечить действием. Он улыбался, но в улыбке не было больше ничего живого. «Зачем же ты здесь – убить меня?» «Нет. Убить себя во мне...» Боль и окровавленная простынь, в которую Руфус завернулся и зарыдал – горько и жалобно, как плакал разве что в детстве. Как скрючился и уткнулся носом в колени, желая только одного – умереть. Как пусто стало внутри, как оглох и ослеп мир вокруг... «Кевин, мой Кевин... За что?» И, в противовес пережитому страданию, мысли: «Не ненавижу... не презираю... не отпускаю тебя, чертов красноглазый идиот!» Упрямые, отчаянные злобной решимостью мысли, порожденные не столько болью, сколько тем, чему научил его сам Кевин – борьбой. Борьбой с самим собой, борьбой с целым миром, если понадобится, борьбой с Кевином – ради их болезни, которая на самом деле называется любовью... Но накатившаяся тьма стерла все – и это, самое последнее, самое смелое решение за всю жизнь, принятое трусливым, надменным, несчастным, брошенным герцогом Бармой... А потом – чужая потусторонняя сила поставила блок на воспоминания. С измененным прошлым мертвых людей изменилась и память. Что же было дальше... Дальше все просто. Стрелка часов совершила последний оборот, и Красноглазого Призрака, навеки окрасившего свои одежды и душу в цвет крови, забрала Бездна. Кевина Регнарда не стало – он канул в Бездну. Но что-то где-то пошло наперекосяк. Из Бездны, как правило, не возвращаются. А беловолосый рыцарь смог. Но так ничего и не достиг, продав душу за одно лишь отчаянное желание. Так и не сумел спасти своих господ, ради которых молодой рыцарь, верный беловолосый слуга, утонул в крови, захлебнулся ей, угодил в черные глубины ада к дьяволу на чаепитие. И дьявол не знал и знать не хотел, что рыцарь любит чай с мятой. В Бездне гостю подали исключительно ту самую кровь, щедро приправленную слезами. Исполненное желание, то новое прошлое, ради изменения которого Кевин навеки отрекся от райских врат, оказалось ничуть не лучше старого. Бывший рыцарь дома Синклер потерял свой левый глаз, всех дорогих ему людей, тридцать лет, веру в будущее и желание жить. Руфус забыл. Все забыл – рубиновые глаза, рукопожатие, дружелюбную улыбку, маленькую девочку, дернувшую его за волосы, камешки, ранним майским утром летящие в окно, выпады тренировочной шпагой, дурацкую шляпу, дождевые капли на ресницах, теплые руки, сладость поцелуя, горячее пламя, уничтожившее старый мир и возродившее его новым, мягкую траву под щекой, разделенное страдание, черную метку Бездны, попранное доверие и боль. Рыжий герцог теперь стал гораздо старше. Это был уже другой человек, который наверняка давным-давно выздоровел. Они встретились снова – но не как «красноглазый» и «рыжая мелочь», не как Кевин и Руфус, а как Зарксис Брейк и герцог Барма. Спустя сорок с лишком лет, под золочеными сводами оперы, словно в насмешку напоминающими тот погасший золотой огонь, который сплавил воедино две души. А в стороне смеялась Бездна и смеялся дьявол, похожий на юную девушку. Синклеры умерли, особняк превратился в заросшие полынью руины, окованные железом подошвы ботинок Призрака-убийцы больше не стучали по ночным площадям города. Герцог Барма все забыл. История, несмотря на плохой финал, окончилась все же слишком хорошо для мира, в котором любовь почитают за болезнь. - Кевин Регнард, - торжествующе произносит герцог Руфус Барма. – Красноглазый Призрак. Вот ты и попался. Попался. А я ведь тебя так тогда и не отпустил... И герцог вспомнил и об этом - тоже. «Эксперимент прошел успешно, - вяло подумал герцог Барма, когда сознание вернулось. – И что же мне делать теперь с его результатом, вот вопрос...» Рубашка на груди засохла и затвердела от собственной крови. Спине было неудобно, похоже, он попросту съехал на пол и лежал сейчас на ковре. Резко запахло пролитым бренди – падая, герцог выронил бутылку, которую должен был отныне либо увековечить в памятнике, либо проклясть. - Герцог, герцог,– руки трясли его за плечи, голос испуганно дрожал. – Герцог, очнитесь же! - Я вспомнил, - прохрипел герцог, и Шляпник отшатнулся прочь, будто на него плеснули кипятком. - Я все вспомнил. И стало вдруг смешно до невозможности, хотя должно было стать, наверное, очень больно. И герцог Барма, скорчившись на полу, зашелся истерическим хохотом, а Брейк смотрел на него, как на тронувшегося умом. - Ха-ха... ой, не могу... все это время ты... а я... ха-ха-ха... Все оказалось именно смешным – то, как отрицал забытое, то, как вообще мог забыть, то, как глупо и неожиданно открыл дверь в память, - как на тот старый чердак, где нашел шпагу - заполучив для этого неслабое сотрясение мозга, алкогольное отравление коллекционным бренди и растратив все имеющиеся в наличии нервные клетки. Да еще и закапав кровью из носа свою любимую рубашку. - Ха-ха, Шляпник... Спасибо, что посмешил... – отсмеявшись, герцог сел прямо, все еще вздрагивая от затихающих приступов нервного веселья. – Я так не веселился с тех самых пор, как... С тех самых пор, как ты веселил меня своими шутками в нашем общем прошлом. И вспомнил герцог Барма еще много чего, потому что за смехом скрывалась горечь. ...Работа, ставшая и домом, и семьей. Цепь, ставшая щитом и оружием. Власть, данная для вынесения приговоров и исследования Бездны, сила, способная искажать пространство и создавать иллюзии. Холодный высокомерный взгляд, презрительный голос, равнодушие и отстраненность. Человеческие дела, кажущиеся с каждым годом все более глупыми и бессмысленными. Человеческие желания и мысли, кажущиеся с каждым днем все более низменными и отвратительными. Человеческое общество и человеческое общение, кажущееся с каждой минутой все более лишним и напрасным, вредным, отравляющим, практически смертельно опасным ядом. Человеческий мир, шумный и назойливый, который в итоге был променян на теплую сухую тишину библиотечных полок. И лишь изредка – короткие шаги в жизнь, можно сказать, бегство от самого себя, чтобы не растерять окончательно посреди пыльных фолиантов и древних свитков самого главного знания, знания о том, что он, герцог – все-таки человек тоже. ...Пустота. Пустота, будто что-то невероятно важное отняли у него, а он проморгал и не заметил. Будто обманули, обвели вокруг пальца, жестоко посмеялись, оставив недоуменно стоять где-то посреди бессчетных прожитых лет с крепко сжатой в кулак ладонью, из которой давно уже утекло то неназванное, позабытое, словно мелкий речной песок через сито. Рука, которая, казалось, должна была держать другую руку, но когда-то выпустила. ...Одиночество нестареющего контрактора, растянувшееся почти на полсотни лет. Холодная кровать, которую не согревало горячее тело другого человека. Исступленные жаркие ласки, которых он не знал, голодные поцелуи, не терзавшие губ, нежные слова, не звучавшие в ночном сумраке спальни. Никто не касался ресниц и щек, не вылизывал каждую выступающую косточку, каждое ребрышко, не согревал дыханием тонкую гладкую кожу, не прижимался к нему, сплетая руки и ноги, не целовал спокойное спящее лицо, не распутывал длинные рыжие волосы... Сколько раз он ловил в объятия воздух, принимавший облик призрачной фигуры, захлебывался сухими рыданиями, умоляя остаться, а наутро ничего не помнил... Из-за проклятой судьбы он был лишен той болезни, о которой, несчастный слепец, так горько и поздно обречен был прозреть. - Ха... Вот как все было... Ну да, верно. Верно, господин Шляпник, все верно... Ложь, так забавно и так печально оказавшаяся правдой. «Чувствую себя дураком. Не выношу чувствовать себя дураком...» Рука нащупала резной холодный металл сложенного тессена. Брейк сидел напротив, замерев и не двигаясь с места. А в чернильной глубине правого глаза рок, играя, передвигал костяшки на своих счетах. Куча чемоданов, носильщики, Эмили в дорожном платье. Пропахший смертью дом, кровавый паркет, мертвые тела. Затянутые бархатом гробы, плачущая девочка, рыцарь с оглохшей душой. Вкрадчивый шепот: «Хочешь изменить прошлое?» Алая шпага, алая одежда, алые глаза. «Я все-таки тебя обидел»... Обида. Да, обида, но не на него – на себя. За то, что забыл столь важную вещь, какой бы она не была – хорошей, плохой, светлой, темной, несущей горе или радость. С какой стороны ни смотреть, это была частица прошлого, частица души, которую столь опрометчиво отдал в никуда и Кевин, и сам герцог. Ты не желал мне зла. И боли, которую причинил, ты не желал. Ты хотел уничтожить себя во мне – но лишь усыпил, накрыв, как флером забвения, дыханием Бездны. А теперь сам же разбудил, и я проснулся. Герцог Барма смотрел на Зарксиса Брейка и видел Кевина Регнарда – не Красноглазого Призрака, преступника и убийцу, а Кевина, его Кевина, хорошего, смешного, с открытой улыбкой, с теплыми светлыми глазами, с сильными руками, которые и крепко обнимали, и бережно гладили... Кевина, который спас его однажды – в самом начале, спас от отчаяния, научив принимать и жизнь, и судьбу, и спас потом, и еще много раз спасал... Кевина, которого он любил всеми силами своего сердца – сердца, не любившего больше никого ни до, ни после. Который покинул его, ошибочно думая, что причиненной болью и жестокостью вырвет и уничтожит то, что человеку неподвластно. «Он хотел убить себя во мне...» Стена в сознании исчезла, будто бы ее и не было. Или же – всего лишь пришло наконец время... - Что ж, Шляпник. Каков рассказ, такова и награда. Лязгнули, распрямляясь, острые пластины стального веера. И красноглазый покорно склонил голову, ожидая одного-единственного смертоносного удара. А еще он вспомнил желтые огоньки, венчающие треногу подсвечника, прохладный аромат летней ночи, ласковые добрые руки, неспешно и очень бережно расчесывающие его волосы деревянным гребнем. Тепло кончиков пальцев, которые своими касаниями к чувствительной коже головы заставляли млеть от удовольствия. Мягкие губы, целующие в том месте, где темная медь волос расходилась на пробор – от этого по спине сладко бегали мурашки. Потом губы, улыбаясь, спускались вниз по затылку к впадинке, под которой сквозь фарфорово-белую кожу шеи проступали позвонки, и деликатно, нежно прикусывали тонкие косточки. Руки любовно заплетали густые волосы в тяжелую рыжую косу, расплетали и снова расчесывали – похоже, их обладателю это никогда не надоедало. - Ты такой красивый, - восхищенно шептал голос. – Дорогой мой единственный герцог... Прохлада металла осторожно и как-то мягко коснулась левой щеки. Тессен отвел в сторону длинные светлые волосы. - Посмотри на меня, - тихо, но настойчиво попросил герцог Барма. – Посмотри на меня обоими своими глазами, Кевин. Шляпник послушно открыл глаза – и правый, рубиново-алый, и черный провал пустой глазницы на месте левого. Герцог долго смотрел туда, в бездонную тьму, неподвижно сидя на полу и по-прежнему придерживая пластинами тессена длинную челку. Потом медленно опустил веер, позволяя белым прядям скрыть страшный шрам, оставленный руками Бездны. Тонкие красивые губы дрогнули. - Бедный глаз, - с болью прошептал рыжеволосый. - Бедный мой Кевин. Бедная искалеченная душа. В алой глубине вспыхнула калейдоскопом и тут же погасла вереница чувств: растерянность, непонимание, страх сомнения, мерцающее осознание, шквал слепящей боли... В напрасной попытке что-то ответить сухие губы приоткрылись, втягивая воздух, по бледному лицу прошла искажающая черты рябь. Пальцы левой руки, дрожа, повторили движения тессена и безжизненно опустились. И герцог Барма сделал единственное, что мог сейчас сделать – наклонился вперед, протягивая руки, вцепился в трясущиеся плечи собеседника, притянул к себе, крепко прижимая этого несчастного человека к груди. И Шляпник, – нет, Кевин Регнард – уткнувшись холодным носом в ключицу герцога, глухо всхлипнул и разрыдался, словно маленький обиженный ребенок. Беловолосый ждал удара, оскорблений и проклятий, а получил объятия. И лодка, непробиваемая, непотопляемая, дала крен набок, черпнув кормой соленое море... Герцог Барма ощущал неловкое смущение. Ему и прежде всегда было неловко, когда при нем кто-то плакал. Правда, он и это чувство, так похожее на сопереживание... нет - на жалость, старался замять и очень успешно скрывал за равнодушием, ибо жалость была слабостью... Но, имея теперь уже полностью восстановленное прошлое и память о об этом прошлом, общем и для него, и для Кевина, нельзя было обойтись одним только смущением. Пласты старых чувств, до этого времени более-менее удачно и надежно сокрытые в недрах души, стали понемногу шевелиться, пробуждаясь, потянулись на поверхность разноцветным косяком. И не было в их рядах ни стыда, ни злобы, ни ненависти. Были тепло и свет, заполнившие зияющую пустоту. Была тихая радость оттого, что собрал наконец разбросанную мозаику своей души. Было решительное согласие, с которым принял все, и недоумение – как же он раньше-то жил, ничего не помня? Было, наконец, то, что делало его, герцога, живым – другой человек, разделивший с ним когда-то одну болезнь на двоих... - Шляпник... Ну чего же ты ревешь, дурак, - и герцог сам поразился тому, сколько мягкого доброго утешения было в его голосе. - Неужели тут есть для этого причина? Он гладил светлые волосы, пока Брейк, давясь слезами, глухо шмыгал носом и бессильно терся лицом о рубашку. И рассказывал ему. Рассказывал, что не знал, что вернется из Бездны, из личного ада, где хотел сгореть один. Что не желал, даже не думал о возможности возвращения, ибо такой проклятый грешник не имел права ни на помилование, ни на отсрочку приговора. Как не предполагал, что ад не примет его, а дьявол усмехнется и отправит обратно – на тридцать лет вперед. Что он снова встретил Руфуса и понял, что все так же неизлечимо болен. Как, несмотря на то, что хотел принять и проклятия, и ненависть, получил совсем другое и совершенно по другому поводу. Что да, герцог Барма не выносил Кевина Регнарда как Красноглазого Призрака, бывшего убийцу, которого так и не смогла поймать Пандора, – видел в этом злую уродливую насмешку над организацией, которую возглавляет, и в которой этот самый бывший убийца теперь лучший сотрудник - но не как его Кевина, потому что для герцога его не существовало. Как получил самую ужасную и тяжелую кару – возможность почти каждый день смотреть на Руфуса, нового и чужого, ощущать презрение и отвращение, но не из-за того, что причинил зло, не из-за того, что обидел и так жестоко заставил излечиться от общего заболевания... Что зарекался себе не пытаться изменить и напомнить, но всякий раз не сдерживался, и, хоть герцог и воспринимал все опасные крайностью смысла слова исключительно как раздражающие шутки, грань была очень тонка, и переступить ее было нельзя. Что каждым таким словом мучил себя, сдирал с сердца подсохшие корки, и старые раны вновь начинали кровоточить.... Как понял однажды, что и герцог, оказывается, не забыл до конца, что обрывки прошлого пробиваются сквозь туман, и испытал и удушающий страх, и робкую надежду. Как позволил себе лишнее и опасное – поцелуй, и трусливо позорно сбежал, более чем уверенный, что сделал непоправимую ошибку. Как ничего дальше не произошло, потому что Руфус, видимо, списал случившееся на идиотизм одноглазого, и это было облегчением – лучше идиот, чем предатель и мразь. Как герцог Барма, пугаясь собственных пробуждающихся воспоминаний, спрашивал его то об одном, то о другом – теперь по острой грани ходили оба. Что собеседник яростно открещивался – нет-нет, вы чего, герцог, первый раз слышу, первый раз вижу... Что ощущал себя далеко не идиотом, а как раз предателем и мразью – снова, опять и опять, и это жгло, оттого что было невыносимой правдой. Как однажды, пытаясь проветрить свою голову и упорядочить наконец мысли, прогуливался по вечернему городу и увидел мелькнувшие знакомые рыжие волосы, и пошел – да что там, почти побежал – за герцогом, терзаемый плохим предчувствием. Как настиг его под ливнем разгулявшейся грозы – его и его противников, как вспомнил другой похожий вечер много зим назад и понял то, что и сейчас чуть не опоздал. Как спящая тень кровавого убийцы вырвалась вместе с блеском катаны, как вновь обратил он жизнь в смерть, как держал в дрожащих руках потерявшего сознание человека. Как герцог, увидевший мертвые тела и кровь, сделал выбор раньше него. Как, жестко и категорично поставленный перед своим теперь уже выбором, беловолосый сказал те самые слова, уже однажды перекроенные в ложь, но спасшие их обоих в этот момент - одного от безумия, другого от гибели. Как принес Руфуса домой, и мятущаяся трусливая душа вопила, что оставаться нельзя, но он остался. Что рассказал правду, решив окончательно со всем покончить – с сомнениями, с границами, со страхом. Что не ждал понимания или прощения, что ждал ненависти – ненависти герцога и ненависти своей к себе же... А получил то, что оба не выносили – жалость, потому что именно жалость, - вовсе не слабость, а то, что скрывалось в других словах, в словах «твое – это мое» - всегда сопутствовала той болезни, которую однажды подцепили двое людей, да так и не вылечили до конца... Герцог Барма – нет, просто Руфус – слушал эту горькую исповедь, не перебивая, поглаживал вздрагивающие плечи, а перед полуприкрытыми глазами встала еще одна картина – последняя и все расставившая окончательно на свои места. ...Руфус Барма, двадцати пяти лет, решительным властным жестом толкнул створки ворот, и черное пространство, перекрещенное стальными струнами, приняло его. - Пришел... – задумчиво проскрежетал голос. – Но все еще болен... - Что ты несешь, цепь? – глава дома Барма тяжело и непонимающе уставился в огромный зеленый глаз. – Что значит «болен»?! Смех, своими гулкими раскатами заставивший зазвенеть струны. - Болен... Но забыл... Хорошо... Можно и так... - Что? - Можно и так... Забывшая душа не хуже никогда не знавшей... И не лучше... - Довольно, - резко оборвал слова фамильной цепи человек. Снова смех. Переплетения железных звеньев, мгновенно и неожиданно сковавшие запястья. -Пусть... Тогда – хочешь ли ты заключить со мной контракт, человек? Капли алой крови на блестящей поверхности Зеркала печати. - Я заключаю с тобой контракт, цепь. Ветер, летящие черные перья и звон. И душа, забывшая, но не исцелившаяся. И полночь катилась к своей глубине, и все темнее становилось в комнате с почти погасшим камином, а Шляпник уже не плакал, только дрожал всем телом, и ворот рубашки рыжеволосого герцога, шершавый от засохшей крови, вымок теперь и от слез. - Кевин, - тихонько позвал его Руфус по имени. Тот все так же прижимался к мокрой ткани. Герцог понял, что нем страх – страх посмотреть в черные раскосые глаза и узреть то, что заслужил. - Кевин... Подними голову, чтобы я видел твое лицо, - герцог не приказывал, скорее просил, по-прежнему касаясь беловолосого затылка ладонью. Тот подчинился, нехотя, боязливо выполняя просьбу. Красное око – усталое, измученное, горько виноватое, поймало свое отражение во взгляде герцога. И не нашло ни ненависти, ни неприятия, ни гадливости, ни злости. - Ты меня жалеешь... – глухо, до сих пор не веря, прошептал человек. – Не нужно... Не нужно жалеть такую тварь... - Прости, но по-другому не могу, - Руфус осторожно стер ладонью влажные следы с бледной щеки, припоминая такую же фразу, сказанную ему давным-давно тем, кому он теперь ее возвращал. – Твое – это мое. - Ру... Я убийца. И я тебе сделал так больно... - Единственное, что ты сделал, болван ты красноглазый, это огромную глупость – посмел решать за меня, что мне лучше, а что нет. - Болван... да... - всхлип. – И трус... - Ох уж это самомнение, - герцог покачал головой, наблюдая, как терзающая боль на искаженном лице притупляется от его слов. – Кто же из нас гордец? Так носишься со своей трусостью, будто ей гордишься... Ты не один такой. И ты, и я были и остаемся трусливыми дрожащими существами оба... Оба, Кевин. Тот опять опустил голову. Герцог дотронулся до висков и легонько сжал, прося взглянуть на него. - Хватит уже себя корить. Надоело, честное слово. Все, что ты сделал... даже тот путь, который выбрал, ту самую дорогу, которая выложил благими намерениями и по которой пришел в ад... в Бездну... все это прошло, закончилось. Закончилось, слышишь? Этого больше нет. - И что? Разве это уменьшает мою вину, Руфус? Помнишь, ты сказал, что оправдания есть ложь и трусость... - Опять ты за старое. Трусость... Но из своей трусости мы оба всегда делали силу. Разве нет? В алом оке сквозь мутную пелену блеснул светлый луч. - Силу...когда были вместе, - беловолосый слабо улыбнулся. - Тогда... – герцог ободряюще улыбнулся в ответ. - Давай теперь, как много лет назад, сделаем снова... «А я сделаю все, чтобы твоя душа не погибла» Он дотронулся до длинных прядей челки и отвел ее в сторону, чувствуя кончиками пальцев, как трясется, словно в ознобе, собеседник. Склонился ниже, и Брейк закрыл алый глаз, прерывисто втягивая воздух. Теперь, когда веки были сомкнуты, казалось, что у него по-прежнему оба глаза, что никогда ничья безжалостная рука не калечила жизнь беловолосого рыцаря по имени Кевин Регнард, что никогда не было страшной боли и страшного решения. Что маленький веселый рубиновый огонек не был вырван дьяволом, обитающем в аду для добрых, но погрязших в кровавом отчаянии душ. Герцог Барма осторожно коснулся пересохшими губами светлых ресниц и тонкого пустого левого века. Шляпник задрожал еще больше, горячее рвущееся дыхание обожгло шею. - Ну что же ты, что же ты, Кевин... Все хорошо, все в порядке, - тихо произнес герцог, мягко поглаживая собеседника по голове. - И я на тебя совсем не обиделся. Ведь ты никогда не обижался на меня... - Ру... Прости меня, рыженький, - шепот был полон муки. – Прости... - Ох, идиот. Идиот как есть, - герцог улыбался, глядя в светлый алый глаз, возвращая глазами своими и тепло, и радость, и горячую нежную доброту – симптомы навеки разделенного заболевания. – И тогда, и сейчас... Да вот только я идиот еще больше... Герцог Барма впервые почти за полвека признал свои недостатки вслух, выразив их одним-единственным словом. Два идиота – и больше не два труса. Губы беловолосого оказались все такими же теплыми и сладковато-терпкими, только чуть подсоленными горячей влагой страдания. И, промедлив какое-то мгновение, ответили, отдав и пламя, и золотисто-огненные волны возвращающегося моря, которое на самом деле никогда и не высыхало. «Я больше не один» Мысль эта, яркая и ликующая, поглощает все остальные и выливается в слова, которые рыжеволосый шепчет, задыхаясь от их оглушающей силы и глубины, в целующие его губы: - Ты все-таки нашел меня... А человек теперь уже сам обнимает его, крепкие руки гладят спину и лопатки, возвращая и нетерпеливую дрожь, и пылающее безумие, и жар приближающегося огня, которое никогда не горело ни для кого другого – только для Кевина, только для него одного... И нет больше ни герцога Бармы, одинокого, холодного и надменного, – а надменного как раз потому, что был до сих пор совсем один – ни Зарксиса Брейка, одноглазого язвительного шутника, скрывавшего за шутками своими жгучую боль от всех потерь, которые перенес. Есть отныне только Руфус и Кевин – и вернувшееся оранжево-золотое море их болезни, несущее аромат палых осенних листьев, которые нагрели солнечные лучи, и корицы – ведь две этих вещи пахнут одинаково. И запах мятного свежезаваренного чая, и запах сухих ломких книжных страниц, и призрачное пламя, что выросло в мгновение ока до самых небес... - Я тебя так ждал... Ждал и ждал, а тебя все не было... – жалоба вырывается из души, измученной одиночеством. – Кевин, я так тебя ждал... - Я здесь... Я здесь, Ру... Сталкивающиеся губы глушат слова, но они и не нужны – все как прежде, когда одними только касаниями двое людей говорили друг другу больше, чем могли сказать словами. Ладони цепляются за одежду, пытаясь снять, стянуть ее – ненужную, лишнюю, мешающую... Беловолосый вздрагивает, – и это тоже как эхо минувшего – когда пальцы Руфуса останавливаются на пуговицах его темной фиолетовой рубашки. - Не бойся, - герцог горячо целует его снова и снова, забирая страх. – Ну, не бойся же, хороший... И Брейк расслабляется, позволяя расстегнуть, помогает сам, и на бледной коже черной, чуть поблекшей от времени меткой проступает завершенная печать. Руфус задерживает дыхание, опуская голову ниже, прислоняется губами к шумно вздымающейся груди и целует эту проклятую печать, проводит языком по зубчикам, словно пытаясь зализать рану, которая находится глубже, далеко за переплетением ребер – в сердце. - Ру... – беловолосый всхлипывает. – Ру, не надо... Эта печать... она отвратительна... - Тише, тише... Все в порядке, Кевин... Не отвратительна... Она ведь не только твоя... моя тоже... Рыжеволосый прижимается щекой к черному рисунку, и гулкие удары воскрешают то, как когда-то рыцарь просил его довериться, а теперь тому нужно поверить самому... Поверить в то, что душа, с которой связан, не отреклась и не отречется. - Родной ты мой... Я не отпустил тебя тогда, слышишь? Хоть ты этого хотел.. думал, что добился... А я не отпустил... И не отпущу, никуда никогда тебя не отпущу, Кевин... Последний барьер ломается, и нет больше никаких препятствий для света и огня, который вновь готов испепелить обоих без остатка. Ловкие длинные пальцы стягивают с герцога его рубашку, запачканную кровью у воротника. Мягкие губы целуют в шею, скользят ниже, к ключице и груди, рыжеволосый глухо стонет, запуская руки в белые волосы. С шелестом падает одежда Брейка, и Руфус проводит ладонями по горячей напряженной спине. «Похудел... Как же он похудел...» - бьется мысль, и становится горько до слез. Кончики пальцев бережно гладят выступающие позвонки и ребра, опускаются на пояс и лезут под ремень, расстегивая его, и Брейк, к удовольствию рыжеволосого, всхлипывает снова, только уже от страсти и возбуждения, прильнув ближе и выгибаясь от каждого движения рук. Ласкающие прикосновения, кажется, сводят обоих с ума. На губах вновь возникает солоноватый вкус крови, на прищуренные ресницы капельками собирается пот – или слезы, они уже неотличимы по ощущениям. Комната уезжает вбок, и Руфус, падая, ударяется локтем о ножку журнального столика, но совсем этого не замечает, потому что к нему снова тесно прижимается обжигающее влажное тело, уже полностью обнаженное. Он обнимает Брейка, прихватывая ладонями приподнятые лопатки, прижимая еще тесней, еще ближе, желая сплавиться воедино с этим пламенем, целует в слипшиеся волосы на виске и обхватывает ногами, умоляя не медлить. - Сейчас, Кевин... Сейчас, прошу... Горячие ладони беловолосого ложатся на бедра, приподнимая. Руфус коротко вздрагивает, забытые уже ощущения оказываются слишком острыми и болезненными. За долгое время тело совершенно отвыкло и теперь яростно сопротивляется процессу. Но, вместо того чтобы отстраниться, герцог сильнее стискивает беловолосого ногами и вжимается сам, не сдержав протяжный стон. Больно. Но эта боль тоже благо. Пропуская ее через себя, он признает свое единство с этим человеком и с их общим прошлым, в котором было столько страдания, что боль нынешняя – лишь малый отзвук... - Расслабься, - шепчет Брейк, приникнув к распухшим исцелованным губам. – Прошу, родной, расслабься... Все пройдет... Любимое лицо снова искажает мука от боли, которую он, пусть на этот раз неосознанно, причиняет рыжеволосому. Руфус обнимает Брейка за спину, утыкается лбом во влажное плечо. Он старается расслабиться, но организм, будто скрученный судорогой, не подчиняется. Сквозь стиснутые зубы вырывается глухой всхлип. - Ру, - Брейк останавливается, целует его в лоб. – Хороший ты мой... Расслабься... - Не могу...Ох, Кевин... - Тише, тише, рыженький... Сейчас... Брейк пытается выйти, но Руфус сжимает его бедра, не давая совершить действие. - Нет, нет, Кевин... Не надо... – рыжеволосый удерживает партнера за поясницу. Ладони липнут к горячей коже, боль пульсирует внутри, но, если он отпустит Брейка сейчас, то все, ради чего он вспомнил о прошлом, закончится, так и не начавшись. – Не надо... - Тебе больно, - тот дрожащей рукой гладит его по волосам. – Я опять делаю тебе больно... Из алого глаза выкатывается поблескивающая капелька. И Руфус тянется, чтобы снять ее губами, ощущая сладковато-соленый привкус страдания того, кто и без этого выстрадал слишком много. - Не плачь... Не плачь, все хорошо... – он сцеловывает слезы и обжигающий воспаленную кожу пот, поглаживает светловолосую голову. – Кевин, мой Кевин... Руфус хочет успокоить, утешить, но не может забрать до конца то глубокое, гложущее горькое отчаяние, которое так и не покинуло душу родного ему человека. Этого даже Бездна сделать не смогла, а он не в состоянии тем более. Вся проснувшаяся доброта, вся нежность, все тепло, которыми он хочет облечь и отогреть это несчастное измученное сердце, бессильны против уродливых перекрученных шрамов, оставленных безжалостной судьбой. Яд, разъевший душу Кевина Регнарда больше сорока лет назад, отравляет и Зарксиса Брейка. - Я с тобой, помнишь? – хрипы тяжело втягивающих воздух легких глушат слова. – Я с тобой... я принимаю тебя. Принимаю, слышишь?! - Ру... Беловолосый не договаривает – Руфус чуть прикусывает его верхнюю губу. Кровь все такая же горячая, все так же отдает соленым металлом. Рыжеволосый герцог зализывает ранку. «Теперь это похоже на то, будто я заключаю с ним контракт...» - Кевин... Мне все равно, кто ты и что ты... – губы сталкиваются, Руфус ловит пылающее прерывистое всхлипывающее дыхание Брейка, словно отдавая тому произносимые слова. - Для меня ты – это всегда ты... Неважно, кем был... Неважно, кто есть... что сделал, что не сделал... Ты - это ты. Мой ты... - Ру... - Поэтому я хочу почувствовать тебя... всего тебя, как раньше... - Ру, - Брейк обнимает его, укачивает, слезы все так же капают из замутненного страданием рубинового глаза. – Тебе же так больно, рыженький... Я не могу... - Не больно, - ободряюще, ласково шепчет в ответ герцог, нежно целуя уголок рта. – Совсем не больно... Тебе гораздо больнее... Вот здесь... Тонкая кисть ложится на полустертый рисунок печати. Алое око, блестящее от влаги, изумленно моргает и ширится. И в глазах черных, которые смотрят впервые за долгие, долгие годы без презрения и холода, оно видит то, что через мгновение будет сказано вслух. - Ты меня не обидел, - Руфус слабо улыбается и трется своим лбом о лоб беловолосого. – Не обидел, родное ты мое, израненное, единственное сердечко... Оказывается, что нужно было перетерпеть всего лишь одно движение, чтобы боль, вспыхнув еще раз и погаснув, уступила место сладости. А она - сильнейшему, яркому блаженству. Все как раньше, все как тогда... Стон мучительного долгожданного удовольствия срывается с тонких губ герцога, отзываясь приглушенным эхом в других, горячих и мягких. Беловолосый приподнимает талию Руфуса, а тот обвивает его шею руками, целуя восхитительно податливые, отзывчивые, нежные губы, щедро возвращающие его поцелуи. Движения двух тел достигают своего ритма и, уже не сбиваясь с него, продолжаются. Влажные от пота ладони, сильные, но не грубые, оглаживают все тело, ласкают напряженные бедра, тонкие косточки ребер, проступающие сквозь белую кожу, разведенные лопатки и плечи. Дрожь желания заставляет рыжеволосого выгибаться, руки Брейка придерживают его, чтобы тут же осторожно опустить на ковер и вновь гладить, вновь касаться, вызывая уже несдерживаемые гортанные стоны. Каждое прикосновение, каждый поцелуй – как буря, как налетающий шквал, который разрушает и уносит, и это не зло, это – благо... Сознания уже нет, не существует мыслей, остается лишь пронзительный, кипящий и бурлящий золотисто-оранжевый свет, прогнавший мрак и боль. Вместе они делают этот свет из тьмы, силу из слабости, веру из отчаяния, и финала они достигают вместе – тоже вместе. Сплетшись в объятиях, принимая оглушительный удар жаркого пламени, вручая свой завершающий стон другому через яростный горячий поцелуй, ловя воспаленными губами огненную сладость той болезни, которая и не болезнь вовсе, а любовь... Мир вернулся, и они вернулись. Вместе. Долго лежали, не в силах шелохнуться, касаясь друг друга лбами и тяжело, но все спокойнее и спокойнее дыша. Брейк убрал рукой прилипшие к щеке герцога рыжие пряди, легонько поцеловал в уголок устало улыбающихся тонких губ, слизнул капельку пота с медной брови. Руфус ласково потрепал его по затылку, ероша светлые волосы и расслабленно вдыхая запах корицы и мяты. Сквозь сощуренные темные ресницы увидел, как тот тоже улыбается, потянулся и чмокнул в нос, вызвав тихий радостный смех. Пальцы герцога погладили теплые плечи, отмечая, что нет ни царапин, ни синяков. - Надо же... даже не поцарапал тебя... - Вы молодец, мой герцог, - беловолосый поймал губами узкую кисть, гладящую его по лицу. – Хотя, если бы поцарапали... я бы не был против... Рука аккуратно отвела длинные волосы, падающие на левую половину лица. - Отрастил челку... хех... а хвост взял и отрезал... К парикмахеру ходил или сам? - Ха-ха, сам, конечно... Мне нравится короткая стрижка. Это тебе твоя грива идет, а мне лучше так... - Это был комплимент? - Ага... - Спасибо... Улыбающиеся губы вновь сошлись, повторяя друг друга изгиб в изгиб, как две половинки единого целого. - Ру... Опять тебе тяжело... - Не тяжело... Но у тебя спина замерзнет... Ложись давай нормально, чудо... Шляпник утомленно вздохнул и сполз пониже, вытягиваясь во весь рост. Потерся щекой о плечо и доверчиво прижался своим горячим нескладным телом, прикрывая счастливый алый глаз. Руфус обнял его, погладил по волосам, с невыразимо трепетной нежностью целуя светлые брови, залегшую между ними морщинку, тонкие крылья прохладного носа, бережно перебирая губами реснички на левом пустом веке и ловя в уголке благоухающих сладкой корицей губ притаившуюся довольную улыбку. Он тоже был счастлив – впервые за много десятилетий счастлив по-человечески. Камин погас, даже угли потухли. Лежать вот так становилось холодно, Руфус протянул свободную руку и попытался нашарить плед, который с готовностью свалился перекрученным комком с дивана. Вот же... Диван ведь рядом, а они тут на полу... Молодцы, что сказать. С тихим шелестом плед накрыл двоих людей. Брейк потянул на себя уголок и поудобнее устроился на плече герцога. - Ру. - А? Ласковый долгий поцелуй – как ответ. И опять мягкая улыбка. Сбитое дыхание совсем успокоилось, и накатившая слабость стала естественной и приятной. - Ты похудел, - герцог погладил теплый бок. – Все ребрышки можно пересчитать... - А... Да, похудел... Совсем меня не кормят, - Брейк накрыл руку своей и легонько сжал тонкие пальцы. – А ты все такой же. Хрупкий, но ничто никогда тебя не сломает... Герцог Барма чуть улыбнулся. - Учитывая то, кто меня этому когда-то научил... Силуэт человека с хвостом длинных белых волос, падающих на правое плечо, благодарно кивнул ему из глубины матового зрачка. - Ру... ты спросил тогда, в чем суть моего договора с Волей Бездны. Помнишь? - Да. Ты ответил, что у тебя амнезия. Ловко соврали, господин Шляпник. - Хе-хе, - тот ухмыльнулся и опять потерся щекой. – Ловко соврал, ага... Когда ты понял? - С самого начала, - герцог ухмыльнулся в ответ. - Ой ли... Я очень хорошо притворялся, - Шляпник было капризно засопел, но вздохнул, отбрасывая ненужные более фокусы. – А теперь я могу рассказать. - Не нужно, - мягко проговорил Руфус, поглаживая светловолосый затылок. – Я же не заставляю. Раз ты не хочешь, не нужно. - В том-то и дело, что хочу. Наверное, и ты должен знать. Не знаю только, понравится ли тебе эта новая информация, которую, кстати, я совсем задаром отдаю... - Ну тебя, красноглазый... Говоришь – так говори, - деланно-укоризненный голос звучал устало. - Ладно, - собеседник высвободил руки и поднял голову, внимательно вглядываясь в черные мягкие глаза. Ладони легли на рыжие виски, заключая лицо в чашечку. Так предстоящие слова, еще не произнесенные, уже сделали разговор очень личным и совершенно не деловым. – Слушайте, мой герцог. Воля Бездны изменила мое прошлое... даже наше прошлое, правильнее говоря... И попросила в обмен одну услугу. Она попросила, чтобы я прекратил ее существование как Воли. Проще говоря, уничтожил. Руфус вздрогнул. Вот этого он вовсе не предполагал. - Ну, что ты, рыжий... Погоди, еще не все. Поэтому я и заключил второй, легальный контракт именно с Безумным Шляпником – цепью, созданной для уничтожения любых порождений Бездны. Цепью, способной победить силу, сотворившую ее саму. - Но, Кевин... Разве Воля Бездны выполнила свою часть договора? Брейк горько улыбнулся. Руфус тут же пожалел о напрасно сказанном, накрыл держащие его голову ладони своими и извиняюще сжал. - Выполнила. Я просил ее переписать прошлое. Спасти Синклеров. Только это. Я не просил об их дальнейшей счастливой жизни. Поэтому – претензии только к себе самому... К тому же, я пообещал. А обещания не стоит нарушать, пусть и даны они дьяволу. - Так, значит, Бездна все же ад? - Не знаю, Руфус. Хоть я и был там, но... не знаю. Ад, не ад... Скорее огромная, разнесенная в приступе обиды на куски детская комната, полная сломанных игрушек. И еще... - Да? - Я сказал только что, что дал слово дьяволу. Так вот, это не так. Дьявол, что забрал мой левый глаз, в тот момент ушел. И я дал слово маленькой брошенной девочке, еще одному несчастному существу, которое, как и я, так же неимоверно тяготится своей жизнью... - Вот это брось. Я, кажется, уже не раз говорил, чтобы ты прекращал себя изводить. От этого поджелудочная железа портится. Беловолосый опять улыбнулся, уже не так горько и немного светлее. - Понял, ваша светлость. Руфус обнял его и поцеловал в переносицу. - И что же с тобой будет потом, Шляпник? – грустно спросил герцог, уже догадываясь об ответе. - Я более чем уверен, что уничтожение Воли Бездны истощит мои последние силы. Да... если я вообще до того момента доживу, с учетом того, как крошится мое тело при каждом использовании цепи... - Ты умрешь, хороший мой человек... - Ох, Ру. Все когда-нибудь умрут. Теперь я это понял... Зато, знаешь... Тогда, быть может, Бездна снова станет тем прекрасным золотым миром, о котором ты мне давным-давно рассказывал. Помнишь, тогда было лето, и мы валялись на нашей лужайке. Ты взял из библиотеки большой старый фолиант, что был написан лет за сто до Сабрийской трагедии, и зачитывал мне отрывки... «О золотом свете, из которого появляется все живое и в который оно обратно уходит, - Руфус согласно кивнул своим мыслям - О столетних циклах перерождения. О солнечной дороге, где встречаются души, знавшие друг друга раньше, по которой они идут бок о бок, чтобы вернуться в жизнь, облечься в плоть и кровь и снова быть вместе...» - Да, действительно. А ты стянул мои туфли и щекотал меня за пятки... - Враки, герцог. За одну пятку. За правую. Вот так, примерно... - Ай! Прекрати, паразит! - А мой герцог все так же мило краснеет. От возмущения, я полагаю, ха-ха... - Именно. Не трожь мои пятки, маньяк. Они тесно прижались друг к дружке, словно отчаянно пытаясь отогреть: герцог – обреченного на не такую уж далекую погибель Брейка, а Шляпник – смертельно уставшего от почти полувекового бремени ответственности и одиночества Руфуса. - Ру... - Да, родной. - «Родной»... Когда ты говоришь так, внутри делается очень тепло... и больно немного. - Прости. Но ты навсегда для меня родной. - Спасибо, рыжий, - Брейк коснулся губами белой кожи плеча. – Вот я даже и забыл, что вообще хотел сказать... - Амнезия? – лениво съехидничал герцог, зарываясь носом в светлые пряди. - Склероз, - добродушно пробурчал Шляпник куда-то в ключицу и зевнул. – Склеро-о-з... Уже засыпая, герцог Барма услышал тихий шепот. - И, Руфус... Спасибо, что принял меня обратно. Герцог сонно улыбнулся в мягкие щекочущие волосы. - Дурак ты, Регнард. Ты ведь никуда и не уходил... *** Чирк-чирк-чирк – бегает белое перо по бумаге. На мгновение вздрагивает и чуть было не роняет на кремовый лист круглую густую каплю чернил. - Герцог, доброе утро! И чем это вы тут занимаетесь? Шляпник, как обычно, появляется в кабинете без стука и усаживается на рабочий стол герцога Бармы, наглейшим образом подглядывая ему под руку. - Слезь со стола, - устало говорит герцог. – И хватит жрать конфеты. После тебя фантики на полу. - Понял, - Брейк ухмыляется, не делая ни малейших попыток подняться, и разворачивает очередную конфетку. Глянцевая обертка лениво планирует на ковер. - Паразит, - обреченно констатирует герцог и продолжает делать записи. На радостном лице Шляпника нет ни намека на прошлую бурно проведенную ночь. А у самого Бармы весьма явственные фиолетовые круги под глазами, и ноют все мышцы, и ушибленный локоть, но это вовсе не плохо, нет – хорошо, замечательно, ведь это еще один признак того, что он, герцог Руфус Барма – все-таки живой. Живой человек со всем, что полагается живому человеку – с телом, памятью, теперь уже целой, собранной, не растерянной, принятой и понятой, и даже с сердцем... - Герцог, прошу вас, хватит корпеть над этими отчетами. Отдохните немножко, - ладонь легонько гладит темно-рыжие волосы. – Отдохни, Ру. Герцог отрывается от работы, поднимает глаза на сидящего перед ним Брейка и с улыбкой протягивает руку. Тонкая бледная кисть тянется ему навстречу, теплые пальцы переплетаются с его пальцами. Ладонью он ощущает, как мерно бьется пульс на запястье Шляпника. И свой пульс тоже чувствует – он бьется точно так же, в унисон. А потом герцог прислоняется щекой к белому рукаву, ощущая, как собеседник прижимается к нему в ответ. Тепло. Живое родное тепло, вновь найденное, которое герцог ни за что больше не забудет и не покинет. - Скажи мне, только на этот раз честно, - Барма поднимает голову и смотрит в спокойный алый глаз, оттененный ресницами. – Сколько тебе осталось? Шляпник улыбается, хрустя конфетой. Вопрос не высказан до конца, но это и не нужно – все и так понятно. - Меньше года, - так же улыбаясь, отвечает Брейк. – А тебе? - По моим подсчетам - примерно десять лет. - Ясно. Значит, переживешь меня в любом случае, так? Герцог морщится и отводит взгляд. Это все, что он может сделать в ответ. - Ну-ну, не надо строить такое лицо. Я что, спросил о чем-то неприятном? – Шляпник все шутит, легко и естественно, как и раньше, как и много раз до этого, шутит на любую тему, шутит где угодно, над кем угодно, над чем угодно – над промахами, победами, горем, весельем, жизнью и, конечно, смертью – над смертью особенно. И это герцог Барма в конце концов тоже смог принять. - Переживу, - говорит герцог. Он ведь уже многих пережил. И многое. – Обязательно. Во всяком случае, постараюсь пережить то, что ты опять куда-то денешься, сволочь такая, и не поставишь меня в известность, куда. А потом непременно найду и прибью. И фраза обнажает скрытый в ней двойной смысл. Или тройной? Брейк довольно усмехается. Иного ответа он и не ждал. Склоняется ниже и словно в благодарность мягко целует герцога в лоб. От беловолосого по-прежнему пахнет корицей и мятой. И больше не пахнет кровью. - Значит, в следующий раз твоя очередь искать меня, рыжий, - шепчет он в медную макушку. - Найду. Обещаю тебе. А ты дождись и не убегай далеко. - Обязательно дождусь... И губы, как печать, скрепляют эту клятву. И вышли давно все сроки, и затянулось сверх меры это нестареющее человеческое существование-бремя, обязанное своему лжебессмертию темной жгучей энергии, пульсирующей в глубинах чуждого людям мира – Бездны. Но даже для контракторов однажды прозвучит похоронный колокол, даже для них оскалится разверстая могильная пасть – при условии, что останется что хоронить, конечно. Даже для контракторов смерть не делает исключений. И вылечивает все заболевания, что не успела или не смогла вылечить жизнь. Кроме амнезии – она уже вылечена. И той болезни, которая называется любовью, потому что, похоже, против нее лекарств не существует. Все правильно. Все верно. Все так и должно быть. - Ру? - Чего? - У тебя же локоть болит. Давай, помогу. - С чего ты взял, что болит? - Ну, болит же? - В общем, да, немного... Откуда ты знаешь? - Я же помню, как ты им вчера приложился о стол... - Да? Я приложился? А не ты ли меня приложил? Тогда уж правильнее будет - положил... - Хе... Герцог, теперь я ставлю вам пятерку. За отличное двусмысленное высказывание, да-да, и можете по праву этим гордиться - ваше чувство юмора сегодня на высоте... - Горжусь, - герцог вновь улыбается. Теплые пальцы ласково гладят место ушиба. - Слушай, Кевин, так в чем этот твой фокус? Как ты снимаешь боль? - Ну-уу... - Хватит кривляться. Рассказывай. - Да я, по правде, и не в курсе, - добрый смешок. Красное око задумчиво блестит. – Столько лет прожил, а так и не понял. Наверное, оно само. - «Оно»? - Сердце. Научилось у одного рыжего герцога. Пусть срок их жизней уже приблизился к финальной двери и остановился на скрипучем пороге – ключ в замке еще не повернут, и время еще есть. И наверняка еще не единожды будет.