Амнезия

Эту чертову главу так разнесло из-за типичных словесно-печатных стероидов – прямой речи. Она должна была быть в два раза короче. Извиняюсь. Представление о молодых Барме и Брейке (пардон, Кевине Регнарде) у меня достаточно вольное, но, в общем, подумалось, что они (до поры до времени) оба были (вполне) хорошими, (весьма) искренними и (относительно) неиспорченными молодыми людьми. И довольно-таки безалаберными, потому что возраст обязывает. Поэтому ООС цветет тут пышным цветом, хотя, может, и не совсем ООС) Эх, молодость-молодость, бугагашеньки. Сморкание в платочек, кровяка по стенам, малость постельно-прикроватного пафоса, рассуждизмы и бредология присутствуют. Первая их встреча выдалась вполне прозаической и довольно несуразной. - Смотри, куда прешь, придурок! Кевин Регнард в жизни не выносил, когда ему на что-то указывали. А если к этому было присоединено оскорбление, то обидчик рисковал получить в ответ не только ехидное замечание, но и неслабый удар в челюсть. - Я-то смотрю и все прекрасно вижу. А вот ты, похоже, немного перепил. - Чего?! - Тебя шатает, как пьяного в доску матроса, - злорадно сообщил молодой рыцарь. – В таком состоянии ходить по улицам и врезаться в нормальных людей чревато набитой мордой. Оппонент был совсем юн – лет восемнадцать максимум. Презрительно-высокомерный взгляд черных глаз и спесивое выражение лица выдавали в нем принадлежность к дворянским кругам, как и богатая одежда. В ответ на слова рыцаря он принялся медленно багроветь, что в сочетании с рыжими волосами выглядело весьма гармонично. - Да ты... Смерд! Ты хоть знаешь, кто перед тобой?! Регнард ухмыльнулся. - Заносчивый избалованный мальчишка. К тому же, ниже меня на полголовы. - Ты... – рыжий закипал, яростно сжимая и разжимая кулаки. – Да я тебя... - Ну-ну. Что, сбежал от папочки с мамочкой поразвлечься в город? Ай, нехороший ребенок... Если я прочищу тебе мозги, то твои родители будут мне только благодарны. Тебе как – кулаком в глаз или сапогом в лоб с разворота? Выбирай, я нынче добрый. - Холоп! Да как ты смеешь... Меня зовут Руфус Барма! - Утю-тю, как страшно. Барма... Хе, разумеется. Вы все красные, как перезрелая морковь. Мальчик не отличался сильным телосложением. Тут, пожалуй, и плевка хватит, чтобы сломать ему хребет. А еще храбрится, малявка... Забавно. Отлупить и прогнать, чтобы не портил своей аристократической рожей пейзаж? Так ведь чревато последствиями. Семья Синклер, на службе у которой состоял Кевин, не в самых лучших отношениях с одним из четырех влиятельных герцогских домов. - Ну что, мелкий? Что ты на меня так оскорбленно уставился? Я передумал. Катись отсюда, пока цел. - Струсил, смерд?! – отчаянно завопил мальчишка на всю улицу. – Что, не для тебя честный бой, а?! Я вызываю тебя на дуэль, и только попробуй отказаться! - Пфе, - скривился Регнард. – Руки марать не хочется о такую изнеженную особу. Провоняю же весь розами-мимозами и отмыться никогда не смогу. Оно мне надо? - Трус! Ты не смеешь отклонять мой вызов! Рыцарь засмеялся. Раздражение на грубое высказывание уже прошло. Соперник был слишком молод и неопытен, чтобы тягаться с Регнардом даже в словесных баталиях, не говоря уже о драке. - Хе-хе, нет. Я же смерд, как ты сказал, мелкий. Мне и дела нет до ваших благородных кодексов чести. Поэтому проваливай давай. Можешь поплакаться дома в подушку, что твои жалкие потуги не увенчались успехом, разрешаю. Платочек дать? С выражением бессильной ярости на раскрасневшемся лице противник отступил. Глупый, наивный парень. Даже эмоции свои, хлещущие бурным потоком, сдерживать не умеет. Ну какой от него толк? - Я тебя запомню, красноглазый, - решительно произнес оппонент. - Запомни, - с усмешкой согласился рыцарь. – И, когда в следующий раз перепьешь, тихо-спокойно ползи домой по стеночке и не встревай в споры с теми, кто старше тебя. Это я один такой справедливый и человеколюбивый. Другие могут не понять и очень больно накостылять. Усек, рыжий? Пока тот возмущенно соображал, что бы ответить, Регнард развернулся и неспешным шагом направился дальше. У него было слишком много проблем и забот, чтобы заострять свое внимание на случившемся. Подобные столкновения были делом обычным, особенно в вечер воскресенья, когда на улицах города шаталось чересчур много народа. Эта рыжая малявка еще спасибо скажет, что не набрел в своем боевом состоянии, вызванном парой кружек пива, на кого-нибудь попроще, позлее и потупее. Иначе бы давно уже собирал свои зубы в ближайшей канаве. Кевин Регнард вообще-то ничего против того, чтобы подраться, не имел. Особенно часто это происходило в трактирах и придорожных тавернах, заполненных пьяными простолюдинами, купцами и наемниками. И, в основных случаях – когда кто-то смел ляпнуть что-нибудь не то про цвет его глаз. «Ребенок несчастья». Ха, в двадцать четыре года-то ребенок, ну-ну... Даже спустя несколько десятилетий после того, как Сабрие был уничтожен, а Баскервили, которые приносили в жертву Бездне людей с алыми глазами, пали, старые суеверия все еще гуляли в человеческих головах. Косые взгляды, перешептывания, откровенный страх и не менее откровенная брезгливость – вот то, что выводило беловолосого рыцаря из себя. Он никогда не стыдился своих рубиново-красных глаз, а его господа из дома Синклер вообще на это не обращали ни малейшего внимания. И оттого чьи-то посторонние намеки и тыканье пальцем порождали поначалу недоумение, а потом – горячую злобу и острейшее желание этот самый палец оторвать. - Э-эй, народ, смотрите-ка! Кр-расноглазый! Грохот, вопли, грязный тяжелый табурет, с треском ломающийся о голову подвыпившего типа. - Кто-нибудь еще хочет что-либо сказать? Трусливая дрожащая тишина. - Вы видели? Нет, вы видели? Вон тот, белобрысый в черном плаще. Видели, какие у него глаза?! - Да-а-а, а я всегда говорил – такие твари одни только беды приносят... - Кхм... Простите, господа. Я не ослышался? Как вы меня назвали? Визг, удары, звон разбитого стекла, вылетающее из окна бесчувственное тело. - Следующий. Подходим, господа, не стесняемся. У меня еще и шпага есть. Кто хочет ее попробовать на вкус? - Вестник несчастий! Выродок красноглазый! Пошел вон отсюда! - Не раньше, чем отрежу тебе язык и заставлю тебя же его сожрать, жирный боров. Звон. Треск. Хруст ломающихся ребер. Болезненный вой. - Вот теперь, пожалуй, и пойду. Счастливо оставаться, пьянь. В то время он еще никого не убивал. Только избивал и калечил – методично, старательно, со знанием и сноровкой, будто профессиональный пыточных дел мастер. А потом так же старательно смывал чужую кровь с металлических пластин своих перчаток, прежде чем вернуться в поместье Синклеров. Но воевать с детьми – это уж был перебор. В тот день Синклеры закатили у себя грандиозный бал в честь наступающего праздника Весны. И Кевин Регнард, против всякой своей воли наряженный в черный бархатный сюртук, мрачно жался в тени мраморной колонны, вздрагивая всякий раз, когда мимо дефилировала очередная пара. Он ненавидел подобные званые вечера и балы еще сильнее, чем обсуждение цвета своих глаз. Хорошо, хоть плащ взял, чтобы скрыть под ним это парадное непотребство, которое мало того, что жмет жутко, так еще и «подчеркивает благородную бледность лица», как выразилась леди Синклер. Из-за нее, собственно, и пришлось вырядиться как черт знает что. Господин Синклер сочувствующе улыбался рыцарю, но перечить своей супруге и не думал – знал, чем это чревато. Со стороны все смотрелось, должно быть, весьма забавно – невысокая светловолосая госпожа Синклер, повелительным тоном раздающая указания, послушно внимающий ей муж, напоминающий своей мощной широкоплечей фигурой скорее наемника или вышибалу, нежели благородного аристократа, и попавший в переплет незадачливый слуга, старающийся в данный момент слиться по цвету с обоями гостиной. Слабым утешением послужило то, что смущено-радостная малышка Эмили лично вручила рыцарю ярко-красную розу. Кевин с такой же смущенной улыбкой потрепал девочку по карамельным кудрям, приколол розу к петлице и мужественно передумал сегодня умирать от стыда. Пожалуй, с него хватит и просто спрятаться где-нибудь в укромном уголке так, чтобы и господ из виду не терять, и не позориться своим ужасным парадным костюмом. А гости все прибывали и прибывали. Скрип колес карет, лошадиное ржание и окрики кучеров доносились через открытую дверь в холл. За высокими витражными окнами тянуло по вечернему небу Риверры густо-пепельные облака – к ночи ожидался дождь. Дом Рейнсворт, дом Легран, дом Блэкфилд, дом Гринуотер. Нынче, похоже, весь свет встряхнулся, забыв привычные обиды и разногласия, прения по поводу земель и власти, прекратив на вечер мелкие ссоры и стычки, закулисную грызню и обмен нотами возмущения. Скрыв всегдашние претензии друг к другу за масками беззаботного веселья, а ворчание – за приветливо-дружеской болтовней, прихорашиваясь, одергивая роскошные бальные платья и атласные камзолы, поправляя высокие прически и перчатки, рассыпая по зале сверкающие искры от бриллиантовых подвесок, колье, серег, запонок, мужских перстней, люди из высшего общества занимали свои места, а горничные в накрахмаленных передниках разносили на серебряных подносах старое выдержанное вино из фамильных погребов семьи Синклер. Дом Экхарт, дом Безариус, дом Барма. Так, минуточку... Ага, значит тут наверняка будет тот мелкий сопляк, с которым Регнард пару недель назад провел профилактическую беседу о вреде пребывания на улице в нетрезвом виде. Интересно, он его запомнил в лицо? Как бы то ни было, лучше с ним не сталкиваться. Род Барма знаменит своей злопамятностью, а скандалы на празднике ни к чему. Зазвучала музыка – сияющий медью и золотом оркестр, повинуясь отточенным взмахам дирижерского жезла, заиграл вальс. Дамы, жеманно улыбаясь, принимали приглашения кавалеров. Заскользили, заторопились по гладкому янтарно-золотистому полу туфельки и начищенные до бликов в глазах ботинки. В самом центре, под огромной хрустальной люстрой, кружились хозяева этого вечера, супруги Синклер. Удивительно красивая пара – он, высокий и сильный, и она, маленькая и хрупкая. Длинные медово-желтые волосы леди Синклер заплетены в косу и уложены тиарой вокруг головы, полы темно-синего камзола господина Синклера, шелестя, развеваются подобно королевским одеждам. И в обеих парах глаз – светло-серых и голубых – одинаковая теплота. Рядом с вальсирующими родителями и их старшая дочь – танцует с одним из сыновей Экхарт, а тот вовсю старается, как видит Кевин, не наступить ей на ногу. Это ж какой у парнишки размер обуви? А Эмили ведь тоже очень хотела танцевать – и преогромнейшего труда стоило объяснить ей, что она еще слишком мала для взрослого бала. Конечно, девочка расплакалась, а сразу три гувернантки кинулись ее успокаивать. Безрезультатно, что и говорить. Успокоить Эмили порой не может даже мать, а вот у Кевина это получается мгновенно – достанет из нагрудного кармана платок, наклонится, вытрет маленькой госпоже бусинки слез, ободряюще улыбнется и поднимет на руки. И девочка сразу затихнет, доверчиво обнимая рыцаря за шею. А Кевин, хитро подмигнув приунывшим слугам, тут же начнет вдохновленно рассказывать Эмили о том, какие великолепные балы ждут ее в будущем. И самые лучшие и пышные платья, и самые блестящие туфли, и много-много знатных и богатых кавалеров, а для всего этого нужно пока подрасти – иначе бальное платье еще слишком велико. А, чтобы поскорее вырасти, необходимо хорошо кушать, вовремя ложиться спать и всегда слушать, что говорят старшие... Такая серьезная, обоснованная взрослая полуложь-полуправда – и Эмили охотно верит беловолосому рыцарю и позволяет хлопочущим вокруг нее гувернанткам увести себя в комнату. Кевин же наконец-то может посвятить себя тому, что и должен делать – охране своих господ. Две танцующие пары смещаются правее, поэтому рыцарь аккуратно повторяет их передвижение, все так же держась в тени массивных канделябров и колонн бальной залы. И, не разглядев в полумраке чью-то спину, в кого-то врезается. - Мои извинения, - бормочет Регнард. – Не заметил. - Слепой, что ли? – раздраженно откликается человек. Он оборачивается, и рыцарь видит знакомую надменную гримасу и раскосые черные глаза. Вот же черт. Опять эта рыжая мелочь. Он-то что тут трется? Малявка, похоже, тоже его узнает. Тонкие темные брови удивленно ползут кверху. - Ты? Красноглазый?! Да здравствует скандал, называется. - Спокойно, - рыцарь примиряюще поднимает ладони. – Я тебя сегодня бить не собираюсь. - Чего?! Кажется, немного не та тональность. - Говорю, спокойно. Уладим дело без истерик, идет? - Без истерик? Ах ты... Тут мимо в полосе света, отделяющего их убежище, проплывают, смеясь и сплетничая, несколько молодых дам, разодетых по последней моде, и спорящие синхронно затыкаются. «Сколько же на них всякого барахла понавешано... – отстраненно думает Кевин, провожая взглядом удаляющихся модниц. - Как они вообще могут так гордо вышагивать, когда с подобным грузом на шее и руках можно только ползать, и то – с трудом?» За девушками тянется густой плотный шлейф смешавшихся в одно удушливое облако духов. - А-а-пчхи! – приглушенно чихает рыжий. - Будь здоров, - вежливо отвечает рыцарь. - Спа... что?! - Слушай, может пора уже реагировать на мои слова нормально? – это начинает немного раздражать. – Что ни скажу, дергаешься, будто на раскаленные угли наступил. - И не подумаю, - тот вспоминает, что все-таки благородных кровей, и в голосе вновь возникают заносчивые нотки. – Ты нанес мне оскорбление. - Да ну? И кто же кого на самом деле оскорбил? Прицепился посреди улицы, как портовая девка, обозвал придурком, еще перегаром надышал... - Что-о?! Ну вот, опять ляпнул не то. Похоже, зря он назвал наследника дома Барма портовой девкой. - Ладно, - обреченно вздыхает Кевин. – Я тоже виноват. А раз так – прошу прощения. От неожиданности оппонент застывает с открытым ртом. Сие выглядит весьма комично, и рыцарь старательно сдерживает смех. - А... ну... – похоже, соперник не ожидал, что рыцарь так быстро пойдет на попятную. – Ну... И это все? - Что? – приходит теперь уже очередь Кевина удивляться вопросу. – Чего еще надо? Официального письма? Поединка на шпагах? Рыжий горделиво фыркает. - На мечах. - А почему не на шпагах? - Потому... – мелкий краснеет и мнется. - Не умеешь фехтовать шпагой? – догадывается рыцарь. - Я такого не говорил! – вновь вскипает рыжеволосый. – Я умею! Но... не очень хорошо. У тебя будет преимущество, а это несправедливо! - В таком случае, - довольно отвечает Регнард. – Ничего не выйдет. Потому что я совсем не владею мечом. Вот так. Рыцарь врет, конечно. И мечом, и шпагой он с легкостью победит любого врага приблизительно своих габаритов. Но ему вдруг становится жалко этого забавного парнишку – уж больно он его насмешил. - Предлагаю компромисс, - Кевин важно поднимает указательный палец. – Как цивилизованные люди, мы не будем драться из-за подобной ерунды, а просто пожмем друг другу руки. - Руки? – недоверчивый взгляд. - Ну да, - и беловолосый протягивает правую руку. – Кевин Регнард. Рыцарь из дома Синклер. Еще раз искренне сожалею о том столь досадном инциденте. Я просто по вечерам воскресенья не в очень хорошем настроении бываю... «Пожать руку слуге?» - вот что наверняка сейчас думает рыжая мелочь. Да это для подобного аристократического создания наверняка еще более оскорбительно, нежели все обзывательства, которыми с такой радостью, как красным жгучим перцем, обсыпал его рыцарь. Рыжий снова мнется, только теперь прикидывая, стоит ли окончательно снисходить до уровня подобного варвара и продолжать перепалку или же любезно принять предложение о мире. Но, очевидно, здравые рассуждения и нежелание устраивать свару на празднике все же берут верх. - Эмм... - навстречу нерешительно тянется другая рука. – Руфус Барма... Я уже, кажется, представлялся, когда... В общем, на первый раз принимаю твои извинения, - чувство собственного достоинства так и плещет, а потом сменяется забавной неловкостью человека, который сам не привык извиняться. - И ты, это... тоже извини. - Хе-хе. Ладно уж. Забыли. Кевин пожимает узкую кисть собеседника и с ухмылочкой сообщает: - А про меч я соврал. - Я понял, - ухмыляется в ответ рыжеволосый. Надо же, он знает более-менее нормальные эмоции, чудеса... – Чтобы слуга богатого дома не умел обращаться с мечом... А вот я и вправду плоховато владею шпагой. - Это не беда. Научиться несложно. - Научишь как-нибудь? - Чего?! В подтверждении мыслей о нормальных эмоциях рыжий Барма вполне по-человечески улыбается, и Кевин замечает, какая у него приятная легкая улыбка, когда не сдобрена щедрой смесью спеси и недовольства. - Шутка, - успокаивает он. - Да нет... я ведь действительно могу научить. Наверное... Я, правда, никогда никого не учил. И, все еще пожимая друг другу руки, они смотрят в зал, где в отблесках свечей кружатся веселые танцующие люди. Тогда рыцарь и предположить не мог, что обрел лучшего друга. А пока... - Ке-е-вин! – раздается совсем рядом знакомый вопль, и вот на руке уже виснет малышка Эмили. - Э-Эмили? – от удивления рубиновые глаза расширяются. – Почему ты здесь? Ты же спать уже должна? - Они заставляли меня пить рыбий жир, - обиженно канючит девочка, еще сильней оттягивая руку. – А старая Матильда сказала: «Посмотрите, мисс, это же совсем не страшно!» А потом налила себе в ложку и выпила сама, и еще ложку облизала! Ф-фу! Старая глупая Матильда, у которой бородавка на носу! - Вот так дела, - озадаченно произносит рыцарь. – И что же мне теперь с вами делать, маленькая госпожа? Из-за старой глупой Матильды все мои воспитательные меры пошли прахом. - Рыбий жир противный, - решительно заявляет Эмили. – Пить не буду. И в комнату не вернусь. Там Матильда и ее бородавка. - Ой-ей... Теперь беловолосый лихорадочно начинает соображать, как бы отвести девочку обратно, не вызвав у нее очередного потока слез, и в то же время не покинуть своих господ. - Эмили, - делает попытку он. – Если твоя мама тебя увидит, то будет ругаться... - Ну и что! – храбро перебивает его малышка. – Это если бы я была одна, она бы ругалась! А так я же с тобой... Хитрюга, ой хитрюга... - Эмили. Значит, она отругает меня. И мы с тобой завтра не сможем поиграть. Та замолкает, маленькое личико грустнеет. - А тебя за что ругать? Ты же хороший. Ничего плохого не натворил. Чудесная детская логика. - Я ведь должен был проследить за тем, чтобы ты в это время была в своей комнате. А вы, юная леди, сбежали и наверняка переполошили всех слуг. - И Матильду? - И ее. Она, наверное, очень расстроилась и с горя выпила весь рыбий жир. Девочка прыскает от смеха в кулачок. - Так ей и надо! Сбоку раздаются сдавленные смешки. Похоже, рыжего Барму здорово повеселил их диалог. - Кто там? – Эмили пугается и снова жмется к рыцарю. - Ну, не бойся. Разве я страшный? – тот наконец появляется из теней и улыбается, разводя руками. - Ты кто? – девочка заинтересованно рассматривает человека. – Я тебя раньше не видела. - Меня зовут Руфус, - представляется тот. - Эмили Синклер, - малышка важно делает реверанс, припоминая правила хорошего тона. Рыжеволосый опускается на одно колено, чтобы лучше видеть девчушку. - Очень рад знакомству, леди Синклер - серьезно говорит он, но веселые вспышки в черноте глаз никуда не исчезают. - А почему ты такой рыжий? И почему у тебя такие длинные волосы? – маленькая ручка бесцеремонно дергает за медную прядку. – Рыжий-рыжий, как мой кот. - Ээ... - О да, - встревает в разговор Кевин. – У маленькой госпожи есть кот. - Хочешь, я его тебе покажу? – тут же воодушевленно предлагает Эмили. – Он очень добрый и никого не царапает. - Ну... Я не против. Всегда мечтал посмотреть на кота, который такой же рыжий, как я, - и продолжает, уже обращаясь к рыцарю: - Я могу помочь вывести девочку из зала. А там ее кто-нибудь из слуг заберет. И шума не будет, и тебе не влетит. Вот оно, неожиданное спасительное решение. - Я был бы очень признателен, - честно отвечает рыцарь. – Но... разве не затруднительно... - Ничуть, - рыжеволосый снова улыбается. – Я только рад помочь. А раз рыбий жир выпит, то нам ничего не грозит. Верно, леди? - Ага, - Эмили весело прыгает. И тут внезапно раздается еще один голос – деланно-певучий и высокий. - Ах, вот вы где, господин рыцарь! Барма мгновенно скрывается в тени колонны, а Эмили вновь хватает Кевина за рукав. Черт, они тут совсем заболтались и забыли об осторожности. Сейчас начнется... - Господин Регнард, какой сегодня великолепный вечер, не находите? Доротея Гринуотер, двадцати пяти лет, средняя дочь графа Гринуотера, первая красавица высшего общества. - А... ну да, - рыцарь быстро соображает и кланяется. – Но не более великолепный, чем вы, леди Гринуотер. Та довольно растягивает накрашенные губы, и у Кевина это ничего, кроме раздражения, не вызывает. - Так почему же вы, благородный рыцарь, тихо стоите тут в углу и даже не приглашаете никого на танец? Неужели у такого мужественного и прекрасного душой человека нет ни одной дамы, вздыхающей по нему? Не верю... От таких слов рыцаря, как обычно, передергивает, и он лишь надеется, что подобное его отвращение никак внешне не проявляется. А надушенная больше парфюмерной лавки леди Гринуотер продолжает петь дифирамбы. - Когда я смотрю на ваши сильные руки, то завидую той неизвестной счастливице, которую они будут обнимать в танце. Ах, как же ей повезет – той, что покорит ваше храброе сердце воина! – и она кокетливо прикрывает напудренное лицо веером из страусиных перьев, умудряясь при этом стрелять глазками. Неизвестно, что про этот прием думают другие, а Кевина подобное выражение лица просто пугает. Напоминает чем-то гримасу эпилептика, заходящегося в очередном припадке. Только эпилептики не мажут краской брови и не завивают ресницы, а так – один в один. - Ах, рыцарь... Вы самый красивый кавалер на сегодняшнем балу, вы это знаете? – снова томно тянет леди Гринуотер. Все ясно – она великодушно разрешает пригласить ее на вальс. Кошмар какой... - Леди Гринуотер, я весьма тронут вашими словами, но, увы, их совершенно не заслуживаю... - Господин Регнард, вы воистину скромны... Скромность – одна из лучших добродетелей... - Но, учитывая мое не самое высокое происхождение, я просто не могу позволить себе пригласить на танец знатную даму из благородной семьи. С моей стороны подобное будет оскорбительным проступком... Озадаченное глуповатое хлопанье ресницами придает леди Гринуотер сходство с удивленной совой. И ее перьевой веер как нельзя лучше дополняет этот образ. - Вот как, - недоуменно тянет она и только сейчас замечает Эмили. – Ребенок? - И, к тому же, я должен отвести мою юную госпожу обратно в ее покои, откуда она столь опрометчиво сбежала, - радостно цепляясь за новую возможность отказаться от ненавистного танца, продолжает беловолосый. – Прощу прощения. Ха-ха. Блистательной красотке Гринуотер впервые отказали в танце! Поняла ли она это своими в прямом смысле засыпанными пудрой мозгами? - Ах... ну да, действительно, - та снисходительно, но неловко улыбается. – Я и не обратила внимание на ваше происхождение... Не поняла. - ...и на то, что вы обременены столь... мм... непростой ношей, как ваша маленькая госпожа. Конечно, не поняла. - Как тебя зовут, девочка? – спрашивает, чтобы скрыть неловкость, леди Гринуотер. Чуть наклоняется, с лица и прически сыпется пудра, словно разгулявшаяся в зале маленькая песчаная буря. Эмили втягивает в себя запах ее духов и фыркает. - Не скажу. От тебя невкусно пахнет. А еще ты вся в пыли, как уличная старуха-попрошайка. Рыцарь тоже фыркает и старается замаскировать это под кашель. Леди Гринуотер резко выпрямляется. На накрашенном лице проступают ярко-малиновые пятна румянца. - Какая... невоспитанность, – высокомерно бросает она и величественно удаляется. Кевин, больше не сдерживаясь, смеется в голос. И Эмили хихикает – она-то, наверное, не до конца поняла, что сейчас произошло, но очень развеселилась. - Пыльная она, правда, Кевин? И почему у нее такой розовый рот – она что, краски наелась? - Ой, не могу... Хи-хи... Краски... – присоединяется из-за колонны Барма. Судя по звукам, его там здорово скрутило от смеха. – Краски наелась... В точку, маленькая леди! Общее веселье прерывает еще один вопль: - Мисс Синклер! Мисс Синклер! – и вот уже к ним приближаются взволнованным галопом три дергающиеся в свете настенных канделябров фигуры. Это старая Матильда с бородавкой на носу и две крайне взволнованные гувернантки. - Ох, мисс Синклер! Мы вас обыскались! – вразнобой начинают причитать они. - Ой-ей, - копируя Кевина, театрально произносит виновница шума. - Все в порядке, - успокаивает мечущуюся прислугу беловолосый рыцарь. – Маленькая госпожа была со мной. Матильда всплескивает руками. - Госпожа Эмили, разве можно так? Я же очень расстроилась... - И выпила весь рыбий жир. Так, Матильда? – Кевин внимательно смотрит на служанку. - Рыб... Что? - Матильда?! - Да, выпила... – покорно соглашается та. Эмили победно потрясает кулачком. - Ура! Довольная проведенным временем и миновавшей угрозой в образе противного лекарства, она позволяет слугам увести себя из бального зала. - Пока, Кевин, пока, Руфус! – машет она рукой на прощанье. Рыжеволосый доброжелательно усмехается. - Запомнила, как меня зовут. - А то. Ты ей понравился, - рыцарь вновь прислоняется к колонне, скрывая свою фигуру в тени. - Ха-ха, да. Славная у тебя маленькая госпожа. Вдалеке на ярком паркете мелькает завитая голова леди Гринуотер. Она кружится с кем-то из дома Легран, подчеркнуто не глядя в их сторону. - Ловко ты эту гордячку, а? Она даже не поняла всей глубины твоей издевки, - восхищенно продолжает Барма. – И подумала, что осталась на высоте! Ха-ха, глупенькая леди Гринуотер, которую отказались пригласить на вальс! - Эээ... – беловолосый с улыбкой косится на собеседника. – Ты одобряешь мое грубое поведение? - Еще бы! А ты думал, почему я тоже здесь... эм... прячусь? - И почему же? Ответить тот не успевает – мимо опять, шурша шелками платьев, проходят, пританцовывая, дамы, и останавливаются совсем рядом. - Я что-то совсем не вижу молодого герцога Барму, - говорит одна, высокая брюнетка, пересыпанная блестками. – Он же должен был быть на этом балу? - Ах, Дженни, дорогая, - вторит первой подруга. – Скажи ведь, он просто душка? Эти прекрасные медные волосы, задумчивый взгляд черных глаз... Говорят, он еще свободен? - Да, и ты не подумай ничего такого, ему еще только девятнадцать. И, что самое главное, возможно, он скоро унаследует герцогский титул... Выгодная пара, не так ли? Дамы оправляют складки на платьях и продолжают свой путь. - Ну вот, - обреченно, чуть не плача, произносит рыжеволосый, когда те удаляются. – Вот почему. «Задумчивый взгляд»... «душка»... Душка – мертвая тушка! Ффу-у... Меня сейчас стошнит прямо на ботинки! - Только не на мои, - рыцарь чуть отодвигается. - Это просто оборот речи! – возмущенно начинает было молодой герцог, но тут же скисает. – И так постоянно. Куда бы ни пошел – везде толпы размалеванных девиц, пожирающих глазами. Мало того, что подобное раздражает, так еще и вызывает сомнение в собственной адекватности. Разве столько пустоголовых кукол будут бросаться на нормального человека? - А? - Это невозможно. Просто омерзительно, - продолжает разоряться рыжий Барма. - Все эти раскрашенные лица, приторные улыбки, комки от пудры на плечах, глупые бессмысленные фразочки и не менее глупый смех... А в голове – я даже не знаю, что там у них в черепной коробке, и знать не хочу. Сплетни, платья и звенящие побрякушки – вот из чего состоит высший свет, а вместо души у этих монстров клубящийся туман модных духов. Не так?! Что ты на меня смотришь – я не сумасшедший! Хех, кто бы мог подумать, что юный герцог яростный женоненавистник? - Ну надо же, - беловолосый разводит руками. – Я что, нашел товарища по несчастью? Очень молодой, очень наивный – водоворот прожитых лет еще не пошвырял рыжего герцога как следует между камнями жизни, не пустили в оборот ее жернова, и единственное, что оказывало влияние на юную душу – это дворянское воспитание с его законами о «должен» и «обязан», с сухими понятиями о строгом аристократическом кодексе поведения и нерушимых правилах этикета. Неиспорченный житейскими соблазнами, никогда не знавший тех проблем, с которыми вырос беловолосый рыцарь – ранняя потеря родителей, безденежье, приоритет долга по отношению к своим господам в ущерб собственному «я», чрезмерное раздражающее внимание к необычным глазам, влияние суеверий, мешающее порой пройтись по улице и не услышать брошенных в спину слов «человек, приносящий несчастья»... Рождение изначально уготовило молодому герцогу не последнее место в мире – будущее одного из самых влиятельных людей Риверры, легальная фамильная цепь, почет, уважение, признаваемый вес собственного мнения, тогда как рыцарь должен был изворачиваться, получая тычки и удары, грубеть шкурой, коллекционируя шрамы и рубцы от уроков немилосердной действительности. И оба считали свое положение вещью вполне нормальной – просто однажды рука судьбы сдала карты так, что раскосые черные глаза смотрели с привитым с детства высокомерным холодом и уверенностью в вечной своей правоте, а рубиново-алые – со спокойным признанием главенства за вышестоящим, но и с достоинством и скрытой насмешкой знающего себе цену человека. Их дружба была довольно странной вещью. Заносчивость и гордость того, кто находится выше по происхождению, дворянская спесь и нежелание признавать себя неправым даже в таких мелочах, как обыденный спор, не мешали Барме отдавать должное тому, что рыцарь старше, а, значит, умнее и опытнее. Привычный вид великого одолжения, которое оказано этой дружбой какому-то там служке, порой сваливался с лица, как карнавальная маска, что велика по размеру, и тогда Кевин Регнард мог с удовольствием наблюдать настоящий облик этого доброго душой, начитанного, искреннего и скромного молодого человека, невероятно тяготящегося тем грузом нынешней и будущей ответственности, который сулила ему его принадлежность к правящей элите. Показное неприятие шуточек и наглых выходок рыцаря было на деле хорошо замаскированной жгучей тягой к веселью – веселью, которое осуждалось всеми возможными правилами древнего рода. Даже распорядок дня наследника дома Барма не признавал наличия того свободного времени, которое полагается тратить на друзей. Но друг отныне был – и еще какой. Ему ничего не стоило заявиться во двор в час ночи и радостными воплями переполошить весь дом, а потом, хихикая, отсиживаться в зарослях бузины, наблюдая за истеричным мельтешением слуг – все это затем, чтобы просто громогласно заявить о своем отличном настроении. Или швырять мелкие камешки в окно комнаты рыжеволосого, навязчиво вызывая на прогулку. - Что за плебейские выходки, Регнард?! – от ядовитого шипения молодого герцога, кажется, сейчас в радиусе двадцати метров вся трава повянет. - Хватит там сидеть, книжный ты червяк. Еще не всю библиотеку сожрал? Посмотри, какая погода! - Я занят! - А-та-та. Я, между прочим, тоже. И все-таки я к тебе пришел. И почему ты не ценишь мои жертвы, принесенные на алтарь дружбы? - Жертвы... У тебя-то, можно подумать, все по минутам расписано. Твои же уехали. Что у тебя за дела, от которых ты так самоотверженно отрекся? - Ну-у... Много дел. Есть, пить, спать... - Трепло... Сейчас выйду. - Жду. Или упрямо учить Руфуса обращению со шпагой, что, честно говоря, поначалу не очень получалось. - Руку прямо... кисть согнуть... Ну, и что это за скрюченная лапка? - А ну не ори на меня! Я не виноват, что... - ... что вместо руки у нашего герцога цыплячья ножка, разбитая параличом? Ха-ха... - Да хватит ржать, красноглазый идиот! Достал уже! - Шучу. Не сердитесь, ваша светлость. Давай сначала. Или серьезно, с видом школьного наставника, рассказывать о вреде алкоголя, внутренне давясь от смеха и припоминая первую встречу, вернее - столкновение. - И не вздумай мешать коньяк и вино, понятно, мелкий? - Чего? Сам-то пробовал? - Пробовал. На меня ничего не действует. Но другие говорили, что не следует. Последствия ужасающие. А тебе вообще пить рано, не дорос еще. - Чего?! Мне двадцать через три месяца! - О, хорошо что сказал. Не забуду поздравить. Все эти полудетские выходки и шутливая болтовня не столько раздражали, сколько вызывали тайное восхищение, нравились и очень радовали. Разбитная веселая натура одного прекрасно дополняла трудолюбивую серьезность другого – этакая гремучая смесь рыжего и белого, черного и красного, учебников и улиц, шуток и нотаций, полуночного снега и медной луны. Когда их обоюдное доверие достигло определенного уровня, Руфус показал беловолосому потайные ходы своего особняка. - На всякий случай, - резюмировал он. - Однако... – присвистнул Кевин. – Теперь можно воровать у вас с кухни еду, и все свалят на тебя. - Болван красноглазый. Все свалят на повара. Тебе его не жалко? - Нет. Я не очень-то человеколюбив. - Неужто. А как насчет твоей маленькой госпожи? При упоминании об Эмили рубиновые глаза всегда теплели. Очевидно, рыжеволосый давно уже прекрасно понял, как глубоко и искренне чувство привязанности рыцаря к своей маленькой леди. И, когда Кевин начинал показывать свою наигранную кровожадность, всегда напоминал об этом в двух-трех словах. Часто рыцарь думал, что приятелю просто нравится наблюдать за проявлением его неподдельной нежности, ибо выражение у того в подобные моменты становилось дурацкое-дурацкое: улыбка до ушей и бегающие в прищуренной черноте глаз мягкие невнятные огоньки. - И что ты на меня так пялишься? – спрашивал всякий раз беловолосый. Собеседник смущенно краснел. - Ничего... В тот день в Риверре шла очередная весенняя ярмарка. - Как твой отец? – рыцарь слышал, что пошатнувшееся здоровье старшего герцога Бармы в последнее время не позволяло тому покидать своего особняка, и знал, что друг очень из-за этого переживает. - Болеет, - устало ответил рыжеволосый. – Уже полтора месяца прошло, а он все никак не выздоравливает. Только хуже стало. Знаешь, Кевин... Три дня назад он впервые сказал о том, что хочет передать мне свою цепь. В отличие от некоторых законных контракторов, которые вместе с приобретением цепи получали и побочный эффект – так называемый «синдром нестарения», старший Барма был обычным человеком. А все обычные люди старились. - Цепь? - Да. Цепь дома Барма - Додо. Я спросил, чем вызвано его решение. Он промолчал, но я все понял. Черные глаза, устремленные вдаль, были спокойны. Их обладатель знал, что за старостью всегда неизбежно следуют болезни. А за теми – смерть. Рыцарь осторожно коснулся запястья друга и ободряюще сжал. - Не кисни, рыжий. Скоро наступит лето. К лету в людях гораздо больше сил, чем в другое время года – природа располагает не к хандре, а к жизни. Он поправится, вот увидишь. Тот вздохнул, как-то судорожно улыбнулся. - Да, конечно. Конечно, поправится. Ведь по-другому и быть не может. Ведь по-другому... я и не хочу по-другому! Руфус замедлил шаг, потер виски. Голос стал надтреснутым, словно пробудились спрятанные глубоко в сердце тоскливое отчаяние и не менее тоскливый страх, столь неподобающие наследнику благородного рода. - Я не хочу никакую цепь. Не хочу никакую ответственность, и герцогом становиться не хочу. Я хочу нормальную, человеческую жизнь, а не вечные заботы о чести семьи и о делах Пандоры. Да только кто меня спросил... Я трус, да? - Нет, рыжий. Ты не трус, - беловолосый внимательно посмотрел на собеседника. – Ты просто еще очень молод. И тебе не очень повезло родиться в такой влиятельной семье. - «Молод»... «родиться»... Теперь у меня такое чувство, что я виноват и в своем возрасте, и в том, что появился на свет. - Да погоди ты... Я не это имел в виду! - Знаю, не сердись. Просто... лучше не находить оправданий своим поступкам и чувствам вообще, чем... вот так. Если буду обосновывать трусливую дрожь своей душонки столь смешными доводами, то это будет полнейшая демагогия. Так и душу можно дьяволу продать и найти тысячу ложных объяснений, кроме одного самого очевидного. Трус и все, поэтому и не хочу, чтобы комфортное существование прогнулось под тяжестью долга и ответственности. Но когда-нибудь придется. Только... не сейчас. Не надо сейчас. Кевин задумчиво нахмурил светлые брови, потом усмехнулся и ткнул мрачного Руфуса в бок. - Вот чем опасно общение с книжным червем. Чувствую себя рядом с такой заумной самокритичной персоной полнейшим дураком. И умерь эту самую свою критику! Мне же теперь и врать-то стыдно. Как я буду Эмили сказки рассказывать? Подействовало – рыжеволосый заулыбался уже гораздо веселее. - Хе... Сделаю я из тебя честного человека, Регнард. Спорим? - Не надо, - шутливо открестился рыцарь. – Боже упаси. Вокруг них шумел рынок – как всегда, пестрый и болтливый. В гомон торговых рядов вплетались смех и детские радостные визги. Рыцарь цапнул с какого-то прилавка соломенную шляпу, украшенную гипсовыми фруктами. - Ну-ка, примерьте, ваша светлость, - и с ухмылкой водрузил ее на голову приятеля. - Что за... – шляпа сползла Руфусу на нос, и он возмущенно сдернул ее с взъерошенных рыжих волос. – Сам примерь! Она мне велика. И, к тому же, женская. - Хи-хи, разумеется, женская, - беловолосый нацепил шляпу на макушку и с лихим видом заломил на бок. – Но тебе очень шло. А мне как? - Идеально. Для рыцаря из дома Синклер самое оно. Бери, не задумывайся, твои оценят. - Я бы взял, но меня смущают эти фрукты. Вот если бы вместо них был огромный гипсовый таракан... Продавец смотрел на них, как на сбежавших из дурдома. - Брать будете, господа? – с опасливым интересом осведомился он. – Извините, с тараканами нет. - Благодарю, но не будем, - рыцарь аккуратно вручил шляпу продавцу. – Этому рыжему такая шляпа немного не по статусу. А я вообще-то, хоть и простой слуга, но ни разу не сумасшедший любитель необычных головных уборов. - Жаль, - произнес рыжеволосый, когда они отошли от облегченно вздохнувшего торговца. – Был бы ты тогда у нас Безумным Шляпником. - Чего? Как ты меня обозвал? Сейчас обижусь и заплачу. - На здоровье. Платочек дать? - Ах ты злопамятная герцогская рожа... - Ха-ха... Обмен дружескими тычками чуть было не перерос в шутливую баталию, когда на горизонте показались трое жандармов в синих форменных мундирах, и возня была немедленно прекращена. - Слушай, Руфус, что будет, если тебя узнают и настучат кое-куда? - Смерть мне будет дома через четвертование, вот что. - Но это же нечестно! - Скажи это моему отцу, ага. И чертовому кодексу поведения, - при упоминании о доме рыжеволосый снова вернулся мыслями к болезни отца и отрешенно умолк. Мягкие сумерки наползали с востока, бросая синие тени от домов и праздно болтающихся людей на вытертые плиты торговой площади. Часы на городской ратуше лениво пробили девять раз. Рыцарь неспешно брел за своим другом, по привычке засунув руки в карманы. Встревать в ход невеселых мыслей Руфуса он не пытался – тому явно нужно было сейчас поразмышлять самому, в одиночестве. А, так как уйти Кевин не мог, то просто замедлил шаги и чуть поотстал. Глядя на прямую спину, затянутую в черно-золотистый камзол, на падающую ниже лопаток темную медь волос, красноглазый печально подумал о том, что ноша этого замечательного человека очень тяжела, а он, Кевин, совершенно не может ее разделить. И еще подумал - будут ли они оба так же общаться после того, как друг унаследует герцогский титул и герцогские проблемы. Даже сейчас их дружба подчас казалась чем-то нереальным, а оттого хрупким – слишком большое различие в социальном положении грозило стать еще большим. Нужен ли будет знатному герцогу приятель-слуга? К тому же – слуга дома, с которым у рода Барма не сказать что хорошие отношения. Не будет ли Руфус просто-напросто стыдиться подобной дружбы? Тот, будто почувствовав сверлящий взгляд, обернулся. На задумчивом лице проступило удивление. - Кевин, ты чего? Втихаря спрятанные в кармане лимоны ешь? - А? – беловолосый рыцарь не понял. - Кислая физиономия, я хотел сказать. Расстроенный какой-то. Что-то случилось? Раскосые глаза смотрели теперь с беспокойным испугом. - Ты... Это из-за меня, что ли? – проклятье, вот проницательный человек. – Кевин? - Нет, - солгал рыцарь. – Все в порядке. - Врешь, - незамедлительно последовал ответ. – У тебя очень тоскливый взгляд. Словно боишься, что я со своими заботами сейчас возьму и уйду куда-нибудь, оставив тебя здесь стоять. - Вру, - вздохнув, согласился собеседник. – Раскусили, ваша светлость. Теперь Кевин догнал приятеля и пошел рядом – возможно, немного более близко, чем принято обычно между друзьями. Плечом он ощущал тепло чужого тела, рука в черной перчатке при ходьбе пару раз коснулась костяшками пальцев ладони рыжеволосого. - Прекрати принимать мои проблемы так серьезно для себя, - твердо сказал Руфус. – Никаких плохих последствий для нашей дружбы не будет в любом случае. - Не могу. Прости, - кривая ухмылка. – Твои беды – это и мои беды. Иначе никак. И – что ошеломило рыцаря сильнее всего когда-либо пережитого – молодой герцог вдруг с растерянным смешком опустил глаза в землю и глуповато улыбнулся. Бледные скулы залил румянец. - Я брякнул что-то не то? - Спасибо. - Э... Руфус? - Спасибо, - рыжеволосый неловко дотронулся до его плеча. – Спасибо, Кевин. Ты мой единственный настоящий друг. Кевин расплылся в широкой улыбке, будучи не в состоянии ничего поделать со своими предательскими лицевыми мышцами. Слишком много теплой радости доставили эти слова для насмешливой души, которая во всем всегда полагалась лишь на себя и думать не думала о том, что когда-нибудь окажется связанной с другой душой настолько сильно. - Услышать такое искреннее признание от гордого наследника дома Барма – невероятная честь, - рыцарь, дурачась и пытаясь скрыть уже свое смущение, потрепал рыжую макушку. – Я тронут. Правда. - Болван, - собеседник, смеясь, потряс головой, освобождаясь от дружеской хватки. Черные глаза весело сверкнули, показывая, что их обладатель все заметил. – Неужели ты никогда этого не понимал? Они шатались по затихающей вечерней площади еще долго, обсуждая всяческую ерунду. Начал накрапывать мелкий дождик. Словно мошки, на свет уличных фонарей слетались тонкие косые полоски дождя, чтобы блеснуть в последний раз и разбиться о камень мостовой. - Нам не пора? – Руфус подставил вывернутые ладони под прохладную морось. – Если станет сильнее, вымокнем до нитки. - И до подошв ботинок, - согласился беловолосый, критически рассматривая свои старые сапоги. – Пойдем, что ли. Провожу тебя. - Да ну, не обязательно. Пока ты потом доберешься до дома, тебя утопит дождь в какой-нибудь луже. - Я умею плавать, между прочим. Пошли, хоть до половины дороги провожу. - Уговорил. От площади расходились во все стороны улицы и улочки. Было уже поздно, горожане гасили свет в окнах своих жилищ, и город погружался в дождливую ночь, как в море. Замолкали шаги, гасли голоса, оставались лишь тонкие нити мороси, пронзающие темный воздух. От мостовой поднимался запах влажной пыли. - Люблю запах пыли, когда идет дождь, - сказал Кевин, глядя на виднеющийся между стеной черепичных острых крыш сине-фиолетовый кусочек неба. – Вообще дождь люблю. - А что в нем такого? – спросил рыжий, обходя натекший из раструба водосточной трубы ручеек. - Не знаю. Наверное, в нем тишина, хоть дождь и издает свои звуки. Когда идет дождь, люди молчат. - Вот как. Да ты, смотрю, романтик. - Не-а. Просто порой людям не хватает этого молчания в обычной жизни, а дождь его как раз приносит. Уравновешивает. Если прислушаться, сквозь говор дождя никогда не услышишь человеческие голоса. Вот это мне и нравится. - Учитывая то, что мы сейчас явно не молчим, ваша красивая теория, господин Регнард, хромает на обе ножки. - Хех, ну мы исключительная категория. Все нам побоку, не так ли, мелкий? - Эй, прекращай звать меня мелким, красноглазый! Я младше тебя всего на четыре года. - Деточка-конфеточка... Ай, ты чего? Получив чувствительный тычок под ребра, рыцарь деланно-угрожающе ухмыльнулся и сделал вид, что полез за шпагой. - Даже не думай, что останешься после такого жи-ив, - пропел беловолосый. – Мелкий рыжий парши-и-ивец! - Догони, - с усмешкой предложил тот и мгновенно сорвался с места. Дробно застучали каблуки ботинок, теряясь слабым эхом во мраке узкого переулка. - Руфус! Ну я же не могу бегать по лужам в моих дырявых сапогах! – раздосадованно крикнул рыцарь, несясь следом и стараясь не вляпаться в воду. – Несправедливо! Впереди раздался довольный смех приятеля и вдруг резко оборвался, словно ножом отрезали. - Руфус? – позвал рыцарь, ощутив под ребрами отвратительный холодок. – Руфус! Это не смешно! Тот не отвечал. Тьма пустого переулка, казалось, сгустилась, стала плотнее, наваливаясь на плечи рыцаря. И никаких прохожих, даже окна сюда не выходят... Запах дождя перебил какой-то другой – леденящий, удушающий, безвкусный и отчего-то внушающий ужас. - Руфус, - прошептал Кевин, тянясь к шпаге уже по-настоящему. – Ру... - Не суетись, мальчик, - высокий неприятный голос раздался совсем рядом. Черная тень качнулась из окружающего мрака, выплавляясь в фигуру человека. – Не суетись, и твой друг, может быть, останется жив, ха-ха... Рядом с тенью заворочалась и заворчала другая. По мокрому камню проскребло что-то огромное и тяжелое. Вспыхнули розоватые фасеточные глаза. С мерзостным звуком капнула на землю блекло-зеленая слизь. Незаконный контрактор, вышедший ночью на охоту. Его цепь, напоминающая гигантскую гусеницу-переростка. И маленькая фигура под дождем, неподвижно лежащая у белесого брюха этой твари. А запах – значит, вот как пахнет Бездна... - Так, - рыцарь незаметно сжал ребристую рукоять шпаги, скрытой под плащом. – Ну, и что ты за дрянь? «Руфус, Ру, что с тобой?! Надеюсь, ты просто без сознания. Господи, только бы это было так... Спокойно. Не истерить. Этот ублюдок сказал: «может, останется жив». Значит, жив еще. «Еще»... Черт, спокойно, спокойно... Ру, если он тебя ранил, я... я...» - Умный мальчик, - похвалил контрактор. – За твою выдержку отвечу. Но ты и сам понял, не так ли? «Это из-за меня. Из-за меня он побежал сюда. Какой я идиот...» - Понял, - рыцарь мрачно прищурился. – Ты знаешь, что бывает с контракторами-нелегалами? Тень хихикнула. Цепь качнулась массивным телом, приподнимая над землей переднюю сегментированную часть. - О да, ха-ха. Но Пандоре в жизнь меня не поймать. - Я не об этом. Я говорю о Бездне, которая забирает контрактора после того, как стрелка на часах печати сделает полный круг. - Фью-ю, - присвистнула тень. – Действительно умный мальчик... Бездна, говоришь... Тень резко шагнула вперед, заставляя рыцаря невольно отшатнуться. Костлявая рука с обломанными грязными ногтями ухватила за воротник. И Кевин увидел искаженное яростью вытянутое желтоватое лицо с острой черной бородкой, крошечные зерна зрачков, мутную болотную радужку. - Бездна? – злобно, обдавая нечистым духом, заговорил контрактор. – Да, Бездна! Ха-ха... А почему, ты думаешь, такие как я идут на заключение контракта?! Почему убивают, насыщая человеческой плотью свою цепь?! Почему, мальчик? Тот завертел головой, пытаясь освободится. Руки передвинули перевязь шпаги за спину. И, похоже, контрактор-нелегал этого даже не заметил. - А я скажу! – человек визгливо повысил голос. – Чтобы изменить прошлое! Чтобы вернуть то, что потеряли! - Вернуть? – беловолосый иронично уставился в муть больных глаз противника. – Разве можно вернуть то, что прошло? - Можно! – дыша гнилью, зашептал контрактор. Рыцарь поморщился. – Можно! Она, Воля Бездны, может все! Но для этого... для этого, ха-ха, нужно убивать... Таких, как ты и твой приятель, да... ха-ха... Гха...ха... Кажется, этот тип совершенно спятил. Кевин плотнее сжал уже влажноватую от пота шпагу. Нужно действовать... Нужно... убить? Убить человека? «Он нелегал и преступник» «Но он – человек. Как... как я могу... кто мне право дал – самому убивать?» «Он причинил вред Руфусу» «Но человек же...» «...причинил вред Ру...» И решение пришло вместе с последней мыслью – очевидное, неоспоримое, твердое. Достаточно было лишь кинуть взгляд на растянувшегося на камнях рыжеволосого человека, чтобы в диафрагме кольнула сначала жгучая боль, а потом – жгучая злость. - Ты сделал больно моему другу, - рыцарь, растягивая губы в привычной насмешливой улыбке, приятно поразился выражению удивления на длинном желтом лице. Конечно, ублюдок ждал по меньшей мере просьб о пощаде, но не такого оскала. – Знаешь, что бывает, когда убивают контрактора? Его цепь подыхает тоже! Сверкнуло лезвие шпаги, с треском пропарывая одежду, кожу, плоть. Человек согнулся и сдавленно захрипел – острое стальное жало прошло сквозь легкое. На руки рыцаря брызнула горячая кровь, пронзая ночной мокрый воздух нотами металла и соли. Заорала, завыла диким голосом цепь – и рыцарь никогда бы не подумал, что гусеницы, даже таких титанических размеров, могут так вопить. Шпага провернулась в содрогающемся от конвульсий теле, выходя обратно, контрактор рухнул наземь, в агонизирующем припадке царапая булыжник. Лежащий ничком Руфус чуть пошевелился. Приподнял голову, с недоумением, а затем со все растущим ужасом глядя на извивающуюся над ним цепь. - Что за... – хрипло проговорил он. - Ру, уходи! – но можно было и не кричать: рыжеволосый, насколько позволяло еще не отошедшее от обморока тело, отодвинулся в сторону, вжимаясь в мшистую каменную кладку стены. Цепь, казалось, сгорала заживо. Хотя насколько правильным было слово «заживо» в контексте, обращенном к порождению Бездны, можно было лишь гадать. Сиренево-фиолетовые искры перерастали в пламенеющий свет, сжирающий длинное туловище. Тварь обугливалась и крошилась, когти, совсем как пальцы ее уже мертвого контрактора, скребли, разжимаясь и снова впиваясь в мостовую. Кручение языков огня, вспышка – и на месте цепи уже рассыпалось облако черного пепла. Кевин судорожно закашлялся и пошатнулся. Он еще не понял, что сегодня впервые убил человека. Ночь, так невежливо прерванная шумом и смертью, вновь притихла. Дождь усилился, забарабанил по водостокам, по булыжнику, размывая темно-бурое пятно из-под черной кучи, бывшей когда-то человеком. - Кевин, - Руфус, медленно цепляясь за стенку, приблизился. – Кевин... Ты цел? Рыцарь не отвечал, широко распахнутыми красными глазами глядя на это кровавое пятно. Шпага со звоном выпала из разжавшейся руки. - Кевин, - в голосе прорезался испуг, зазвучали жалобные нотки. – Что с тобой? Так вот значит, что такое - убить человека. Выпустить на волю пульсирующую багрянцем влагу, остановить биение сердца, заставить взгляд остекленеть, а руки – нелепо вывернуться. Бросить валяться под вечерней моросью, как огромного дохлого жука или зверюшку, сбитую почтовым дилижансом. Превратить в большую неподвижную кучу тряпья и костенеющих мускулов. Лишить привычного теплого человеческого запаха и взамен подарить леденяще холодное веяние могильного тлена... - О Боже, - рыцарь пошатнулся. Злость спала, и ярость исчезла, и в ноздри, пощипывая, поплыл сырой тяжелый запах крови. И не важно, контрактор или нет. Он был человеком, говорящим, дышащим, думающим. Теперь же это просто бесформенная груда искореженной плоти. - Кевин... – руки трясли его за плечи. – Да что с тобой? Очнись же, очнись... В придорожных тавернах, в грязных трактирах, на улицах и во дворах – стоило беловолосому однажды услышать оскорбительное слово, брошенное в свой адрес, стоило заметить гадливенькую ухмылку, презрительный взгляд, усмешку, скрывающую отвращение к алым глазам, как рыцарь тут же выходил из себя. Кулаки в металлических доспехах окованных перчаток разили одинаково безжалостно, носки сапог одинаково мстительно пинали под ребра, одинаково точно опускались на головы и спины обидчиков пустые бутылки, полупустые бутылки, бутылки полные, предметы мебели, интерьера и окружающего пейзажа, будь то стулья, вазы или камни. Пустить кровь, выбить зубы, сломать пару ребер, вывихнуть челюсть или руку – что угодно, только не убивать. Не убивать. Не убивать живого человека! Кевин бессильно сполз по стене. Внутри холодела липкая пустота. Дождевые капли разбивались о бледное лицо, смывали чужую мертвую кровь с пальцев. Руфус опустился перед ним на колени. - Кевин, - друг осторожно коснулся его подрагивающих плеч. – Тише, тише. Дрожишь весь... - Ру. Я ведь человека убил. - Тише, - мягко повторил тот. Слипшиеся темные волосы падали на глаза. – Тише, прошу. Все в порядке. - Ру... - Это был контрактор-нелегал. Таких Пандора уничтожает на месте. Как думаешь, скольких он сам уже убил? Двадцать? Тридцать? Сорок? - Но я... – отчаяние плавилось, горячо ударяя в глаза. – Вот так вот просто... Казалось, вместе с жизнью грязной дряни, справедливо и честно приконченной этой ночью, погибло еще что-то – неужели та самая уверенность в незапятнанности собственной души? - Кевин, - узкие кисти вдруг сомкнулись, стискивая плечи, решительно потянули на себя. Рыцарь смутно осознал, что отлепляется мокрой спиной от плесневелой стены и падает вперед, когда его поймали объятия и тепло тела другого человека. Руфус прижал к себе беловолосого, и Кевин почувствовал, как ложатся на висок мокрые длинные рыжие пряди, как руки стискивают спину, как капли воды стекают по шее, к которой он прислонен щекой. Впервые они были настолько близки. И эта мысль на мгновение вышибла все остальные, но тут же растворилась в хаосе подсознания. - Он бы убил нас, - рыжеволосый продолжал говорить, а Кевин слышал только то, как мерно бьется уже успокоившееся само сердце обнимающего его человека. – Он бы убил меня. Твоего друга. Понимаешь? - Да, - тихо прошептал он в ответ, укладывая потяжелевшую голову на грудь Руфуса. – Ру, ты прав. Я это знаю. Но, черт... так паршиво. Ру, пожалуйста, давай просто посидим немного... вот так, как сейчас. - А... хорошо. Две фигуры замерли под дождевыми струями катящейся мимо и вперед ночи. Кевин устало прикрыл рубиновые глаза. В голове шумело и тряслось. Но ведь... ничего непоправимого не произошло. Тот ублюдок... Он убил бы их и не поморщился. Поиграть ему, видно, захотелось. Доигрался, мразь... Получил шпагой в бок. И разве это так ужасно - защищать жизнь своего друга и свою любой ценой? Что он, Кевин, сделал не так? Спас друга. Спас себя. И еще спас, наверное, несколько невинных жизней, которые могли стать очередной жертвой контрактора-нелегала. И, что же, он из-за этого подонка развел такие сопли? Внезапно дрожь прошла, уступая место разумному противному стыду. Расклеился, рыцарь. Вот и пришлось тебе впервые окрасить свои руки в красный – ну и что? Твои глаза всю жизнь такого цвета. Надеялся защищать своих господ и тех, кто тебе дорог, и остаться чистым и непорочным? От осознания собственной наивной глупости вдруг пробило на нервный смешок. - Ох, Ру. Я развалина. Теперь мне стыдно, - рыцарь криво улыбнулся, по-прежнему вжимаясь в промокший камзол друга. - Брось, - добродушно отозвался тот и погладил его по влажной голове. - Развалина. И трус. Ффу-у, позорище... Руфус, тебе не противно с такой тряпкой общаться? - Не-а. Не надейся. Я же говорил, что тоже трус. Вот же проклятье – кажется, даже лицо покраснело от осознания неловкости своего поведения. - Ру... Прости, а? - За что? - За то, что оставил тебя одного... и чуть не опоздал. Моя вина. Слова, вырвавшись почти против воли, воспарили в чернильное небо, но тут же рухнули на мостовую, подбитые ошарашенным взглядом молодого герцога. - Что? Ты что, всерьез думаешь, что в том была твоя вина? - Конечно... Я... - Прекрати! – собеседник дернулся. Кевин удивленно поднял голову и увидел, как страдание проскользнуло тенью по влажному лицу. – Прекрати себя доводить! Сколько же в тебе самомнения, чтобы брать на себя ответственность за все подряд?! - Что? – теперь рыцарь удивлялся. – Ты чего это? Ру... - Не суть, - рыжеволосый вдруг обмяк, прислонился горячим лбом ко лбу Кевина. Голос стал низким и незнакомым, дыхание, такое же горячее, обжигало кожу. – Не суть. Не важно. Не обращай внимания. - Руфус? - Ох, заткнись. Заткнись, просто заткнись, - собеседник жарко шептал, ладони отпустили плечи, переместились к вискам, заключая бледное изумленное лицо в чашу, чуть приподнимая. - Давно хотел это тебе сказать. Слишком много болтаешь, трепло. Заткнись и слушай свой дождь. А затем... Затем Кевин захлебнулся, задохнулся от удивления, растерянного смущения и чего-то еще, пока не оформившегося в чувство, неназванного, незнакомого и непонятного, потому что тонкие губы, горячие, как дыхание, слились с его, все так же изумленно приоткрытыми. Две секунды – не дольше. И губы отстранились почти с испугом, оставляя после себя странную, огненную сладость. - Ч-что это было, а? – ничего умнее рыцарь не придумал. - Я не знаю, - рыжеволосый дрожал. – Я ничего не знаю. Не спрашивай меня! - Руфус... Теперь ты дрожишь. Проклятье – у тебя что, пляска святого Витта? Рыжий вымученно улыбнулся. - Х-холодно, - выдавил он. - Проклятье... вот же проклятье, - Кевин решительно завозил онемевшими ногами по скользким булыжникам, вставая. Одной рукой нашарил выроненную шпагу, другой крепко прижал к боку все еще дрожащего Руфуса. - Надо убираться отсюда, - беловолосый потянул собеседника прочь от бурлящих луж, склизких стен и того, что осталось от контрактора и его цепи. – А все остальное – потом. Потом, потому что у меня в голове сейчас полнейший кисель. И что же это за прогулка нынче выдалась?! Кевин особо не помнил дальнейшие события. Вот они, спотыкаясь и в обнимку, кое-как доползают до поместья Барма, где рыцарь сдает рыжего в руки перепуганных слуг. Тот порывается вернуться, что-то сказать – но наталкивается на усталый измученный взгляд и сникает. Затем – высокие чугунные ворота с резными решетками закрываются, отрезая рыцарю путь вперед, и он покорно бредет обратно, черпая безнадежно промокшими сапогами жидкую грязь из особо глубоких луж. Заткнись и слушай свой дождь... Прекрати себя доводить... Ничего не знаю... Кевин Регнард медленно облизывает свои губы. И, казалось бы, дождь все смыл – так нет же, вот он, этот вкус – золотисто-оранжевый, яркий, сладостный вкус поцелуя. Черт тебя возьми, рыжий, что это были за шутки?! А сознание глухо шепчет: «Хочу еще. Еще. Еще...» Целовался ли Руфус с кем-нибудь раньше? В жизни самого Кевина Регнарда были когда-то случайные подружки: крепкие крестьянские девушки, пахнущие молоком и шерстью, все как одна тупоголовые и бесхребетные; молодая горожанка в сером чепце и с таким же серым неулыбчивым лицом автомата, работавшая швеей и не знавшая подарков лучше, чем набор игл; даже симпатичная большеглазая дочка какого-то захудалого помещика, воспитанная на двух зачитанных до дыр слезливых романчиках и падавшая в театральные, хорошо отрепетированные обмороки чаще, чем Кевин успевал что-либо сказать. Но то, что произошло сегодня, не шло ни в какие двери. Его поцеловал друг – поцеловал отчаянно, словно бросаясь на смерть, неумело и обжигающе горячо, отчего где-то глубоко внутри вспыхнуло, как огромная падучая звезда, что-то яркое и звенящее. Казалось, рыцарь одновременно и ослеп, и оглох – осталось лишь чувство горячих губ, прильнувших к его губам. Такого ощущения не было никогда. Ну, нет, конечно же, это было просто утешение. Своеобразное такое утешение, мда... Адреналин, гуляющий по венам, нашел себе выход, называется. Руфус наверняка не смог придумать в тот момент ничего получше, вот и все. Просто поцеловал, идиот рыжий. И при чем тут какие-то падающие звезды? Кевин Регнард замер на пороге своей комнаты. Бой с контрактором-нелегалом уже выцвел в мозгу, полузабылся, уступив место более важным мыслям. С волос и одежды стекала холодная вода, чуть подсвеченная на кончиках пальцев алым. Где-то в глубине особняка Синклеров старая Матильда негромко отчитывала горничную за разбитую вазу. А в груди, под мокрой тканью черного плаща, стучалось что-то новое, неизвестное, жгучее, сладкое, пока еще безымянное, несущее своими рывками яростную боль и сумасшедшую радость. Много-много лет назад, когда Кевин был ребенком, его отец собрал свои вещи и навсегда ушел в ночь, чтобы быть в другом доме с другой женщиной. И мать, выплакавшись в старый передник, сказала своему сыну: - Запомни, Кевин – все беды и боль на свете от того, что человек слишком сильно привязывается к другому человеку. Мать не сказала «любит», а мальчик был еще слишком мал, чтобы понять подтекст. Спустя годы Кевин, уже будучи на службе у Синклеров, промокший, грязный и усталый, возвращался из одного города, куда ездил по поручению господина, и завалился в какую-то корчму, чтобы поесть и переждать непогоду. В корчме было многолюдно, все столы заняты, в спертом воздухе клубился сизый табачный дым, а на заплеванном полу валялись огрызки и окурки. Рыцарь примостился на расшатанном табурете у барной стойки, ожидая, пока подадут заказ, когда кто-то дернул его за рукав дорожного плаща. Соседом оказался неопрятный пьяница-старик, бывший профессор университета Риверры, - так он представился - чересчур болтливый и занудный. Казалось, под ухом жужжало назойливое насекомое. Кевин купил ему кружку темного мутноватого пива в надежде, что тот наконец заткнется и оставит его в покое, но старик просиял от счастья, а слова полились на рыцаря еще большим потоком. Спившийся профессор вещал что-то о пространственных флуктуациях, породивших Бездну, - ад, по твердому убеждению собеседника – о плохом урожае винограда, в связи с чем подорожало вино (нет, вы только это представьте, молодой человек, ну откуда у старика вроде меня лишние фунты на выпивку?), о прекрасной современной моде, привнесшей в жизнь глубокие декольте, о лежалых тухлых окунях, которых Жак Пустозвон, что держит лавку на углу, бессовестно натирает пряными травами и выдает за свежих. Но более всего старый профессор разорялся на тему «нелепейшего глупого чувства, из-за которого рушатся миры». - Любовь! – вещал пьяница, энергично жестикулируя, и Кевин морщился, когда толстые лоснящиеся пальцы порхали возле его лица. – Любовь! Гнусная болезнь, бессмысленнейшая вещь из когда-либо существовавших! Нет, самая бессмысленная – это апельсиновое варенье. Да, та кислятина, которая, как забродит, воняет похуже деревенского клозета, ха-ах... Значит, о чем это я... Да – любовь! Биохимический процесс расщепления и окисления, происходящий вот тут, - и здесь он стучал себя по высокому лбу. – Подумать только – из-за простой химии и взаимодействия клеток человечество во все времена совершало столько ошибок! Столько войн было развернуто, столько крови пролито, сколько жизней загублено... Нежная улыбка оскаленного черепа из-под капюшона Смерти рушила и рушит этот мир во все века – а то ли еще будет! Человеческий род никогда не поумнеет. В погоне за грезами он расшибет себе лоб о каменную стену или утонет в пруду. Да что такого приносит этот недуг, ради чего следовало бы им болеть? - А как же произведения искусства, на создание которых порой толкала именно любовь? Литература, музыка, поэзия, наконец... – встревал было рыцарь, но его тут же бесцеремонно обрывали. - Побочные эффекты! Всего лишь побочные эффекты тяжелой, ужасной болезни! – старик яростно тыкал пальцем в сторону рыцаря. – А вот вы, юноша, вы – любите кого-нибудь? Не в смысле дружбы или родственных чувств, а именно она - любовь между двумя людьми? - Э... нет, - удивленно отвечал Кевин. - И не надо! Не вздумайте! Не убивайте свою молодую душу. Столько людей делают это ежедневно – и вокруг меня на улицах одни улыбающиеся трупы, в которых и благоразумие, и здравый смысл уже съедены и переварены. Достаточно лишь взглянуть на такого несчастного, и я понимаю, что для него все кончено. Вы хотите себе такую судьбу? Нет? Перед глазами солнышко, бабочки, розовые цветочки, а впереди на дороге разверстая яма с вкопанными в дно кольями – вот что такое любовь! В итоге Кевин как можно быстрее покончил с едой и позорно сбежал, дождавшись, когда старый профессор отвлечется на жирную муху, кружащую над его пивом. И впредь зарекся себе разговаривать с подобными спятившими типами. Через месяц, в начале июня, умер старший герцог Барма, отец Руфуса. И вся Риверра наполнилась слухами, сплетнями, заговорщицкими взглядами и шепотом – у одного из самых сильных и значимых родов должен был появиться новый глава, от политики и личностных пристрастий которого будет зависеть очень и очень многое. Правящая элита готовилась принять в свои ряды еще одного, злые языки чесались, вовсю обсуждая слишком молодой возраст наследного герцога, знатные дворянские семьи лихорадочно воспитывали, строжили и затягивали в корсеты своих дочерей, надеясь на выгодный союз с домом Барма, а один-единственный человек очень страдал, потому что потерял родную душу и отныне на всю свою жизнь был закован в такие ненавистные для гордой свободной натуры кандалы долга и ответственности. То нелепое происшествие под ночным моросящим дождем, казалось, прочертило между друзьями некую границу. Две или три короткие встречи за весь месяц, такие же короткие разговоры – о случившемся никто из них не напоминал, да и не надо было помнить подобную глупость. Почти все время Руфус был занят в своем поместье – его отец, предчувствуя скорый конец, обучал сына тому, что называется искусством править и управлять. Иногда Кевин приходил к тем самым воротам, что вели на земли Барма, и терпеливо ожидал, пока слуга с сообщением о его визите прибудет к адресату. Слуга возвращался быстро и, виновато опуская глаза, – прислуга знала и хорошо относилась к веселому беловолосому другу их господина - говорил, что молодой герцог просит прощения и не может принять гостя, так как очень занят. Рыцарь понимал и не настаивал - граница стала еще шире и чернее. То, чего так боялся Кевин, все же, похоже, постепенно сбывалось. А теперь сбылось окончательно. Новое чувство, порожденное случайным поцелуем, окрепло, стало ярче, но так и не обрело своего имени. Именно потому, что оно пока еще не имело названия, рыцарь мог с ним мириться и даже на время забывать. И уж точно не связывал его с чем-то таким, о чем когда-то втирал ему спившийся старый профессор в грязной придорожной корчме. И у Синклеров прибавилось забот – наступило лето, старшие дети хозяев завершили свою учебу и вернулись из закрытых колледжей, откуда в течение учебного года выбирались лишь по праздникам. В доме стало шумно, зачастили гости, и Кевин почитал за счастье, когда у него выпадало свободное время. Вот только – не с кем теперь было его разделить. После похорон старого герцога – на них, говорят, присутствовал весь высший свет, и некоторые даже слезу пустили (кто из уважения, а кто по правде) – Руфус Барма официально стал главой своего дома, хоть и не заключил еще договор с фамильной цепью. Последнее активно обсуждалось в кулуарах – впрочем, ничего такого необычного на деле не было, ведь, как известно, должно наступить определенное время, чтобы такое могущественное создание, как чернокрылая цепь, признало своего нового хозяина и согласилось заключить контракт. Возможно, герцог действительно еще был весьма молод – но подобное случалось часто в правящих династиях. Еще пара-тройка лет, и все станет на свои места. Цепь обретет контрактора, а герцог – огромную силу, которую ему придется учиться использовать и сдерживать. Спустя три дня, когда Синклеры полным составом отправились в театр, Кевин Регнард с радостью остался дома под предлогом всяческого отсутствия художественного вкуса и нежелания портить своей кислой миной весь вечер, а на деле – с надеждой повидать наконец своего друга. Его уже давно грызло чувство вины оттого, что он никак не может вырваться и прийти к Руфусу, чтобы поддержать того в его горе. На сей раз рыцарь воспользовался одним из ходов, которые показал ему друг. Не хотелось сталкиваться со слугами, которым наверняка поручено разворачивать всех посетителей прочь, да и вообще не хотелось обнаруживать свое присутствие – теперь, когда Руфус окончательно принял герцогский титул, его общение с рыцарем, принадлежащим по сути к враждебному дому, могло быть использовано недоброжелателями против него самого. Подставлять друга Кевин не мог даже перед его же соратниками. Потайной ход, начинавшийся в стене пристройки главного здания, вел по узкой витой лестнице к темному коридорчику между балок и перекрытий, и рыцарь, брезгливо ежась, стряхивал с плеч паутину и комки пыли. Пробираться приходилось согнувшись почти пополам, наощупь, и беловолосый уныло думал, что прыгать с дерева через высокий забор, состоящий из живой изгороди, было куда веселее, чем тащиться практически на карачках и беспрестанно любоваться на собственные ботинки, ежеминутно вспугивая полосатых пауков. И, собрав рукавами всю пыль со стен, а головой – с низкого потолка, Кевин наконец нашарил тупиковую стенку, а в ней – маленькую дверцу. Дверца открылась на удивление бесшумно – неужели петли смазывали? – обнажив взору недра шкафа-гардероба и стройные ряды одежды. Запутавшись в каком-то длинном плаще, пахнущем шафраном, рыцарь сдавленно чертыхнулся и выбрался наконец на волю, на желтоватый свет зажженных свечей, резко ударивший по глазам. Это была, без сомнения, комната рыжего герцога, и он сам обнаружился тут же - сидящим в глубоком кресле. На появление рыцаря из собственного шкафа он не отреагировал никак, потому что благополучно и крепко спал. Свечи на столе бросали нездоровые серые тени на измученное усталое лицо. Огромная стопка то ли отчетов, то ли информации по делам Пандоры громоздилась там же, потеснив так любимые хозяином комнаты книги к самому краю. Только сейчас Кевин заметил, что друг босиком. - Руфус? – он легонько потряс того за плечо. Сжавшийся в кресле человек что-то невнятно пробормотал, но глаз не открыл. - Ты совсем сдурел так спать, рыжий. Шея затечет, а про руки-ноги я вообще молчу, - рыцарь провел ладонью по медным волосам, потеребил за торчащую прядку. - Ты не в курсе, что все нормальные люди спят в кровати? Тот чуть вздрогнул и в ответ, все еще не просыпаясь, прижался щекой к ладони беловолосого. - Так дело не пойдет. Если останешься здесь, завтра будешь чувствовать себя восьмидесятилетним стариком, скрюченным ревматизмом и артритом в придачу. Поэтому, уж извини... Весил новоявленный герцог всего ничего. Нести его на руках было даже приятно – теплая сонная тяжесть рождала в сердце умилительно-доброе чувство заботы. Уложив друга поудобнее, Кевин расстегнул тому воротник рубашки и накрыл мягким покрывалом. - Ну вот, рыжий. Хотел я с тобой поговорить, а ты бессовестно дрыхнешь. Бедняга. Вот бедняга. Сколько же на тебя навалилось всего – и смерть близкого человека, и принятие нового статуса, и необходимость теперь лично решать все проблемы семьи... Вот же... Жаль, от меня тебе никакого толку. Руфус завозился, устраиваясь поудобнее, заворачиваясь в покрывало. Веки дрогнули, приподнялись, мутный взгляд, еще находящийся во власти сна, рассеянно скользнул по фигуре сидящего рядом человека. - Кевин? – сонно прошептал он.- Это ты? - Я. Спи давай, чудо. Спи, - рука снова коснулась волос, погладила, успокаивая, и рыжеволосый, тихо вздохнув, смежил ресницы и заснул окончательно. - Хе... А я уже подумал, придется и тебе сказку на ночь рассказывать, как Эмили, - с улыбкой произнес рыцарь. За зашторенным окном наползала вечерняя безмятежность и прохлада. Что ж, похоже, надо идти. Поговорить можно и в другой раз, вот только когда это будет – теперь они оба заняты и вряд ли скоро найдут время для дружеской встречи. Да... незадача. Беловолосый покачал головой, вглядываясь в теперь уже спокойное лицо спящего. - Прости, Ру. Никудышный я друг, и пользы от меня ноль. Ни поддержать тебя не могу, ни помочь. Сколько же там времени... Ага. Синклеры, должно быть, еще в театре. Судя по всему, у них там антракт, и Эмили наверняка доедает в буфете четвертое по счету пирожное. Как можно столько сладостей лопать, уму непостижимо. Значит, пока еще можно посидеть тут, в теплой тишине, пронизанной полумраком и знакомыми запахами, которые всегда окружают Руфуса: запах книжных сухих страниц , состоящий из тонких нот пыли и старой бумаги; можжевельник, кипарис, шалфей и какие-то другие травянистые ароматы; и еще один, странный, волнующий, пряный, которому Кевин не мог дать более точного определения и потому окрестил «запахом палых осенних листьев, разогретых солнечными лучами». У рыцаря был острый нюх и соответственная реакция на запахи. От одних он шарахался в ужасе и отвращении, а в окружении других, совсем как сейчас, готов был просидеть вечность. Голову понемногу тянуло в сон – наверное, созерцание умиротворенно спящего друга так подействовало. - Нехорошо... Мне совсем не нужно спать, - и рыцарь зевнул. – Нет, я и не собираюсь. Просто... мне же не возбраняется полежать немного... Он переместился на свободную половину постели. - Ру, не сердись за столь фривольное поведение... – снова зевок. – Я снял ботинки, честно... Беловолосый осторожно потянул краешек покрывала на себя, укрываясь сам, ощутил кожей тягучую мягкую теплоту их общего с другом пространства. Руфус спал, отвернувшись в противоположную сторону, и тонкая ткань рубашки обрисовывала его торчащие острые лопатки. Что-то опять болезненно кольнуло под ребрами. Безымянное чувство зашевелилось, расправляя широкие призрачные крылья. Трогательное ощущение заботы сменилось острой жалостью и глухой тоской. Бог ты мой, ты же совсем худенький, рыжий. Как ты на своих хрупких плечах столько всего унесешь? Ты ведь теперь совсем один остался... «Ну-ка, стоп. Как это один? А я, что, уже не в счет?!» – возмущенно обратился рыцарь к своим же мыслям. Да, у него нет ни высокого статуса, ни влияния, ни денег. Зато он может просто находиться рядом – пусть и не плечом к плечу, но чуть позади, в тени, защищая спину. И вряд ли Руфусу удастся так просто его прогнать – рыжий прекрасно осведомлен о том, сколь много в рыцаре наглости, не позволяющей собой управлять. К тому же, может, приятель и не отличается сильным телосложением, но вовсе не слабый, даже рассуждая аллегорически – об этом Кевин знал по их совместным тренировкам по фехтованию. И выдержка что надо, и рука крепкая, и присутствия духа никогда не теряет. Конечно, и положение обязывает, но при чем здесь положение, когда все зависит от того, насколько сильна и вынослива душа, а не тело? Значит... Значит, все нормально. Все в порядке. Теперь нужно лишь как-то растолковать все это другу. Или же не нужно? Или рыжий и так это знает и понимает? С его-то проницательностью подобное вполне возможно. Но может ли кольцо дружеских объятий по-настоящему уберечь от штормовых волн жизни, в которых не одна лодка человеческой судьбы налетела на рифы и затонула? «Хватит за него трястись. Он со всем справится. К тому же, он слишком гордый, чтобы вот так оплакивать свою судьбу. Узнал бы, что это делаю я – надавал бы по шее». Кевин придвинулся ближе и аккуратно, чуть касаясь, провел кончиками пальцев по выступающим из-под рубашки позвонкам. Лучше бы он этого не делал – бессильная горечь сострадания, уже было поутихшая, всколыхнулась вновь. - Ничего, Ру. Я тебя не брошу, даже если ты сам будешь против. Твое – это и мое тоже, - рыцарь уткнулся носом в рассыпанные по подушке темно-рыжие волосы и прикрыл глаза. «Точно – осенние листья, которые нагрело солнце. Так он пахнет». И уже позже, засыпая сам, он смутно ощутил сквозь накатывающий дурманящий прибой, как теплая ладонь легла ему на грудь, а к подбородку, чуть щекоча выбившимися прядями, прислонилась медноволосая голова. Первой мыслью наутро было: «Дома мне башку свернут». Свернут, как пить дать. Даже еще не раскрыв глаз, Кевин сообразил, что вчера все-таки заснул не там, где положено, и благополучно прошляпил и возвращение Синклеров из театра, и всю ночь, и половину утра. Замечательно... - Кевин? Руфус уже проснулся, и вид его, взъерошенный и удивленный, почему-то несказанно рассмешил. - А, ваша светлость? Доброе утро, - рыцарь зевнул и потянулся, ощущая, как онемело плечо, которое, очевидно, друг столь бесцеремонно использовал в качестве подушки. - Ха, а я-то думал, что ты мне приснился, - тот ухмыльнулся, затем, похоже, сообразил, что ситуация слегка неловкая, и густо покраснел. – Ты... что ты тут вообще делаешь? - Ну-у, - беловолосый заложил руки за голову, все еще лежа на спине. – Я пришел к вам в гости, а вы, ваша светлость, дрыхли в кресле, свернувшись как эмбрион. Я вас пожалел и перенес сюда, а потом сам прилег и отрубился. Вот теперь думаю, что лучше – пойти повеситься или утопиться, ибо дома меня все равно казнят. И не факт, что легко и быстро. - Кевин... - Что, ваша светлость? Рыжеволосый нахмурился. Что-то ему очень не нравилось – не то ли, что Кевин именовал его согласно его новому титулу? Но так было и раньше, правда, в то время рыцарь просто дурачился. Но ведь и Руфус не был тогда герцогом. Сейчас же, сам того не замечая, пусть и с долей иронии, Кевин обращался к Руфусу не как к другу, а как к вышестоящему лицу. - Прекрати меня так звать. Ты, маразматик красноглазый! Забыл, что у меня имя есть? - Не забыл, ваша... Ой, прости, Ру, - рыцарь досадливо улыбнулся, и разозленный взгляд черных глаз смягчился. – Я болван. Просто я задумался о тех ужасах наказания, которые меня ожидают по возвращению. Не кипятись, мелкий. - Ну вот, другое дело, - Руфус примиряюще похлопал собеседника по руке. Кевин приподнялся и сел, оправляя мятый камзол. Руфус, только что улыбающийся, посерьезнел, чуть склонил голову. Чернота глаз стала еще гуще, мрачнее, скрываясь за тенью от падающих на лицо волос. - Руфус, - рыцарь мягко, ненавязчиво отвел рыжие пряди. – Ру, мне очень жаль. Жаль, что твой отец... - Ничего, - тот вздохнул и поднял усталые глаза на друга. – Ничего, Кевин. Люди умирают – таков закон этого мира. В ответ Кевин приобнял рыжего за плечи и молча прижал к себе. - Так, значит, ты теперь герцог? – после небольшой паузы спросил он. - Да, - невесело усмехнулся рыжеволосый. Его узкая кисть дотронулась до бока, потом, словно вдруг обжегшись, отдернулась. – Мало радости, много забот. И еще эта цепь... - Что такое с цепью? Опять невеселый хмык. - Я попытался заключить контракт. Не вышло, - Руфус отстранился, потянулся к прикроватной тумбочке, достал из выдвижного ящика что-то маленькое и блестящее. - Это что? – заинтересованно уставился на вещицу рыцарь. - Зеркало печати. Или, как его еще называют, Кровавое зеркало. Когда контрактор-нелегал заключает договор, он должен испить кровь своей цепи. Легальные контракты заключаются по-другому – кровь цепи собирается на это зеркало, которое принимает в себя ту самую печать, что на деле была бы на груди. Такой контракт сильно ограничен в возможностях, но не приносит тех последствий, какие нелегальный. Цепь никогда не заберет легального контрактора в Бездну, но возможен побочный эффект – организм перестает расти, то есть стариться. Однако это не значит, что человек будет бессмертен. - Мда... – Кевин коснулся гладкой зеркальной поверхности. Пока еще на ней не был отпечатан циферблат часов контракта. – А что же случилось? Почему фамильная цепь тебя не приняла? Собеседник как-то стушевался, опять отвел глаза. - Я... в общем, цепь сказала, что слишком рано. - Сказала...цепь? - Ну да. Додо. Огромная черная птица – меня чуть инфаркт не хватил, когда я ее увидел вблизи. Раньше отец никогда ее мне не показывал... - О, - разговор снова затронул болезненную для друга тему, и Кевин поспешил задать новый вопрос. – Слушай, а там, за воротами... Что там вообще было? Бездна? Руфус задумчиво потер висок. - Нет. Это вряд ли была Бездна. Скорее... похоже на клетку. Огромное черное пространство и множество стальных переплетающихся струн. И ветер, хотя откуда он там взялся, я не знаю. Этот ветер нагнал кучу черных перьев, а потом я услышал голос. И увидел цепь. Цепь спросила, хочу ли я заключить контракт. Я ответил положительно. Тогда голос рассмеялся и сказал, что еще рано. - Почему рано? - Без понятия, - друг чуть дернулся. Руфус не очень хорошо умел лгать. Когда-нибудь, возможно, научится, а пока что Кевин понял, что в разговоре том было что-то не очень приятное для рыжеволосого герцога. И не стал настаивать на более точном ответе, потому что почти физически ощутил, как поднимается в душе Руфуса спрятанная было горячая боль. - Ну, ничего, - он утешающе улыбнулся, и глаза собеседника несмело отразили эту улыбку. – Все еще впереди. Выше голову, герцог! Потом рыцарь припомнил, что надо бы собираться. Завозился, пытаясь привести измятую одежду в относительный порядок, пригладил волосы, позаимствовав у приятеля расческу, надел ботинки. Свечи на столе давно погасли, оплыв бесформенным комком и накапав воском на столешницу. Руфус отошел к окну и раздвинул шторы, позволяя солнечному свету проникнуть в комнату. - И еще, Кевин, - он обернулся. – Ты, пожалуйста, только не думай, что я больше не могу с тобой общаться. Это лишь пока... Я хоть немного разберусь с делами и наведу относительный порядок в этом бумажном хаосе. - Понял, - рыцарь весело ткнул того в бок. – Понял, ваше светлейшество. - Чего?! - Ха-ха, все как раньше. Я хотел сказать, рыжая малявка. - Не зарывайся, Регнард, - ответный добрый тычок. – И, это... извини за то, что я тогда... позволил себе такое... Тот вечер, встреча с контрактором-нелегалом, нелепый отчаянный поцелуй. - А, да ничего... – и почему вдруг словно холодом повеяло? – Ничего такого. Ничего не было. Адреналин и все дела. Я уже забыл. - Ну да. Не было, точно. Лишь идя по гравийной дорожке, ведущей прочь от особняка, рыцарь понял, что в последних словах друга прозвучало скрытое разочарование. Хотя нет... Не то. Обида на услышанное в ответ почти радостное согласие. И за что, спрашивается?! Синклеры даже не поняли, что рыцарь куда-то отлучался. Вернувшись из театра, они были уверены, что он спит в своей комнате. Потому напрасными оказались все тревоги и беспокойства, и забота о приличии своего вида, и даже старательно расчесанные белые волосы. Недоразумение между ним и Руфусом было сглажено. И вот из-за этого – из-за того, что все так хорошо обернулось - стало на душе тоскливо и мерзко, словно что-то вкусное с праздничного стола сожрал кто-то другой. В прохладной темноте ночной комнаты, полностью одетый, лежал на свой кровати Кевин Регнард и пытался безуспешно разобраться, что же за полупрозрачная неназванная тварь копошится в его душе. От ее возни было и больно, и страшно, но сильнее всего – горячо и невероятно сладко. Шурша своими крыльями, тварь задевала какие-то струны, управляющие сердечным ритмом, и он, этот ритм, то сбивался, то обретал ускорение, отчего перед алыми глазами темнело, а дыхание срывалось на хрип. Иначе чем «тварь» он это чувство уже не именовал – ибо все еще не смог разобраться, что же это и откуда взялось, а подобное несколько пугало. Тварь могла свить себе гнездо под переплетением ребер и мышц как раз тогда, когда его губ коснулись губы другие – жаркие, огненные, похожие на Солнце, выбравшееся из-за дождливой завесы посреди ночи. Или же нет, раньше... Тварь пробралась внутрь вместе с радостной улыбкой рыжеволосого человека, когда рыцарь впервые похвалил его за отличный выпад на уроке фехтования. Или с принятым из рук друга запотевшим стаканом с водой. Или выбралась из бумажного плена вместе с выпавшей блекло-золотой розой, засушенной между страниц книги, которую Руфус дал почитать. Или же спряталась в том самом, первом их рукопожатии на весеннем балу у Синклеров, в звенящих осколках смеха, в темной, но чистой глубине раскосых черных глаз. Кевин терялся в объяснениях, путался, злился на себя и на рыжего, на непонятное безымянное существо, живущее в груди. Казалось, он просто болен. Казалось, ему нужен врач, который, если не сможет вылечить, то хотя бы назовет диагноз. Господин Синклер, собравшийся было навестить одного своего знакомого в далеком городе по ту сторону гор, внезапно прихворал. Он передал посылку Кевину и попросил его съездить туда. И рыцарь, наряженный в новый теплый плащ, ибо вечера в горах холодные, а погода весьма непредсказуемая, отправился в путь. Посылка была передана, беловолосый гость сытно (даже чересчур) накормлен ужином и уложен спать, а наутро Кевин пустился в обратную дорогу. Спустя много миль он въехал в знакомый маленький городок, находящийся у главного тракта, и, словно призрак минувшего, в клубах дорожной пыли возникла старая грязная корчма, где лет семь тому назад Кевин разговаривал с бывшим профессором университета Риверры, утверждавшим, что знает самую опасную болезнь человечества. И рыцарь, спешившись у коновязи, вновь отворил скрипучие двери, чтобы вдохнуть всю ту же вонь табака, кислого пива и пота. Старик профессор никуда не делся со своего места – можно подумать, он ждал. Или просто настолько зарос грязью, что уже не мог встать. Кевин сел на табурет и заказал еды, хотя есть не хотелось. И кружку пива для соседа, который расцвел и лихорадочно принялся благодарить. Ничуть не изменился, старый пропойца. - Вы помните меня? – спросил рыцарь, не надеясь на положительный ответ. Старик повозил бурым пальцем по стойке, рисуя в лужице пролитого соуса какие-то каракули. Понюхал палец, улыбнулся, и Кевин скривился от отвращения. Бесполезно. У него, похоже, выпивка напрочь мозги отшибла. - Юноша, которому я рассказывал об устройстве мироздания и о черве, что точит его, - ответил внезапно старик. – Я вас помню. Увы, вы тоже уже заражены. Да-а, поверьте, я говорил, что хорошо различаю безнадежно больных. Холера пожирает вашу душу, а вы... ха-ах, вы что, неужто не знали?! Вы до сих пор не знали, что обречены?! Что вас ждет ваша персональная яма с острыми кольями? Ха-ха-ах... Заросший жидкой щетиной подбородок мелко затрясся – старый профессор зашелся в хриплом смехе. Кевин расплатился и встал. - Спасибо, доктор, - сказал он. - Как вы догадались, что я доктор? – маленькие тусклые глазки блеснули любопытством. – Меня двадцать лет не называли так, хотя когда-то я преподавал медицину... - Просто. Вы определили мое заболевание. Рыцарь вышел, и порыв ветра взметнул пыль, швырнув ее в алые спокойные глаза. Так вот оно что. Вот мой диагноз. Мою «тварь» на самом деле зовут «любовь». Надо ли говорить, что все казалось немного... необычным. А вернее – неестественным, хотя рыцарь яростно открещивался от этого звучащего почти издевательски и осуждающе слова. Кто, к чертовой матери, вообще определяет, что такое «естественно» и «неестественно»?! Хотя понятно, кто – человеческое окружение, законы и правила общества, не принимающие любое, даже самое незначительное отклонение от привычных норм. Чем чревато подобное чувство, Кевин осознал быстро, но отказываться от него не собирался. Ибо ничего лучше и прекраснее он в жизни своей не испытывал. Ибо и наглости, и уверенности в собственной правоте хватало. Ибо не существовало пока еще лишь решительности, а, раз ее не существовало, можно было жить, словно ничего не произошло. Однако был еще и призрачный огонь, который распалялся все сильнее с каждым днем бездействия. Этот огонь согласно устоям современности не имел прав на жизнь, но все же горел, а безымянная тварь, наконец-то открыв свой облик, уже не царапалась и не скрипела коготками, а, свернувшись в пушистый комок и сложив крылья, мерно и выжидающе урчала. «Надо поговорить. Надо поговорить с ним, - мысли бесполезно вертелись вокруг одного. – Вдруг он тоже...» Ха-ха, забавно. Вдруг Руфус тоже подцепил эту болезнь? Разум тут же припомнил, что безнадежно и опасно больных обычно изолируют от здоровых людей. Старик профессор, несомненно, одобрил бы. Резервация для пораженных любовью душ – и мир больше не крошится на куски... Очередная июньская ночь, уже светлая, сиреневато-синяя, опустилась на острые крыши города, потушив зеленый закат. И трусливая дрожь, предоставленная самой себе почти на две недели, наконец стихла настолько, что позволила сделать выбор. - Ты долго не приходил, - рыжий старался скрыть за спокойствием то ли накопленное за эти недели чувство расстройства, то ли обидчивый упрек, то ли измотавшую его усталость от ожидания. Получалось не очень – как рыцарь уже понял, утаивать что-то друг почти не умел.– Дела? - Да, - соврал беловолосый. – А ты сам как? - Вполне нормально. Привык. Почти не дергаюсь, когда ко мне обращаются «герцог». - Ясно. Молчание казалось тяжелым, душным, но никто ничего не говорил, ожидая, пока скажет другой. Руфус, отвернувшись в книжной полке, старательно протирал несуществующую пыль с корешков. Кевин сидел на стуле, с каждой секундой ощущая, как все более невыносимой становится тишина и как все сильнее хочется заорать, чтобы уничтожить ее, разбив на осколки. Он качнулся на резных ножках стула вперед-назад, будто проверяя его прочность. - Не ломай мебель, - хозяин комнаты дернул плечом. - Извини. Не буду. Голос рыжего был сухой и какой-то бесцветный. Привычные золото и чернь камзола сменил темный серебристо-синий оттенок. С собранными в хвост медными волосами он даже со спины выглядел старше – а вот форму Пандоры, насколько беловолосый помнил, так ни разу и не надел. Во всяком случае, при нем. Словно ставил четкую границу, где дружба и долг определялись и отделялись друг от друга цветом и покроем одежды. - Как контракт? - Никак. Я и не пытался еще раз. - Жаль. Может быть, со второй попытки... - Нет, не может быть, - резко прервал Руфус, все еще стоя спиной. Плечи дернулись еще раз и сникли – почувствовал, видимо, что ответил слишком грубо. – Прости, эта работа... Все-таки тяжело. - Понимаю, - рыцарь не обиделся. Вместо этого опять проснулась глухая ноющая тоска, а за ней – полуразмытое, неприятное для осознания ощущение собственной для друга бесполезности и даже вреда. Ну на кой черт он ему сдался со своим уродливым невысказанным чувством, особенно сейчас? Только отвлекать и понапрасну тревожить, да и, к тому же, как подступиться к делу, Кевин не знал. Навалилась апатия, и очередная трусливая мыслишка звякнула в колокольчик: «А, может, потом? Или вообще не надо?». Но там, где пасовал разум, приходил порой на помощь эгоизм – полудетское, дикое чувство, обижающееся на то, что его желания не берутся в расчет. Эгоизм хотел, чтобы ему было хорошо. Он не хотел дискомфорта, мучительных раздумий и напрасных терзаний. Он хотел получить то, что втайне уже считал своим, и очень боялся, что полыхающее в груди пламя, не получив выхода, либо сожрет его, либо просто задушит угарным дымом. Кевин снова вяло качнулся на стуле, наблюдая, как колеблются синевато-желтые огоньки свечей. Сейчас он сам себе представлялся таким же огоньком – зависящим от малейшего движения воздуха, которое может и распалить огонь еще больше, и задуть его. Это нынешнее сознание абсолютнейшей ничтожности и зависимости от того, в какую сторону подует ветер, внезапно больно укусило задремавшую гордость. Да что за простудные сопли, в конце концов?! - Вот черт, - брякнул рыцарь вслух. – Похоже, эта болезнь действительно заставит меня в скором времени носить с собой сразу три носовых платка. - Болезнь? Ты заболел, что ли? – конечно же, рыжеволосый услышал. Обернулся, показное спокойствие полиняло, бледное лицо чуть нахмурилось, черные глаза насторожились. - Да вот, подцепил недавно одну заразу, - и кто ж за язык тянул, нужно немедленно прекратить пороть чушь, иначе... - Заразу? – Поздно. Обеспокоенно глядя на сидящего человека, Руфус отложил тряпочку прямо на стопку книг и подошел ближе. – Что, плохо чувствуешь себя? Кевин, ну-ка... Рыжеволосый наклонился, дотронулся ладонью до лба. Опять повеяло пряным ароматом теплых сухих листьев, и красноглазый зажмурился – то ли от осторожного, очень легкого, бережного прикосновения, то ли от этого одуряющего запаха, нахально лезущего в легкие. - Лоб горячий. Ты точно приболел. Простуда? Кевин, ты принимал какое-нибудь лекарство? - Нет. Да оно и не поможет, - кривая ухмылка. Начала плыть голова, оттого что рыжий снова слишком близко, как в тот день, снова протягивает ему руку помощи, а вместе с ней – свое тепло, свой запах, свое биение сердца. Тварь в груди предвкушающе распрямилась и завыла. - Что с тобой такое, красноглазый? Сам не свой... Раскосые черные глаза, полные тревоги, уставились в ярко-алые. И, словно в отражении, вспыхнул в них знакомый призрачный огонь. Беспокойство, жалость, забота, горечь, мягкая нежность. Еще одно, абсолютно такое же существо, живущее около другого сердца, выглянуло и отпрянуло обратно, вглубь испуганно расширенных зрачков. Невероятно. Так я не ошибся. Ты тоже болен, мой дорогой рыжий герцог. - Что ты уставился? Кевин... Хватит так смотреть! – отведенный взгляд, злобно-растерянное смущение, но поздно, уже поздно – все рыцарь понял, все осознал. И, сотрясаясь от истеричного полузадавленного смеха, что так похож на сухие рыдания, протянул руки и сжал у висков эту глупую, рыжую, родную голову. - Ха-ха-ха... не могу... ой, не могу поверить... ха... И ты... и ты такой же безнадежный, конченый и обреченный больной, как и я... - Ч-ч-что... – и договорить Кевин ему не дал. Притягивая ближе, подаваясь вперед сам, теперь уже он – первый – вцепился в удивленные тонкие губы. Губы, застыв на мгновение, что показалось вечностью, дрогнули, отвечая, и горячая, золотая сладость хлынула, словно хмельной напиток, от которого рыцарь опьянел впервые в жизни. Лишь когда за вывернутыми веками замельтешили красные мошки от нехватки воздуха, он оторвался, чувствуя, что задыхается, и открыл глаза. - Вернул должок, - сипло прошептал Кевин, снова ощущая, как бурлящую жгучую лаву, этот огненный солнечный вкус. Рыжий потянул его за плечи, вынуждая встать. - Идиот. Ох, идиот... – и улыбка, сумасшедшая, счастливая, вырвалась наружу, озарив черные глаза, заставляя поверить, что есть вещи, перед которыми бессильны и законы, и правила, и разум человеческий. И все – не нужны никакие объяснения, никакие слова, потому что губы, изгиб в изгиб повторяя друг друга, слились снова... Если и вспыхнули тут же погасшие мысли, так только о том, как многое на деле оказалось напрасным, о нелепых сомнениях, которые мешали, и о двери в комнату, которая могла быть незапертой. Но все утопил бушующий оранжевый ураган – все и вся, и в этом была наивысшая радость. Застежки сине-серебряного камзола слишком тугие, никак не расстегнуть, и Кевин, заезжая одной из них себе под ноготь, даже не успевает прошипеть от болезненного укола, потому что Руфус опять затыкает ему рот – в прямом смысле этого слова. Пальцы наталкиваются на другие, тонкие, изящные, лихорадочно помогающие избавиться от ненужных креплений, застегивающих камзол, и он спадает с плеч, ложась темным облаком на ковер. Рубашка почти того же оттенка, как молочно-белая гладкая кожа – Кевин отстраняется от горячих губ, проводит рвущимся дыханием по уголку щеки ниже, к шее, и, ощущая острую, пронзительную дрожь взаимного возбуждения, вжимается в эту белоснежную кожу, чувствуя пульсацию яростно бьющейся под губами венки, оставляет яркий бордовый след. Рыжеволосый глухо стонет, и от этого звука внутри все переворачивается. Руки скользят под рубашку, чувствительные подушечки пальцев касаются выступающих позвонков, косточек лопаток, худых плеч. И вновь накатывает волна больной жалости – за то, что такой хрупкий, как стеклянная статуэтка, за то, что столько неимоверной тяжести должен нести в одиночку. Руфус вздрагивает, ощутив непонятную ему перемену, чернота зрачков ловит искаженное горьким состраданием лицо, темнеет еще больше, судорожно впитывая прорвавшиеся эмоции беловолосого. Руки стискивают плечи – сильно, почти злобно, до синяков, до лопнувших кровеносных сосудов. - Не вздумай... не смей... Не смей меня жалеть! – хриплый голос, очередной поцелуй, страстный, горячий, даже жестокий, впивается, оставляя соленый вкус собственной крови. Это словно наказание, полученное за то случайно вырвавшееся чувство, которое рыжеволосый гордец не собирается терпеть – он не хочет вызывать сочувствие. Что угодно – только не то, что признает слабость. И Кевин сразу же примиряюще, согласно и жарко целует в ответ – треснувшей в уголке рта верхней губе немного больно, маленькая алая капля падает на подбородок, и Руфус, чуть наклонив голову, слизывает ее так жадно, будто человек в пустыне, не пивший три дня и нашедший наконец свой оазис. Наконец ему удается сдернуть проклятую рубашку – кажется, ткань трещит, и несколько пуговиц безнадежно оторвались. Рубашка летит вслед за камзолом, где уже валяется, похоже, и плащ рыцаря, и его верхняя одежда – он тоже в рубашке, и когда только рыжий успел его раздеть? Или сам разделся? Попытки Руфуса расстегнуть тонкую преграду между телами срываются, он весь дрожит, даже зубы стучат. Кевин перемещает одну руку ему на поясницу, от чего тот дрожит еще сильнее, немного надавливает, теснее прижимая. Другая рука откидывает упавшие на разгоряченное лицо рыжие пряди, чуть запрокидывает голову, губы касаются скул, красивых бровей, уже влажного от пота лба. Медные ресницы щурятся, моргают, когда беловолосый , сдерживая нетерпение, медленно и нежно целует тонкие веки. - Не бойся. Не бойся, Ру. Смотри на меня... смотри... – шепот ободряет, руки сами расстегивают воротник. Руфус бурно и тяжело дышит, припадая к ключице, проводит языком по обнаженной коже – снова и снова, опаляя прикосновениями. Медные прядки на макушке липнут к лицу, к шее, к распухшим покрасневшим губам – это и щекотно, и мягко, и больно, когда волосы касаются воспаленных губ. Кевин закусывает зубами прядь, слегка тянет на себя, прося рыжеволосого поднять голову. В раздувающиеся ноздри бьет восхитительный, единственный во всей бесконечности возможных миров аромат – сухие осенние листья, солнце, пряная феерия корицы и теплой густой сладости. Но тот упрямо отмахивается, спускается ниже, губы неумело, но жадно скользят по груди, оставляя от мокрых поцелуев-укусов блестящие дорожки. Теперь уже ладонь Руфуса ложится на талию беловолосого, теперь уже сам Кевин выгибается, чуть не теряя равновесие и не падая на ковер. А то существо под несущимся вскачь сердцем мечется как одержимое в своей клетке из переплетенных в решетку ребер, желая как можно скорее получить долгожданную свободу, узреть солнечный, ярко-рыжий свет.... Такого с ним не было никогда. Никто ни разу не целовал беловолосого так, что хотелось закричать во всю силу своих голосовых связок от пронзительного, мучительно-желанного наслаждения, умереть и тут же воскреснуть, и опять умереть... Обжигающие ладони рыжеволосого нерешительно перемещаются на пояс, царапаясь о металл пряжки. Опускаются ниже, гладят выступающий холмик, сжимают. Кевин сдавленно всхлипывает, блаженная дрожь пронзает подобно стреле. - Руфус... Ру... Подожди, подожди... – он отнимает руки рыжего, отчаянно и напрасно теребящие ремень, тот с неохотой подчиняется. Снова губы, горячечный шепот: - Сначала я. Я... Кевин стягивает с того брюки, медленно опускаясь перед замершим человеком на ворс ковра. Он чувствует очень явственно смущение друга, его неловкость, даже страх немного. Был ли у Руфуса кто-нибудь когда-нибудь? Вот так, как они сейчас? Вряд ли. Да что там – вряд ли... Очевидно же, никогда. - Все хорошо, хорошо, родной, - ласково шепчет беловолосый, касаясь впадинки под коленкой. Поглаживает длинными пальцами, прислоняется щекой, давая время привыкнуть, освоиться, перестать бояться их наготы, их нежданной тесной близости. – Ну, вот, видишь, все в порядке. Я здесь, с тобой. Я не причиню тебе зла. Не бойся. Целует коленную чашечку, все так же бережно поглаживая. Пытается передать через теплоту своего тела и тепло души, всю мягкую радость их единства, всю заботу, всю доброту, которую всегда испытывал к рыжеволосому молодому герцогу, начиная от их самых первых встреч и заканчивая сегодняшним вечером. Ибо то, что прорвалось наконец сегодня, уже безвозвратно вышло за рамки дружеской любви и привязанности. И задуманное удается – рыжий немного расслабляется, прерывисто вздохнув. Самая малость – но этого достаточно, чтобы понять, что страх уходит. Еще не весь, но уже почти половина. - Все хорошо, - теперь губы дотрагиваются до твердой внутренней поверхности бедра. Белая, нежная, сливочного оттенка кожа, и на вкус она совсем как сливки – мягкая и сладкая, стоит лишь прочертить языком аккуратную влажную полоску. Кевин ощущает уже подступившее близко-близко к краю возбуждение, успокаивающе осторожно целует, сдерживая – еще рано, еще не все сделано... Полустон-полувсхлип – и подрагивающая рука опускается на светловолосый затылок, умоляя продолжать. - Ты так напряжен... – губы улыбаются, снова нежно целуют пульсирующую плоть. – Тише, тише, родной... не нужно, чтобы сейчас все закончилось... Но, не в состоянии сдержаться сам, опять касается, проводит кончиком языка, слушая гортанные стоны – лучшую благодарность из всех, что когда-либо получал. - К-Кевин, - выстанывает, сбиваясь на хрип, рыжеволосый. – О, Г-Господи... Наконец рыцарь поднимается с колен. Бережно, ласково обнимает Руфуса, ерошит темно-рыжие влажные волосы, целует в висок, щеку, уголок рта. Стирает пот с лица, с худеньких плеч, шепчет утешающие слова, поглаживая по напрягшейся спине, по теплым бедрам. - Ру... Если ты не хочешь... Если ты еще не готов, не хочешь, скажи... - Я хочу. Я хочу, Кевин, пожалуйста... Руфус поднимает растрепанную голову с груди Кевина и улыбается – все еще смущенно, боязливо, трогательно в своей неловкой непривычной нежности, не до конца переведя сбившееся от вожделения дыхание. - Очень хочу, - тонкие руки обвивают шею рыцаря. И беловолосый подхватывает на руки обнаженное горячее тело, жмущееся к нему в смешанном порыве желания и испуга. - Не бойся, - Кевин наклоняет голову, чувствуя, как хрустят позвонки, и целует рыжего в нос. – Я тебя никогда не обижу. В чистой черноте глаз он видит доверие и яркий, искренний свет счастья. Под их общим весом возмущенно скрипит кровать из красного дерева. Руфус приглушенно смеется незнакомым низким смехом, зарываясь в белоснежные волосы рыцаря – и он сделал свой выбор. Словно отныне брошен вызов всему миру – а Кевин знает, что еще и тому спившемуся профессору, что так рьяно отрицает любовь. Он старается быть осторожным, не хочет причинять боли, но существо, засидевшееся уже в своей клетке, ломает, кажется, ребра одним ударом своих широко расправленных крыльев и стремительно и яростно вырывается на волю, заставляя и разум, и мысли одновременно отключиться. Белое бескрайнее пространство мозга затопляет жаркий хаос бурлящей страсти, окрашивая все в огненные цвета. Так, наверное, Солнце когда-нибудь рухнет на Землю, неся и неизбежную гибель, и грядущее обещанное возрождение. Рыжий чуть всхлипывает, ровные острые зубы прикусывают кожу плеча. Ногти судорожно впиваются в спину, пальцы сжимаются, нещадно царапая, но сразу же слабнут и обмякают, когда боль переплавляется в наслаждение. Горячая влажная ладонь скользит вдоль позвоночника, стискивает бедро – Руфус тоже потерял контроль над собой, раскосые глаза туманит блаженная пелена накатывающего удовольствия. Припухшие губы встречаются снова и снова, перемежая сладостный вкус поцелуев с солоновато-горьким ощущением от крови и щиплющего воспаленную кожу пота. Слипшиеся светлые пряди нагло лезут в рубиновые глаза, Кевин встряхивает головой, напрасно пытаясь убрать помеху. Пальцы рыжеволосого помогают, откидывая волосы, путаясь в них, сползают по пылающей огнем щеке, и на мгновение, наклонив голову, рыцарь ловит их губами, поражаясь, насколько те горячие. «Так кто же из нас сильнее болен?» - Горячий... Горишь весь, Ру... И никогда, слышишь, никогда не вздумай погаснуть... Согласный стон и прикосновение губ ко лбу, опаляющий воздух, загнанно рвущийся из переполненных легких, шероховато-мягкое чувство слизывающего маленькие капельки пота языка. Переплетенные тела, янтарно-золотистые от бросающих неровный отблеск свечей, сильнее вжимаются друг в друга, смятые комками простыни валятся на пол. В рыжих волосах, разбросанных по подушке, Кевин видит медные волны того самого огненного моря, которое так властно и безвозвратно захватило его и понесло навстречу собственной судьбе уже тогда, когда они вдвоем впервые столкнулись на предвечерней улице города. И зря он что-то там выдумывал, зря старался убежать – благословленный рок оказался много сильнее и сомнений, и страхов. Кульминация уже близка, жар, соединяющий тела, разрастается. Руфус выгибается, закусив и без того искусанные губы, отчаянным взглядом прося поторопиться, но сил у него уже мало, и, чтобы удержаться, он цепляется за плечи Кевина, как утопающий за последнюю возможность спастись. Беловолосый прижимает его к себе, обнимая за влажную спину, целует солено-сладкую кожу виска, закусывает мочку уха, двигаясь быстрее, резче, чувствуя гаснущим сознанием, что не успевает. Рыжий поднимает голову – в широко распахнутых изумленных глазах буря плещет своим завершающим порывом. Последний всхлипывающий вскрик, последний толчок – и оранжево-золотой прибой накрывает их ослабевшие тела, их крепко сплетшиеся пальцы, унося далеко-далеко. Вдох. Выдох. Биение сердца под словно вывернутыми ребрами. Мир возвращается, туман растекается, исчезает. Щекой Кевин ощущает, как шумно, но все тише и тише поднимается и опускается грудь рыжеволосого. Тонкие руки слабо касаются плеч, поясницы. Острый подбородок упирается в макушку, прерывистое дыхание немного щекочет кожу головы. Обмякшее тело кажется непосильной гирей даже для его владельца, а Руфусу, наверное, вдвойне тяжело – в расслабленном мозгу проскакивает искра беспокойства, Кевин пытается пошевелиться, но не может. - Кевин... – тихий усталый шепот, исполненный нежности. – Кевин... Руки шевелятся, неспешно поглаживают спину. - Ру... тяжело? - Нет, нет... лежи, прошу... Не уходи. Ты... такая приятная тяжесть... Слабая улыбка трогает саднящие губы. Кевин целует белую кожу ласково, благодарно, долго, восстанавливая силы, гладит расслабленное плечо. Приподнимает непослушную голову и дотягивается до впадинки ключицы. - Ру, - шепчет он. – Ох, Ру... Это что же мы с тобой сейчас сделали... Вялая усмешка, кончик носа трется о лоб. - Жалеешь? - Ничуть. Я лишь пытаюсь понять... Мягкий поцелуй, совершенно не похожий на другие, нетерпеливые и грубые. И еще один, и вновь проникающий до самого сердца волшебный пряный аромат палых осенних листьев. Рыцарь прикрывает алые измученные глаза, наслаждаясь трогательно-чистой лаской. - В любом случае, - тихо отвечает он сам себе, пока трепетные пальцы распутывают его волосы. – В любом случае, теперь я знаю... эта болезнь - самое прекрасное из всех сокровищ мира... За такое можно и в яму с кольями... Он засыпает, скованный кольцом объятий. Впервые засыпает рядом с кем-то, разделившим с ним общее безнадежно-сладкое заболевание. Утро встретило его осознанием того, что проснулся рядом с теплой аурой другого человека. Утро коснулось его поцелуями и счастливым взглядом родных черных глаз. Утро крепко обнимало его, радостно ерошило белые волосы, неловко заливалось багрянцем, понимая, что оба обнажены. Утро виновато гладило плечи, покрытые пурпурными синяками, подсохшую ранку на месте укуса, длинные красные полосы на лопатках, смущенно набрасывало на себя поднятую с пола простынь и сердито алело, не давая эту простынь стянуть. Но потом все же сдалось, приникло свои теплым боком, кладя голову на сгиб плеча, с удовлетворенной улыбкой позволяя перебирать медную шевелюру. - Ру... Это что, действительно так? Твой первый раз? Рыжий опять смутился. - Понял, да... Будешь ржать – пну. - Не надо. Не бей меня, я вообще-то хороший... Кевин гладил мягкие рыжие волосы, чувствуя, как в душе разливается необыкновенное счастье. Так, значит, он действительно первый, кто слушал эти полные блаженства стоны, первый, кто целовал гладкую белую кожу, первый, чье имя шептали в экстазе красиво очерченные губы... Надо же, и правда. Но не был ли он слишком груб, когда всякое разумное сознание отключилось и осталась лишь жгучая жажда? Кевин осторожно погладил прохладное бедро. Рыжеволосый чуть вздрогнул и невольно поморщился, но от прикосновений болезненные ощущения не обострились, а, наоборот, затихли. Словно извиняясь, он накрыл руку своей ладонью. - Больно было? – тихо, ощущая укол вины, спросил беловолосый. - Немного. Зато потом... – рыжий покраснел, снова пряча лицо. Кевин потрепал его по медному затылку. - Такой стеснительный, прямо не могу, - скользнул губами по шелковистым волосам, по виску, по щеке, к с готовностью подставленному уголку рта, почувствовал легкую улыбку, теплое приятное дыхание. Наполовину прикрытые тонкие веки дрогнули, полностью открывая мягкую черноту глаз. Сквозь влажные блики проглянули еще чувства, – робкая надежда, счастье, доверчивая нежность – и рыцарь осторожно и очень бережно поцеловал рыжие ресницы. - Не бойся, - ласково повторил он, всего несколькими словами оправдывая доверие, с которым ему была вручена это добрая чистая душа. – Я тебя никогда не обижу. Лето, вступившее в свой расцвет, стало для Кевина самым лучшим периодом всей его не такой уж и долгой двадцатичетырехлетней жизни. И так странно было, что он, когда-то фактически не имевший дома вообще, обрел теперь целых два. Улучив свободную минутку, рыцарь покидал поместье Синклеров и крался через живые изгороди к владениям семьи Барма. Руфус ждал его на той же лужайке, где они всегда проводили тренировки по фехтованию. Среди зеленеющих стройных кленов и раскидистых невысоких вишен Кевин видел медный блеск знакомых волос, и сердце каждый раз учащенно билось. Рыжеволосый всегда каким-то необыкновенным чутьем улавливал его шаги задолго до того, как рыцарь покажется на лужайке, и кидался к нему навстречу, чуть не сбивая с ног. Обвивал руками шею, тесно прижимался, и Кевин утыкался лицом в мягкие волосы, излучающие особый, только им свойственный запах осенних листьев, разогретых солнцем. Он глубоко вдыхал его, позволяя голове кружится из-за переполненных легких, гладил прильнувшего к себе человека по плечам и спине, шептал что-то глупое, несуразное, бессмысленное – им не нужны были слова в такие моменты. Только тепло родного тела и биение другой жизни напротив своих ребер – больше ничего. Потом они растягивались на траве в тени под кленами, и Кевин, осторожно, чтобы не разбудить спящего Руфуса, выпутывал из его рыжей гривы мелкие веточки и листочки – последствия бурно проведенного времени. Разглядывал умиротворенное спокойное лицо, тонкие черты которого выражали полную безмятежность, касался подушечками пальцев темных красивых бровей, сомкнутых ресниц, гладкой прохладной кожи скул и теплой – губ. Запоминал, сохраняя в памяти этот еще один дорогой сердцу образ, чтобы в минуты тревог и сомнений заставить его появиться перед глазами и наполнить душу решимостью и верой – ведь все то, что рыцарь делал, он делал лишь для тех, кого любил. Руфус всегда просыпался мгновенно – только что, казалось, глубоко спал, чуть ли не сопя, а через секунду уже открывал раскосые глаза и счастливо улыбался. Кевин отвечал такой же улыбкой и, ощущая, как рыжеволосый тянется к нему, щекоча шею и подбородок теплым дыханием, натягивал сползший камзол Руфусу на плечи – не дай Бог, простудится. Его поцелуи так же отдавали Солнцем, – горячим, мягким, сладковато-чистым – и Кевину опять казалось, что он с головой погружается в ласковое оранжево-золотое море. Прохладные пальцы гладили его по голове и лицу, теребили белые пряди, заставляли довольно жмуриться. В матовых черных зрачках он видел свое отражение – близко-близко, кажется, только руку протяни - и коснешься двух своих зеркальных двойников, одинаково счастливых и растрепанных. Кевин сползал ниже, устраивался поудобнее на плече рыжеволосого, чувствуя под щекой тепло белой кожи и тонкие выпирающие ключичные косточки, вновь поправлял камзол, обнимал за талию, ощущая ответные объятия, и теперь уже сам проваливался в тягучую сладостную дремоту, а пальцы продолжали бережно поглаживать рыцаря по виску – гладили и гладили, и вся вселенная сжималась для них двоих до размера маленькой лужайки, где не существовало ничего, кроме травяного ковра, деревьев и солнечных лучей. Не одна идиллия не бывает вечной. Долгой – да, но не вечной. Судьба, вернее, рок, подаривший счастливую болезнь, видимо, решил, что пора платить. А для выяснения необходимой цены у судьбы имеются особые счеты, костяшки на которых сплошь выкрашены черной краской и кое-где заляпаны кровью. Сентябрь катился к своей середине. Накопив за лето тонны пыли, пропитавшись всеми возможными запахами, вымыв черепичные крыши отгремевшими грозами, разморившаяся в последние дни тепла столица лежала внизу под холмами, щедро забрызганная не по-осеннему ярким солнцем. - Утром? – спросил Руфус, подливая чай себе в чашку. - Ага, - беловолосый зевнул. – Поезд в шесть утра – это форменное издевательство! Чтоб я так рано уже был на ногах, проснувшись, одевшись и умывшись, сохраняя относительно твердую походку, ни во что не врезаясь и почти не шатаясь – рассказал бы кто раньше, я бы не поверил. - Ха-ха, господин Регнард. Сказки сбываются! Кевин постарался сделать обиженный вид, но не вышло. Поэтому он просто перегнулся через стол и мстительно дернул собеседника за медную прядь. - Это не сказки, это ужасы какие-то, мой дорогой герцог. Воплотившиеся в жизнь ночные кошмары. Бррр... - Ну, я тут не при чем, поэтому не надо выдирать мои несчастные волосы. Сочувствую, конечно... Хм... А как же твоя маленькая госпожа? Она проснется в такую рань? - Да легко, для Эмили это не проблема. Она и без того так взволнована мыслями о поездке, что вскакивает каждое утро в пять – тренировка, видите ли. Старая Матильда, хе-хе, уже заработала себе мигрень от хронического недосыпа, гоняясь за юной леди по этажам... - А ты, смотрю, все радуешься чужой беде... Вот паразит... - Опять обзываешься. Знаете, чем это опасно даже для такой важной персоны, как вы, герцог Барма? - Ну конечно знаю. Потому и обзываюсь, ха-ха... Стол не такой уж и широкий, но наклоняться через него неудобно, поэтому рыжеволосый просто схватил Кевина за воротник и весьма наглым образом поволок его на себя, затаскивая на стол. Звякнули чашки, задребезжали серебряные приборы, а рыцарь, столь бесцеремонно транспортируемый, довольно облизнулся и потянулся к тонким улыбающимся губам. - Не увлекайся, - деланно-строго предупредил Руфус, с трудом переводя сбившееся дыхание. - Не буду, - радостно пообещал беловолосый, тесно прижимаясь к собеседнику. Потерся лбом о висок, поцеловал сначала один, потом второй блаженно прищуренный глаз. - И, кстати, Кевин... Ты вляпался коленкой в мой кусок торта. - Ой, и правда. Извини, Ру. - Все время забываю спросить, почему ты не ешь ни тортов, ни пирожных. Это же громадное упущение... - Потому что каждый день смотрю на то, как их лопает Эмили, и мне становится дурно. - Вот оно что... - Ага. Кевин наконец отстранился и принялся деловито счищать салфеткой со своего колена размазанный крем. Рыжий герцог вздохнул и, наплевав на всяческие приличия, взгромоздился на стол тоже. - Честно говоря, я тебе завидую. Мне уже настолько приелась Риверра, что сбежал бы с радостью. - Давай упакую тебя в чемодан и возьму с собой, - серьезно предложил беловолосый. - О последствиях подумал? - Ну, то, что за мной, как за ужасным преступником, с воплями будет гоняться вся Пандора, не особенно радует, конечно... - Трепло как есть, - усмехнулся собеседник, наградив светлый затылок шутливым щелбаном. – Я лучше буду ждать тебя, красноглазый. Очень ждать. На вокзальном перроне, наполненном клубами пара и многоголосым человеческим гулом, Кевин думал, что просто уезжает со своей маленькой госпожой на отдых, чтобы потом вернуться обратно – в два своих дома. Но оказалось, что уезжает, дабы спасти ее жизнь и свою и вернуться в кромешный окровавленный ад. Он запомнил это особенно отчетливо – черно-багровая лужа, маслянисто поблескивающая на свету, и лежащая посреди нее на боку белая атласная туфелька госпожи Синклер. Этот белый красивый атлас и багровые разводы на нем последним безжалостным ударом ножа неизвестного грабителя раскололи ту хрустальную хрупкость бытия, на которой держался мир двадцатичетырехлетнего рыцаря по имени Кевин Регнард. Рыцаря, который не уберег своих хозяев. Потом были похороны, скорбный ряд гробов, затянутых бархатом, плачущая маленькая девочка и старая служанка в глухом траурном платье – Матильде, гостившей в тот день у родственников, больше никогда не придется гонять нерасторопных горничных и расчесывать густые медово-желтые волосы госпожи Синклер. А еще был слуга, оглушенный, раздавленный, брошенный в омут удушающего горя и ослепляющей боли, с одной только мыслью, терзавшей воспаленный разум: «Не защитил. Не уберег...» Опустевший особняк канул во мрак, который не могли разогнать никакие свечи. От мебели, гардин, дверей, пола – отовсюду расходился сырой могильный запах смерти. Потерянное счастье, убитая радость, исчезнувшее живое тепло, сожранные тьмой улыбки – каждая вещь в дома, даже самая крошечная, резала сердце тупой зубчатой пилой. И грызло изнутри горькое чувство собственного ничтожества, бесполезности, бессильной злобы на жестоко посмеявшуюся над беловолосым судьбу, болезненно острого отчаяния, резало сухие глаза от заледеневших в душе слез. Был немой напрасный вопрос: «Почему? За что этих добрых, никому никогда не причинявших зла людей?!». Был вопрос, но ответов не было, и оттого все наползал, наползал неизбывный холод, заволакивая, замораживая, вторгаясь во сны – теперь все они полнились хлещущей кровью, хрипами, пляшущими скалящимися тенями, жуткими цепкими когтистыми пальцами, смердящими гнилью, мертвенным разложением, впивающимися в горло так явственно, что, проснувшись от собственного крика посреди ночи, рыцарь все еще ощущал их хватку. Заворачивался в мокрое от пота одеяло и, дрожа, не смыкал больше глаз, ожидая, когда на сумрачном небе займется бесцветный равнодушный рассвет. В итоге он перестал спать вообще. Два дня и две ночи – столько он продержался. Замученный организм просил отдыха, но страх перед тем, что вновь появится из черноты бессознательности, принуждал бороться, все больше и больше ослабляя тело. Несколько раз за это время приходил Руфус – точнее, прокрадывался в вечерней темноте, очень сильно рискуя попасться кому-нибудь на глаза. Пытался поговорить, утешить, чуть ли не насильно заставлял поесть, но апатия смыкала между ними стальные крылья, как стену. Кевин старательно, но уже механически делал вид, что занят делами осиротевшего поместья – копался в бесконечных бумагах, что-то считал, подписывал, обсуждал с Матильдой, не слышащей и не слушающей его бессмысленных речей, тупо перебирал старые фотографии. Руфус с болью заглядывал в его тусклые помутневшие рубиновые глаза, не находил отклика и уходил, чтобы буквально через час прийти снова. Кевин понимал, что это ранит рыжего, искренне переживающего за него, но ничего не мог поделать. Эмили... Маленькая душа, впервые столкнувшаяся со столь огромной потерей, замкнулась, застыла, как бурая ноябрьская вода в пруду. Выцвели мягкие карамельные кудри, голубые глаза, заплаканные, красные, чудилось, смотрели с безмолвным укором: как же так, почему он, верный ее рыцарь, не спас маму и папу, почему не был рядом... Она больше не улыбалась. И почти ничего не говорила, сидя в своей комнате в окружении фальшивого тепла таких же бессловесных игрушек. На исходе третьего дня, еле держась на ногах, Кевин вдруг обнаружил себя на улице Риверры, шатающегося, как пьяного, с плывущим замутненным взором и полным отсутствием представления о том, что он здесь делает. Полуспущенный плащ волочился по грязным лужам, как рваная мантия отправленного в изгнание короля, ботинки промокли, в один из них пробрался маленький камешек и слабо колол. Неприятное ощущение сухости в глазах не могли изгнать движения воспаленных век. Смотреть было больно, идти было больно, ступни онемели от холода и почти не ощущались, а еще больнее было думать, но мыслей практически не было. Так, жидкий бульон, даже не каша, бессмысленное хаотичное шевеление размытых образов и расплывшихся кисельными пятнами слов, не облеченных еще в хоть сколько-нибудь понятную форму. В горле скребла наждаком колючая сухость. Безжизненный шершавый язык с трудом царапал по зубам. «Ру, - понял Кевин. - Я же шел к нему». Зачем он шел? Не сам ли буквально гнал рыжего от себя, гнал не словом, но видом, причиняя обиду родной душе, желающей помочь. Так он, Кевин, тоже не выносит своей слабости и совсем не хочет делиться горем, каким бы тяжелым для одного оно не казалось... «Твое – это мое», - вспомнилось вдруг. Значит ли это, что и обратное тоже верно? - Не хочу навязываться... – пробормотал рыцарь, и какой-то прохожий в испуге шарахнулся прочь. – Не хочу заставлять переживать... Он доплелся до главных ворот поместья Барма. Сил перелезать через изгородь не было. Руки легли на мокрые, остро пахнущие металлом прутья, голова прислонилась к холодному железу, безуспешно пытаясь дать облегчение. Вдалеке, на гравийной подъездной дороге, показалась торопящаяся маленькая фигура. И как это ты всегда чувствуешь мое приближение, рыжий... Неужели нить, связывающая две души, настолько прочна... Руфус раздел его насколько смог, уложил в постель, укрыв двумя одеялами. Сел рядышком и взял ледяные руки в свои, растирая, согревая дыханием. Подносил к губам безвольные пальцы, моля немного отдохнуть, поспать, гладил спутанные волосы и такое же холодное усталое лицо. Потом сходил за кувшином с теплой водой и стал бережно смывать грязь и пот со скул и лба, снова гладил, мягко целовал сомкнутые губы, с тревогой и болью вглядываясь в измученные полуприкрытые алые глаза. Казалось, родной ему человек умирает – и это отчасти было правдой, потому что искалеченная случившимся душа жить больше не хотела. - Кевин, Кевин, родной, - но самые добрые и ласковые слова не могли вдохнуть силу в израненное сердце. – Хороший ты мой... Несколько раз на щеку Кевина капнуло что-то горячее и мокрое – рыжий плакал от бессильной боли. Надо было бы утешить, попросить не переживать так, но он не мог ничего сказать. Апатия перерастала в состояние, близкое с коматозным сном. Комната кружилась, плыла перед глазами, но от одной мысли, чтобы их закрыть, к горлу подкатывал удушающий ужас. Снова увидеть за красным светом век залитый подсохшей кровью паркетный пол, изуродованные, изрезанные тела близких ему людей... Он наверняка окончательно тронется рассудком. Руфус прилег рядом, обнял, повернул к себе, заставив ткнуться лицом в шею. Стал легонько укачивать, что-то шепча. Кевин не разбирал слов, но это и не было нужным – объятия, хоть и не могли исцелить, приносили покой, чуть тушили страдание. - Поспи. Поспи немного, Кевин... - Не могу, - наконец-то выдавил из себя рыцарь. - Пожалуйста, хороший мой. Пожалуйста, закрой глаза... - Боюсь... – и дальше горло опять перехватил спазм. Но Руфус понял. Осторожно, чтобы не выпустить эту боль наружу, он стал целовать искаженное мукой и страхом лицо, тихо повторяя снова и снова: - Не бойся. Ничего не бойся. Я же здесь, я с тобой... Видишь? Или слова подействовали, или разум, истощенный страданием и напряжением прошедших дней, сдался. Рубиновая радужка потемнела, веки дрогнули и закрылись. Рыцарь провалился в холодную мглу, пустую и безжизненную, так непохожую на прежние яркие сны, но не пришли к нему больше ни кровь, ни мертвые. Он и не знал, что во сне судорожно, как тисками, вцепился рыжеволосому в предплечье, но тот, хоть и было больно, не сделал ни одной попытки освободиться от захвата, сжимающего руку до колющего онемения. Молодой организм оказался сильным, он не собирался прекращать сражение там, где эфемерная субстанция под названием душа уже выронила меч в грязь отчаяния. Опустил сознание во тьму, спрятал в ней рассудок. И тогда, посреди этой тьмы, вдруг всплыли полузнакомые слова: «А почему, ты думаешь, такие как я идут на заключение контракта? Чтобы изменить прошлое! Чтобы вернуть то, что потеряли...» Наутро после того, как Кевин проснулся, с трудом выдирая тяжелую голову из вязкого нездорового болота сна, – неудивительно, столько бодроствовать-то, потом будут неприятные последствия – прозвучавшие посреди бессознательной пустоты вчерашние слова проявились снова, ярко и отчетливо. Рыцарь припомнил: тот нелегальный контрактор, которого он убил. Воспоминания об убийстве, о теплой крови на руках уже не приносили отвращения или брезгливого ужаса – после трагедии Синклеров, казалось, понятия поменялись. Или просто снизился диапазон чувств, и то, что было сильным и громким, стало тихим и почти неслышным. Странным была реакция разума – он не отринул пугающий смысл фразы, а словно прислушался, вдумываясь и пытаясь понять. Убить, чтобы жить? Или нет – убить, чтобы дать жизнь мертвым? Ха, абсурд. Невозможно. Невозможно! «Можно! Она, Воля Бездны, может все...» Но тут проснулся Руфус, зевнул, потирая саднящую онемевшую руку. Коснулся щеки, с беспокойством всматриваясь в усталую красную глубину глаз. Кевин постарался улыбнуться, успокоить рыжего. Улыбка вышла вымученной и кривой, но тот облегченно улыбнулся в ответ и легонько прислонился губами ко лбу. Они направились завтракать, и беловолосый покорно съел свою порцию – не хотелось расстраивать Руфуса. - Спасибо, Ру. За то, что приютил, и вообще... И извини мое отвратительное поведение, рыжий... - Брось, - рыжеволосый погладил приникшую к груди голову. – Сколько раз говорил - брось извиняться за всякую чушь. Приходи в любое время, Кевин. Рыцарь вернулся обратно, в вымерший особняк. Проходя по улицам города, по булыжной мостовой, по площадям, он ловил расфокусированным, отрешенным взглядом человеческие лица – смеющиеся, задумчивые, сердитые, хмурые, веселые... Живые. Живые. Почему они все живые, а те, кого он любил – нет?! Чем вот этот пьяница у столба, вот эта толстая торговка зеленью, вот этот мальчишка-почтальон лучше, чем семья Синклер? Почему эти люди живые?! Несправедливо. Несправедливо. Ярость на жестокость судьбы выплескивалась через край переполненной эмоциональной болью чаши сердца. Заставляла возмущаться, роптать, ненавидеть. Заставляла задевать плечом прохожих, наступать на пятки башмаков впереди идущих, отвечать на брань и ругательства страшно искаженной ухмылкой. Это была не детская обида, проявляющаяся в желании насолить кому-нибудь постороннему только оттого, что плохое настроение. Это была выверенная, обжигающе-отчаянная мрачная злоба, видящая в любом проявлении жизни грех и преступление, ибо ее, эту жизнь, уже никогда не могли почувствовать и принять те, кто лежал на фамильном кладбище под серыми могильными камнями. И все эти «почему» и «зачем» не имели ответа. И важности тоже не имели – даже знание о причинах не вернет мертвецов обратно. Их может вернуть лишь... «Но для этого, ха-ха, нужно убивать...» Абсурд. Нет – бред безумца. Разве допускает устройство мира то, что смерть может обратиться в жизнь? Разве это не противоречит законам природы? «Бездна? Да, Бездна..» Вот оно что. Кевин замер прямо посреди площади, ошарашенный внезапно открывшимся осознанием. Этот мир не допускает. Зато мир другой, сосуществующий бок о бок с привычным и знакомым, еще как. Бездна... И заключенный с ее обитателем контракт. «Преступление. Это же преступление, за которое наказывает Пандора! Так нельзя!» – проснувшийся голос совести зазвучал громко и неприятно-пронзительно, заставив поморщиться. «А не преступление, что какие-то отбросы живут, а самые хорошие люди, которых я когда-либо знал, мои господа, нет – моя семья, мертвы?!» - говорила злоба и попранная гордость за преданное судьбой доверие. «А о Руфусе ты подумал, идиот? Ты подумал, что он на это скажет?» «Он не узнает. Я не собираюсь подводить его перед Пандорой». «При чем тут Пандора?! Перед вашими чертовыми чувствами, перед вашей общей болезнью - вот перед чем ты его подведешь!» Неблагодарное дело – заниматься самокопанием и слушать призрачные шизофренические голоса. Кевин, заткнув уши и стиснув зубы, чтобы хоть их скрипом заглушить шум бунтующего сознания, уткнулся в кирпичную стену, переводя дух. Он казался себе невероятно жалким и беспомощным – один в один гонимый ветром опавший с дерева листок. На кладбище было безлюдно. Ряд ровных надгробий, всего четыре штуки, – господин и госпожа Синклер, их средний сын и старшая дочь – казался неуместным, почти оскорбительным. Как они могут быть мертвы, нет, это все, должно быть, чья-то глупая плохая шутка... Веселая добрая золотоволосая леди, умный сильный мужчина, постоянно дурачащийся паренек и милая, скромная молодая девушка... Прислуга была похоронена чуть подальше – смешливые горничные, старый дворецкий, гувернантки, белозубый повар-иностранец, что лучше всех в Риверре готовил спагетти в томатном соусе... Нож убийцы не пощадил никого. Или убийц? Сколько же их было, этих тварей, прокравшихся в мирно спящий дом и вырезавших всех, не пощадив ни женщин, ни детей?! Конечно же, их не нашли. Конечно же, они исчезли в ночи в подворотнях, которые скрывают весь человеческий мусор, промышляющий грабежом, проституцией и убийствами. Найти бы их и убивать долго, мучительно, нарезая на куски, заставляя ползать в лужах своей же крови среди вывалившихся внутренностей. Заставить харкать своими же легкими, жрать свою же плоть, отрезанную от тел... Но сперва – заставить признаться, увидеть звериный страх и отчаяние, когда поймут, что мольбы бесполезны... Рыцарь, тяжело и яростно дыша, сжал кулаки до боли. Ненависти, бушующей в нем, хватило бы сейчас, чтобы голыми руками разорвать врага на части. Найти. Убить! Он ведь уже убил однажды – это совсем не страшно, когда уничтожаешь отбросы. Это приятно, это замечательно – освобождать мир от грязи, от дряни, оставляющей на земле порочащий след... - Какой ретивый... Как мне это нравится... Замогильный, леденящий вкрадчивый голос раскатом похоронного колокола пронесся над кладбищенской скорбной тишиной. И воздух, казалось, застыл, стал душным, мерзлым, потерял вкус и запах. Как несколько месяцев назад, в дождливом переулке – опять повеяло тем самым. Бездной. - Страдаешь, - сочувственно продолжал голос. – Мучаешься, человек. Потерял близких людей, не можешь найти виновных и предать их своему карающему правосудию? - Ты что за черт?! – беловолосый заозирался, стискивая рукоять шпаги. - Не черт... – размеренный ленивый смех глухо отозвался в барабанных перепонках. – Не черт, хотя неумные люди ошибочно называют нас и демонами, и призраками... Меня зовут Альбус. Посмотри же, человек. Воздух над могилами задрожал, заколебался. Казалось, пространство ломается, обнажая чернильную пустоту небытия. И там, в бездонной тьме, зажглись два алых огня – таких же алых, как глаза рыцаря. Кевин отшатнулся, выдергивая шпагу из ножен, когда на стылую землю ступила огромная фигура, закованная в белоснежные рыцарские доспехи. Со скрежетом и лязгом сошлись два широких острых меча, что фигура держала в руках. В щели металлического забрала плескалась багрово-черная муть чуждого мира. Цепь из Бездны. - Видишь меня? Тогда ты видишь и то, как мы похожи, человек... Я тоже сокрушаю неприятелей моего хозяина... Я Белый Рыцарь Альбус. Цепь. - Да, понял уже... Дневной свет померк, словно фигура цепи заслонила его, впитала в свои доспехи. И странно, что наедине с таким нереальным, опасным существом Кевин не чувствовал страха или растерянности – внутри все еще кипела неугасимая злоба на несправедливость жизни и горечь бессилия. - Зачем ты пришел? – спросил человек. – Что тебе нужно? Я не звал тебя, порождение Бездны! - Не звал ли? Но мне не нужен зов... Мы знаем, когда приходить... - И когда же? - Я могу многое, - продолжала цепь, не слушая человека. - Защищать тебя. Убивать твоих врагов. А еще – могу изменить прошлое. А взамен я потребую всего лишь еду. - Еду? – Кевин уже знал, что последует в ответ. - Да. Человеческую плоть... Кевин безмолвно смотрел в тусклое марево в щели шлема. Словно в Бездну глядел – а она завораживала странной пульсацией, обещая дать то, чего не мог дать этот мир, где за жизнью следовала смерть, и никак – иначе. - Я хочу изменить прошлое. Хочу, чтобы мои господа остались живы, - рыцарь-человек облизнул сухие губы. – Я убил лишь однажды. Контрактора. Теперь я хочу убить тех, кто посмел осквернить мой дом... – да что он несет? Что за бред?! Что за... правильный, обоснованный, единственно желаемый бред?! - Только один вопрос – что будет со мной? Поглотит Бездна? - А иначе нельзя... Неужели ты пожалеешь свою жизнь, чтобы спасти своих хозяев? Разве истинный верный слуга стал бы колебаться? К тому же, попасть в Бездну не значит умереть... Люди выбираются из нее – только много лет спустя... Такова плата... Время за исполненное желание... Провалиться в иное измерение на много-много лет. Ужас неизвестного и чужого стукнул в душу, неся холод, нервное сомнение и метущееся отчаяние. Цепь почувствовала, снова раздался глухой смех. - Колебания напрасны. Я же вижу твое желание – именно по отзвукам человеческих мыслей мы находим наших хозяев-контракторов... Ты хочешь спасти тех, кого любишь, несмотря на то, что земля уже скрыла их холодные тела. Ты хочешь доказать самому себе, что все еще преданный рыцарь господского дома. Что не заслуживаешь упреков – не чужих, не своих... И, случайно ли, нарочно ли – Кевин скосил глаза на ближайший могильный камень, где вились червонным серебром строчки. Сын Синклеров. Всего четырнадцать лет... А дома, в пустом покинутом особняке – маленькая девочка, плачущая оттого, что мама больше не погладит по щеке, а папа не поднимет на руки... И ворох фотографий, где счастливая дружная семья вместе и неделима... Я – Кевин Регнард. Слуга дома Синклер. Как слуга, за своих господ я обязан отдать все, что имею. И ничто больше не важно. «Принимаю твои извинения. И ты, это... тоже извини» «Ты мой единственный настоящий друг...» «Заткнись и слушай свой дождь...» «Я лучше буду ждать тебя, красноглазый. Очень ждать» Прости, рыжий. Так надо. - Я слушаю тебя, цепь из Бездны, - человек поднял голову, алые глаза вспыхнули. - Я предлагаю тебе, - огромная белая фигура чуть наклонилась. – Заключить контракт. Кевин шел, спотыкаясь, под пронзающими стрелами ветра, и по бледным щекам катились холодные слезы – без малейшего напряжения, без усилий, без всхлипов. Жгло грудь, где под белой тканью рубашки чернел отныне, точно клеймо каторжника с каменных рудников, знак печати. Однако на измученной душе было спокойное, какое-то покорное, стоическое равнодушие – решение принято, обратного пути нет. «Прости, Ру. Мне кажется, что я причиню тебе этим своим поступком достаточно боли, чтобы ты проклял нашу первую встречу». Резные кленовые листья, окрасившиеся в желтый, красный и багровый, медленно и величественно планировали на лужайку. С запада дул пронизывающий до костей ветер, но здесь, в окружении еще не растерявших свою листву деревьев, было спокойно и тихо. - Ты как, получше? – теплая ладонь накинула на плечи угол широкого светлого плаща. От плаща исходил все тот же успокаивающий пряно-солнечный аромат. Кевин покрепче сжал в ладонях кружку с горячим чаем и слабо кивнул. - Ничего, - он отхлебнул терпкую мятно-травяную жидкость. – Ничего, Ру. Нормально. Сидеть на сырой земле было бы неприятно, поэтому оба предпочли старую скамейку. По обе стороны от скамейки торчали прутики уже наполовину оголившегося жасмина. Осень вступила в право наследования и решительными пинками выгоняла все то, что напоминало о дурном беззаботном летнем времени. - Эмили вчера раскрашивала фотографии, - беловолосый вздохнул. – Хочет повесить их на стену. - А... ясно, - рыжеволосый старательно выбирал слова, чтобы не задеть полную ноющей боли душу. – Фотографии... Она молодец, сильная, твоя маленькая леди. - Да. Сильная девчушка... – еще глоток, безучастный ровный вздох. - А у тебя как дела? Что там ваша Пандора, не обанкротилась еще? - Обанкротится, как же. У нее сейчас много забот. По слухам, в Риверре опять замечен контрактор-нелегал. Спокойные алые глаза взглянули на собеседника. - Что за контрактор? - Без понятия. Наверное, скоро поймают. Этой ночью рыцарь убил первую жертву, принесенную во имя своего отчаянно-горького желания. Это был мелкий щуплый карманник, с которым он столкнулся в вечерних сумерках пустой улочки предместий. Карманник совершил свой типичный профессиональный фокус – врезался плечом, извинился и зашагал дальше, унося с собой кошелек Кевина. Он вовремя заметил пропажу, вспыхнула тупая злость, но не успел он кинуться вдогонку, как из-за угла донесся сдавленный вскрик. Черная тень, поселившаяся за плечами, подоспела первой. Глядя, как Альбус уже не в обличии Белого Рыцаря, а растекшись сгустком черноты, вгрызается в еще вздрагивающее в конвульсиях тело, человек с трудом подавил рвотный спазм. А потом подобрал кошелек с земли и спокойно стер с него платком чужую горячую кровь. - Ру... - А? - Ты тоже занимаешься этими делами? Ну, преследование контракторов... - Как герцог – да. Но сам я не бегаю по улицам как псих, не думай. Для этого есть сотрудники Пандоры. Слава Богу. Слава Богу, Ру... Кевин перевел дух и ткнулся головой в затянутое светлым плащом плечо. - Не холодно, Кевин? – обеспокоенно спросил родной голос. От прозвучавшей в нем заботы захотелось позорно разреветься. – Может, пойдем в дом? - А, ну да. Пойдем... В коридорах мелькали люди в черно-белых одеждах. - Пандора, - пояснил рыжеволосый, хотя Кевин понял и так. – Вроде как обеспечивают безопасность, но на деле жутко раздражают. Не выношу, когда по особняку шляются посторонние. Рыцарь проводил взглядом очередного сотрудника Пандоры и еле заметно нахмурился. Он и раньше их видел, но... Впервые черно-белая форма вызвала в нем недовольное чувство неприязни, к которому примешивалось ощущение опасности. Впервые он смотрел на этих людей как на врагов. «Мое пребывание здесь может причинить мне вред», - лаконично заключило сознание. А потом добавило: «И ему тоже». Цепь вела себя тихо. Не назойливо, а весьма спокойно. Пряталась где-то за спиной, и лишь иногда Кевин слышал, как скрежещут стальные доспехи. До других этот звук не долетал вовсе, что отметало всякое беспокойство. Правда, на груди был слишком явный признак того, что заключен нелегальный контракт. Печать все еще была пустой, стрелка не сдвинулась ни на одно деление – возможно, дело было в том, что кроме того воришки рыцарь пока никого не убил. Однако вместе с приобретением цепи появилось еще и странно уверенное ощущение силы. Это позволяло смотреть на некоторые вещи по-другому. Чувство могучего защитника за плечами порождало... нет, не высокомерие, а сознание собственной правоты, которое легко можно было подтвердить одним кратким приказом. Сила сопутствовала тому, что правда казалась неоспоримой, даже если это и не было так. Самый большой страх появлялся тогда, когда Руфус тянулся к пуговицам рубашки, чтобы снять ее. Кевин мягко отстранял руки, брал за запястья, не давая повторить попытку. Рыжеволосый недоуменно хмурился, но всякий невысказанный вопрос терял свой смысл, когда рыцарь приникал к горячим губам. Взгляд рыжего туманился, и ему было уже все равно, что там с одеждой Кевина не так. Только приходилось действовать осторожно, а горше всего становилось, когда рыжеволосый безмятежно засыпал под боком – Кевин знал, что больше не может оставаться рядом сколь либо дольше. Он знал, что опасен, несет эту опасность для Руфуса и для себя. Особняк с шатающимися по нему людьми из Пандоры стал нагнетать ужас, атмосфера сгустилась, принося вместе со страхом липкое отвращение. Рыцарь чувствовал себя животным, по доброй воле приходящим к ловушке-силку, чтобы стащить оттуда лакомый кусок приманки и сбежать, пока путы не захлестнули ноги. Казалось, с каждым разом убегать все труднее. Еще был противный стыд перед тем, кто однажды доверил ему свое сердце. Стыд за то, что просто не может открыться и рассказать все как есть. Нет, Кевин вовсе не думал, что Руфус сдаст его Пандоре, хотя подобного варианта не следовало исключать хотя бы потому, что возможно все. Просто... беловолосый понимал, что слишком большим разочарованием и болью отзовется такое признание. И после него вряд ли следовало надеяться на то, что они все так же смогут делить на двоих свою болезнь. А еще он понимал, что тайное всегда становится явным. Кевин сидел в кресле возле письменного стола и задумчиво наблюдал, как Руфус в совершенно несолидной для герцога манере болтает босыми ногами и что-то увлеченно строчит на бумаге, бегло просматривая пачку отчетов. - Рыжий, надень туфли. Пол холодный, между прочим. - Да ну. Подумаешь... - Надень, я сказал. - Не-а. - Ты меня совсем не уважаешь, мелочь? - Нет. Отстань, красноглазый. Я занят. Рыцарь вздохнул. Вот упрямец. Цепь с самого утра беспокойно ворочалась. Ее голодное недовольное ворчание прорывалось, накладывалось шумом на размышления. Цепь хотела есть. «Его нельзя», - на всякий случай строго предупредил Альбуса Кевин. Тот полусогласно-полуразочарованно прозвенел своими доспехами и примолк на какое-то время. - Ру. Я скоро уеду. Скрип. Перо, скользящее по бумаге, остановилось. - Надолго? – голос прозвучал буднично, но сверкнувшие и тут же пропавшие ноты беспокойства и волнения скрыть не удалось. - Наверное, навсегда. Вот так. Ложь. Которая по счету? Рыцарь давно уже с него сбился... Впрочем, ложь или полуправда, все едино – в раскосых черных глазах уже видна боль и, кажется даже поблескивают слезы обиды. Неужели ты вот так просто меня оставишь? - Ру. Я больше в Риверре оставаться не могу. И Эмили тоже. Это больше не наш дом. У нас отныне нет ничего, что бы привязывало нас к этим местам. Кроме могил на кладбище, но они не в счет. «Ах да, еще и ты, мой рыжий герцог. Но, боюсь, от меня теперь тебе один вред.» - Да... Я вижу... Что ж, хорошо. Ты прав... Больно. Больно. Больно. - Ру... Ты сильно на меня злишься? - Нет, что ты. Я все понимаю... Не злюсь. Только грустно... Как же теперь... – он не договорил, умолк, сгорбив плечи, спрятав лицо, а Кевин понял. Как же теперь наша с тобой болезнь? Мне что, придется выздороветь? - Прости меня, рыжий, - Кевин потянулся, обнял Руфуса за плечи, уткнулся в теплую спину, чувство горечи и тоски от неизбежного расставания кольнуло между ребер. – Прости. Но я обязательно к тебе приеду как-нибудь. Еще одна ложь. Только бы поверил, мой бедный обманутый родной человек... - Я надеюсь, - рыжеволосый повернул голову, слабая улыбка коснулась печальных глаз. – Очень надеюсь, что приедешь. И куда же вы направитесь? Поверил или подыграл? Скорее, поверил – он же весьма посредственно врет. Еще слишком чистая душа для полновесной натуральной лжи, которой так легко управляются профессионалы этого дела, главное качество которых – закаменевшее сердце. - Пока не знаю. У господина Синклера был друг по ту сторону гор. Возможно, я напишу ему письмо, и он поможет нам на первых порах. А вот это было почти правдой – знакомый существовал, но никакого письма Кевин писать не собирался. Но уехать действительно можно было бы – если уж он стал убийцей, то не стоит делать этого в Риверре, где слишком много памяти. И где велика опасность подставить под удар того, кого не следует. - Ну, тогда... Я не имею права держать тебя, - Руфус развернулся, сжал ладонями бледное лицо. – Но сегодня, сейчас... Сейчас ты останешься. На эту ночь. Понял? - Понял, - беловолосый с покорной улыбкой прикрыл глаза, ощущая легкие, но все более глубокие и жадные касания мягких губ. Ловкие пальцы пробежались по шее, легли на воротник рубашки, скользнули по шероховатой ткани вниз, но красноглазый снова дернулся, будто обжегся раскаленным железом, перехватил их. - Не надо, Ру... Не расстегивай... - Кевин? Опять... Ты чего? – тот удивленно повторил попытку, но вновь был одернут, чуть категоричнее и жестче. Рыцарь поднес тонкие кисти к лицу и, стараясь не смотреть на рыжеволосого, принялся целовать их, ощущая жгучее страдание. Их маленький мирок рушился, осколки падали в услужливо раскрытый гроб, и позволить ему увидеть печать – все равно что самому заколотить крышку. - Кевин, - Руфус сжал удерживающие его ладони пальцы в ответ. Голос прозвучал жалобно и тихо. – Что случилось, родной? «Родной...» От этого слова всегда ломались колонны любой, даже самой уверенной решимости. «Родной». Как он может скрывать от человека, произносящего такие слова, что-либо? - Ох, Ру... Я знаю, что ты мне веришь. Веришь, правда? - Да... Конечно, я тебе верю! Но... я не понимаю твоего поведения... Ты будто не хочешь, чтобы я снимал с тебя рубашку. Будто тебе больно от этого. Кевин... - Больно... Да. Тебе будет больно. Потому и не трогай. Прошу. И в любой другой раз Руфус подчинился бы, но не сегодня – не тогда, когда этот вечер грозил после себя долгим, очень долгим расставанием, а, возможно, даже обещал стать последним. Рыжеволосый уважал право на тайны и секреты, на недомолвки о личных проблемах, но не мог снести недоверие к собственной верности и собственным чувствам. К тому же, это просто было неудобно и как-то неполноценно – ощущать кожей не такое же теплое обнаженное тело, а ненужную и нелепую в моменты близости одежду. - Кевин... Да сними ты эти тряпки, в конце концов! Что же там такого, чего я не видел?! - Ох, рыжий, рыжий... – руки беловолосого бессильно повисли. Что же теперь делать? Руфус виновато опустил глаза, поняв, что выразился слишком резко и, наверное, обидел. - Кевин... Ну, извини, извини... только я не могу так... вот сегодня. Можно, я расстегну? Впрочем, к чему эти глупые игры? Разве сам не твердил себе все это время, что опасен и причиняет вред одним своим присутствием? Конечно, он в состоянии развернуться и уйти. Навсегда. И не получить этой яростно желаемой необходимости в последний прикоснуться к нежной белой коже, услышать хриплые стоны и жаркий шепот, полный лихорадочной страсти той самой болезни, что связала двух людей крепче тюремных кандалов. - Хорошо... хорошо, Ру. Только подожди... – Кевин еще раз поцеловал рыжеволосого в приоткрытые губы. – Вот так. Теперь разрешаю тебе. Разрешаю меня ненавидеть. Своими же собственными дрожащими пальцами медленно извлек все пуговицы из петелек. Распахнул рубашку. И на бледной коже вспыхнула проклятым клеймом печать контракта. Черные глаза испуганно запульсировали, непонимающе переводя взгляд с печати на слишком спокойное отрешенное лицо и обратно. - Кевин... Ты... - Я, - и невозможно больше притворяться, да и нет нужды. Пусть все видит. Пусть знает, что его рыцарь продал душу за возможность вернуть свою семью. - Кевин... – вот теперь разум буквально тычками и оплеухами загнал страшную мысль на положенное ей место. – Ты – контрактор?! Нелегальный контрактор?! - Ну да, - беловолосый позволил наконец себе усталый, мрачный в своем отчаянии смешок. Все. Крышка гроба закрылась, осталось лишь забить в нее гвозди. – Поэтому теперь я ухожу. - Кевин... – рыжеволосый сухо всхлипнул и вцепился в руку. –Придурок. Придурок, что же ты натворил! - Отпусти мою руку, - но просьба не возымела воздействия, ибо рыжий продолжал стискивать запястье так, что, кажется, хрустели уже все кости. - Руфус, отпусти! Бесполезно. Слишком сильно эта чертова печать ударила по раскосым глазам, прокатилась по сосудам, венам и артериям и лезвием заточенной шпаги поразила что-то очень важное в душе – должно быть, смертельно ранила такое же существо, которое раскрывало свои широкие крылья в груди светловолосого рыцаря. - Ну нет, - в ужасе и отчаянии проклюнулась злоба и упрямство человека, идущего на смерть рядом со своим другом. – Не пущу, красноглазый. Это не только твое, это и мое тоже. Забыл свои же слова?! - Идиот... – Кевин яростно потряс рукой, пытаясь стряхнуть рыжего. - Отпусти! Не понял, кто я? Не понял, что я? - Плевать я хотел! – заорал Руфус так, что звоном и дребезжанием отозвались оконные стекла. – Да плевать мне на то, кто ты! Не отнимай у меня нашу болезнь! - Плевать... Тогда я покажу тебе... Хочешь? Ты держишь меня слишком сильно, Ру. Я не могу освободиться, чтобы следовать своему выбору без сожаления и оглядки на прошлое. - Нет, не хочу, - кисть внезапно разжалась, выпуская распухшее запястье. Ничего себе, сколько на самом деле силы в твоих хрупких руках, мой герцог... – Не хочу. Никуда ты сейчас не пойдешь. Ты останешься. В печально-безучастные рубиновые глаза взглянули матово-черные. Смотрели долго, тяжело, словно вбирая в себя тьму Бездны, живущую отныне на дне алых омутов. Руки нерешительно коснулись плеч, стягивая сыгравшую предательскую роль шелестящую ткань. - Ты останешься, - повторил Руфус. – Ведь кем бы ты ни был и чем бы ни был, ты мой. «Ты мой» Да, я твой, хороший ты рыжий дурак... И руки, которые должны были оттолкнуть, прижали крепче, и горячая ночь утопила их обоих в сладострастном порыве отчаянного единения. Пережив финальную вспышку, Руфус, даже не отдышавшись, оттолкнул беловолосого от себя и отвернулся к стене. - Больше... не приходи, - три слова, сорвавшиеся с покрасневших от жадных прикосновений губ, заставили сердце бешено стукнуть еще раз и навеки облечься металлической ледяной изморозью. Кевин встал, нашарил сброшенные на пол вещи, оделся. Обошел кровать, но рыжий даже не шевельнулся, когда на прикрытые глаза легла тень от стоящего перед ним человека. - Я постараюсь, - честно ответил рыцарь. – Прости меня, Ру. Тот не ответил, лишь завернулся плотнее в одеяло. Смертельно раненое существо в груди истекало кровью, уже не совершая тщетных попыток подняться. Крышка заколочена, гроб опущен в могилу. Все просто. Рыжий... Черт, ну неужели вот так... Знаешь, мне себя не жаль, а вот тебя – да. А ты же ненавидишь, когда я тебя жалею. Гордый, гордый, гордый герцог Барма... И, уже на выходе из комнаты, Кевин в последний раз вдохнул запах палых листьев и произнес: - Прости, рыжий. Я только хочу, чтобы у Эмили снова была семья. Я хочу вернуть ей родителей. А себе – своих хозяев. Я же обычный слуга, который, если ему некому служить, просто ничтожество. Тебе ведь хуже не будет, если за таким ничтожеством, как я, закроется наконец дверь. Кажется, сзади раздался короткий всхлип, приглушенный рукой, зажавшей рот. Но нет, разумеется, только показалось. Он убивал – проституток, мелких бандитов, грабителей, вышедших на ночные улицы, пьяниц и припозднившихся горожан. Без сочувствия, без сожаления, но с тайной злорадной надеждой на то, что, возможно, однажды вот так же расправится с убийцами своих хозяев, если случайно не сделал это до сих пор. Альбус действовал весьма жестоко – порой особо физически крепкая жертва еще дышала, когда цепь уже наполовину обглодала ребра и выпустила кишки на мостовую. Крови было много, казалось, улицы тонули в багровом приливе смерти, который все прибывал и прибывал. Мясной густой тяжелый запах, резкий и мертвый, бил в ноздри, но рыцарь быстро с ним освоился и даже стал находить в нем какое-то извращенное удовольствие, насильно приучая себя к тому, что всегда ненавидел. Перед возвращением в особняк приходилось тщательно чистить обувь и одежду, но чужие кровавые отметины, как еще одно страшное клеймо, въедались глубоко в ткань и уже почти не выводились. Старая Матильда, постаревшая еще больше, шарахалась от рыцаря в ужасе, заметив на лестнице его тень, малышка Эмили испуганно жалась к ее юбке. В собственном доме Кевин стал живым призраком. Призраком... Да. Он слышал эти два слова, плывущие над содрогнувшейся от ужаса Риверрой: «Призрак... призрак... Красноглазый Призрак...» Красноглазый Призрак – вот как его теперь звали. Контрактор-нелегал, не знающий пощады и сожаления, жестокий, кровожадный, оставляющий на мокрой от крови земле растерзанные изуродованные трупы, не подлежащие опознанию. Сверкающие во мраке алые глаза, в которых не было отныне ни одного намека на то, что их обладатель – человек, ввергали сердца людей в панический бессознательный хаос. Матери пугали именем Красноглазого непослушных детей. У сотрудников Пандоры начинался нервный тик. А любой прохожий, случайно припозднившийся на улице, истово и рьяно молился Богу, как в последний раз, чтобы добраться до дома живым. Убийства стали для него почти работой. С каждым новым движением стрелки, забирающей дни его жизни, все меньше верилось, что Бездна – не смерть, как сказал Альбус. И все больше вспоминались слова профессора-пьяницы о том, что Бездна – ад. Однако он не мог вступить в свой ад, даже когда стрелка совершила бы последнее движение и завершила бы рисунок циферблата-печати. Может, тот гроб уже и засыпали землей, но душу все еще держали незримые крепкие нити. Как их разорвать, Призрак пока не знал. Человеческие лица в момент, когда воздух и плоть со свистом пронзало стальное жало шпаги, менялись и оплывали, словно воск. Чужая жизнь, столь ненавидимая за одно свое существование, тогда как кто-то лежал под толщей могильной земли и увядших цветов, наконец-то приводилась к единому знаменателю. Удар шпаги и бросок голодной цепи уравнивали всех – мужчин, женщин, молодых, старых. На ночных улицах столицы Красноглазый Призрак раз за разом подтверждал одинаковое право на смерть за всеми. Однако он уже зашел чересчур далеко, чтобы признать это право и за своими погибшими хозяевами. Он прекрасно понимал, что Пандора ищет его. Но Призрак был умен и отсиживался в своей норе, когда тусклые осенние дни вступали в световую фазу. Хорошо было то, что осенью темнело быстро и рано, и улицы, эти каменные охотничьи угодья, манили контрактора и его цепь выйти, как только опускались на город сине-багряные вечерние тени. Мелькающие то тут, то там люди в черно-белой форме представляли угрозу лишь в светлое время суток, а ночью они и сами нередко оказывались добычей, потому что были слишком неповоротливы и тупы по сравнению с Красноглазым Призраком, который наловчился сливаться с сумерками и неслышно скользить вдоль стен, ориентируясь на теплые эманации людских тел. Вот только Призрак понимал и то, что одного-единственного слова знакомого ему рыжеволосого человека достаточно, чтобы прекратить эту кровавую бойню. Нет, конечно, Призрака уже не остановить простой просьбой. Его можно только убить. Так почему герцог не сдаст его Пандоре? Как-то раз Красноглазый, выйдя на свою обычную охоту чуть пораньше, увидел вдалеке спешащую длинную фигуру. Обычный ремесленник, торопящийся из своей кожевенной или сапожной мастерской. Сквозь кровавую поволоку усталых глаз Призрак узрел, как блеснули в полосе блеклого света от масляного фонаря волосы человека – желтовато-красным, и цвет этот напомнил почему-то полузабытый аромат осенних листьев и огненное сладкое море. - Нет, Альбус, - вяло произнес Призрак своей хищно насторожившейся цепи. – Нет, его не будем. Пусть идет. Ремесленник скрылся за углом, так никогда и не узнав, что обязан своей жизнью цвету своих же волос. В ту ночь они убили молодую женщину – то ли прачку, то ли служанку. Ей не повезло лишь оттого, что ее коса была темно-каштановой, а не рыжей. Вот почему. Обоюдная болезнь, похоже, ни у кого проходить не собиралась. Так насколько же сильно ты все еще болен, мой герцог, если эта лихорадка глушит и долг, и ответственность? Ах да. Ведь было еще кое-что. - Я трус. Ру, тебе не противно с такой тряпкой общаться? - И не надейся. Я же говорил, что тоже трус. Конечно. Два труса. Все просто. Но, сколь бы оба не бегали от неизбежности, встреча все же произошла. Куча неподвижных тел на земле, багряные воды, омывающие ботинки, цепь, деловито догрызающая оторванную ногу под разбитым фонарем, звонкий топот каблуков по улице оцепеневшего в пароксизме ужаса города. Знакомый запах, который не смогла перебить кровавая вонь. - Нравится, герцог? - Ты отвратителен. Отвратителен, черт бы тебя побрал! - Хе-хе. Скоро поберет, не переживай, Ру. - Больше не называй меня так, Регнард. - Понял, герцог Барма. Равнодушная печаль с одной стороны и глухое злобное отчаяние с другой. - А мне вот интересно, почему я еще жив? Что же ты меня не сдашь? - Была бы у меня цепь, я бы с тобой разобрался. Но, раз сам не могу, то никому другому не позволю... Понимающая грустная усмешка, стиснутые от бессильной ярости зубы собеседника, цепь, своевольно потянувшаяся к живому человеку. - Стой! Нет, Альбус, назад! Его нельзя! Его нельзя! - Почему нельзя? Я что – лучше их?! Несмотря на бурые пятна засохшей крови, пропитавшей не только одежду, но и душу, несмотря на то, что сам проклял себя и обрек на свой личный ад, красноглазый не смел обидеть того, кто значил для него столь много. Позволил уйти, все еще сохраняя опасную невидимую связь, которая грозила утащить в Бездну вместе с проданной тьме душой не того, кого следовало. Пустой осиротелый дом, мертвый нежилой воздух выстуженных комнат. Плач маленькой девочки – тихий, прерывистый – просачивается сквозь глухой полог могильной тишины. - Эмили, - бессильно говорит Кевин. – Эмили... Он не может успокоить ее. Сказки стали полуночными кошмарами, вместо праздничного бала - поминальная тризна по убитой королевской семье, в бокалах и на тарелках кровавая гниль, а верный рыцарь уже не человек, а клыкастый злобный монстр. - Эмили... Она отворачивается. Маленькая госпожа больше не хочет, чтобы монстр держал ее на руках. «Не волнуйся, Эмили. Они все вернутся – и папа, и мама, и братик, и сестренка. Они все будут живы. Все будет хорошо. Вы будете счастливы. А что будет со мной, теперь не важно». Теперь, кажется, Призрак определился окончательно. Теперь надо лишь... Беловолосый выходит из парадных дверей, с траурным скрипом закрывая их за собой. Окна особняка слепо темнеют в плотном безысходном мраке. Ступени крыльца засыпаны черными листьями, подъездная гравийная дорожка уже начала зарастать сорной травой. Сквозь склоненные скрюченные ветви ив льет болезненный свет ущербный месяц. Свет наслаивается на тьму, ложась на выбеленное неподвижное лицо, очерчивает тени от прямых спадающих прядей, от сомкнутых ресниц. Дрожь – ресницы поднимаются. Мутная рубиновая радужка глаз втягивает бледные лучи. Дрожь – человек моргает. Тонкие пальцы, затянутые в черную ткань перчатки, опускаются на витую рукоять шпаги. Сжимают. Рельефный холод металла медленно впитывает тепло ладони. Дрожь – раздается лязг. Острое длинное жало покидает ножны. Хищный блеск стали в руке, а на сухих губах – улыбка торжествующего мрачного отчаяния. - По правде, я иногда думал, как здорово было бы, если бы ты принадлежал к моему дому. - Ну, я же и так считаю твой дом еще одним своим. Ээ... Не слишком нагло сказано? - Конечно нет, ты чего... Да я не о том – я бы хотел, чтобы мой дом был для тебя единственным. Я понимаю, это прозвучит ужасно эгоистично, да и вообще за такое ты можешь стукнуть меня как следует и будешь прав, но... Если бы ты мог оставить службу у Синклеров и перейти ко мне... - Бить не буду, но немного обижусь. Я не могу, Ру. Ты же знаешь. - Знаю. Прости, Кевин. Я, конечно, собственник и эгоист... - Разумеется, я и не сомневаюсь. - ... эгоист... Чего?! Не сомневаешься?! - Ха-ха, мой герцог снова покраснел. От возмущения или смущения? - От возмущения. Если я себя критикую, это не значит, что тебе тоже можно, болван красноглазый! - Хе-хе, а еще и гордец. - А вот теперь мне хочется тебе врезать. Всю мою пафосную речь, которую я вчера перед зеркалом три часа репетировал, можно выбрасывать на помойку. - Я молодец, правда? - Ты паразит. Вцепишься и не отстанешь. Поэтому ты мне так важен, Кевин. Этой ночью рыцарь нарушает свой же запрет. Стрелка, обдавая сердце холодом склепа, шагает вперед, как приговоренный к повешению шагает со своего табурета. На часах смерти остается всего одно свободное деление, и Кевин, дождавшись, пока цепь обглодает череп очередного бедняги, стирает платком уже подсыхающую бурую кровь с лезвия шпаги и выходит из переулка, направляясь по узкой улице вверх, где на взгорьях над спящей Риверрой расположены богатые владения аристократических родов. Адские врата предвкушающе скрипят петлями, заржавелыми от непрерывных кровавых ливней, готовясь принять сходящего в Бездну человека. Наверное, там, в неизбывной черноте, уже скалится голодная огненная пасть костра, сложенного из костей невинно убитых Призраком людей. А рядом с костром – табличка: «Здесь будет гореть в вечных муках Кевин Регнард, бывший слуга дома Синклер». Но, прежде чем уйти, Призрак должен совершить еще один грех – самый жуткий, самый тяжелый, самый непростительный. Он должен оборвать оковы, скрепляющие две души, чтобы не забрать в свой ад того, кто этого не заслужил. А если не выйдет – уничтожить ту еще живую душу, которая так сильно держит его потухшее мертвое сердце. Не важно, насколько жестоко, не важно, каким способом – главное, чтобы в пылающей тьме небытия не горели двое. Тайный ход в стене поместья Барма, скрытый завязями виноградных лозьев, никуда не делся. И лестница все так же темна, и все так же глушит крадущиеся шаги вытертый толстый ковер, и все так же послушно открывается низкая дверца в задней стенке платяного шкафа. Хозяин комнаты сидит за письменным столом и что-то усердно пишет, обложившись книгами. Узкая красивая кисть, держащая дымчато-серое гусиное перо, чуть замирает на мгновение, затем продолжает выводить аккуратные ровные строки на белой плоскости бумаги, будто забыв уже о человеке, что неспешно ступает сейчас на пол, затворяя створки шкафа. Рыцарь выпрямляется, неотрывно глядя на сидящего. Наверное, тот работает уже долго – высокая стопка уже просмотренных книг возвышается справа, синие косые тени отпечатались под прищуренными внимательными глазами, на всегда белоснежных манжетах рубашки – россыпь чернильных пятен. Два подсвечника сдвинуты углом, желтые огни над свечными оплывшими тельцами слегка водит туда-сюда поток ночного воздуха, проникающий сквозь приоткрытое окно. Темная медь волос спадает вдоль лица, словно ширма. - Руфус. Тот не отвечает, продолжая мерно водить рукой над своими записями. За его склоненной спиной видна кровать, приготовленная ко сну – смутно белеющие холмы подушек, отогнутый край одеяла, небрежно брошенный поверх черно-золотой камзол. Домашние туфли лежат на прикроватном коврике – значит, снова он босиком, и как только не холодно... Размеренно тикают старинные напольные часы, и в застекленном их циферблате угадываются очертания комнаты и вещей, сидящей за столом человеческой фигуры и еще одной, застывшей у стены. - Руфус. Рыжеволосый наконец поднимает голову. Черные глубокие глаза смотрят на гостя. Рыцарь знает, как сам выглядит со стороны. Знает, как мертва его улыбка, как вьется вокруг почти осязаемый душный запах тлена и крови, как отвратительно грязна одежда, запачканная красным. Знает, какие именно чувства должен вызывать, и знает, на какие напрасно надеется. Но в знакомом взгляде нет ни страха, ни радости – лишь отстраненность и... покорность. Обреченно-смирная, согласная, спокойная покорность и даже жалость – чуть-чуть. Жалость – обоюдно ненавистное чувство... Понял, конечно же понял, зачем явился Красноглазый Призрак. Нет, не лишить жизни, как других, не физически уничтожить, не выпустить горячую кровь, не прекратить биение молодого сердца, не скормить своей цепи еще одну жертву. А убить по-другому, морально, вытравить изнутри все то, что создал однажды сам, переплавить тепло в холод, нежность, проклятую судьбой, в благословленную ненависть, оборвать стебель хрупкого их единства, обрезать последнюю нить, удерживающую мост от падения в пропасть, чтобы не осталось больше для сумасшедшего кровавого монстра никаких надежд и чаяний, а сменил их окончательно мрак неизбежно подступающей расплаты. Умный. Всегда был слишком умным для простого человека. И Кевин Регнард шагает вперед, вытягивая руки. Сильные нервные пальцы грубо вздергивают Барму за ворот рубашки, но он совсем не реагирует, лишь прикрывает свои раскосые усталые глаза. С треском разлетаются пуговицы, как блестящая смертоносная шрапнель, дорогая шелковая ткань рвется, обнажая гладкую кожу белых плеч. Ногти, безжалостно царапая, оставляют кровоточащие полосы, сдирая и одежду, и кожу, пальцы смыкаются кандалами на хрупких запястьях, повелительным рывком таща за собой, швыряя на постель. Под грязным каблуком ботинка крошится стекло напольных часов, жалобно тренькают стрелки, прогибается циферблат, сыпятся крошечные шестеренки и болтики. Шурша, опускается на пол черный рваный плащ, заляпанный багровыми потеками, тут же со звоном падает шпага. Жадный терзающий поцелуй, теплая кровь на прокушенных сомкнутых губах, вкус этой сладостной крови, аромат крови, безумный танец сердца, горячие ладони, впивающиеся в бедра, рывком приподнимающие. Рыжеволосый не вырывается, даже не шевелится сам, черные глаза безучастно смотрят в полог кровати, оцепенело застыв, расширенные зрачки тускнеют. Должно быть, ему больно, очень больно и плохо, но нет ни крика, ни стона – лишь закушенные губы, красная нить из уголка рта, сбегающая по подбородку, и одинокая горькая слеза, чертящая на бледной щеке влажную полоску. Жестокие животные движения калечат тело, любимое, теплое, такое беззащитное сейчас, и Кевин старается быть как можно грубее. Выворачивая запястья, раздирая тонкую кожу, входя глубже, резче, быстрее с каждым толчком, оставляя на крахмальных простынях чистой постели яркие алые пятна... Ненавидь же меня! Ненавидь так сильно, так пронзительно, так злобно, как только можешь! Только потеряв все, что было, я могу уйти в свой ад, не таща никого за собой! Ненавидь, ненавидь, ненавидь всей душой, ненавидь проклятую тварь – и прости меня, Ру, хороший мой, родной человек, ведь я солгал, я все-таки обидел тебя, но, если не простишь, я пойму... Яростный водоворот красок кружится, сливаясь в пылающую спираль. Долгожданная вспышка приносит болезненно-острое удовольствие, Кевин вздрагивает, выгибаясь от наслаждения, падая на мокрую от пота грудь. Бешеная ритмика сердечных ударов стучит у него в мозгу. Короткий всхлип – тонкая истерзанная рука зажимает окровавленные губы, пытается загнать звуки обратно. Теперь, когда все завершилось, Руфус плачет. Практически беззвучно – только дыхание прерывается и чуть содрогается тело. Кевин поднимается, не глядя на лежащего посреди сбитых кровавых простынь человека. Неторопливо натягивает одежду. Под ногами хрустит стекло часов, как осколки безвозвратно разбившейся жизни. - Вот и все, - он склоняется над Руфусом. Тот уже затих. Лицо, только что искаженное страданием, разглаживается и как-то светлеет. Это так странно – кажется, что частичка чего-то очень важного покинула сердце молодого герцога. Значит, вот оно. Цель все же достигнута... Ему уже почти не больно. Он уже почти исцелился от того заболевания, что один старый профессор именовал любовью. - Все в порядке, - Кевин касается губ, стянутых подсыхающей корочкой крови, проводит ладонью по влажной щеке. – Я больше не приду. Рыжеволосый так ничего и не отвечает. Оковы сломаны, мост разрушен, и больше ничьи руки не держат гниющий труп, бывший некогда душой человека по имени Кевин Регнард. Красноглазый Призрак слизывает с пальцев чужие слезы и уходит во тьму – один, как и положено проклятой твари. Ночь молчалива и равнодушна, и месяц пляшет за падающими фиолетовыми облаками. В голове шумит, нарастая, кровавый прибой, дурманит, заволакивает мутной пеленой. Ноги скользят по булыжной мостовой, и рука напрасно ищет опору, царапая тьму – нет для тебя больше никакой опоры в этом мире, Призрак. Звяк-звяк – шпага скребет о каменную кладку городской стены. Пальцы проезжаются по мшистым камням, напрасно пытаясь уцепиться о выступ. Острая крошащаяся кромка раствора, сдерживающего кладку, рвет ткань перчаток, впивается под ногти. - Господин? Невысокая фигура оглядывается по сторонам, приближаясь. Синяя фуражка жандарма качается перед самым лицом. Красноглазый моргает, болезненно морщится. - Господин, что вы здесь делаете? Ночью на улицах небезопасно, - жандарм, совсем еще молодой парень, вглядывается в безучастные чернильные зрачки. - Господин... Призрак склоняет светловолосую голову. Сквозь прищуренные слипшиеся ресницы просачиваются тусклые блики от медных пуговиц жандармского плаща. - Господин... По Риверре ходит контрактор-нелегал. Нельзя бродить в одиночку, - глупец, глупец, еще один несчастный бедолага, который уже по счету – сто четырнадцатый? - Я провожу вас до участка, пойдемте. Господин? Красноглазый Призрак печально усмехается. - Нет, - коротко и вяло говорит он. Алый свет ложится на юное безусое лицо жандарма. По булыжнику ползет, подрагивая и щерясь, голодная тень. - Господин... – ломается, скулит слабый надтреснутый голос, понял уже несчастный мальчишка все – и кто перед ним, и как его зовут. – У меня больная мать... - А? – так же вяло переспрашивает Призрак. Красный дурман кружится, клубясь, голова тянется книзу – вот оно, снова то ощущение, вот что бывает, когда пьянеешь. Только пьян он не от вина, которое всегда было для него простой водой, и не от навеки погасшего огненно-золотого моря, а от того, что сотворил. - Господин, у меня больная мать... – плачет мальчишка, обреченный, приговоренный мальчишка в мундире жандарма. – Мать... - Мать... Зять... – бормочет красноглазый. – Все-таки обидел... Альбус, убей. Хруст, сдавленный вскрик, захлебнувшийся на половине, влажное хлюпанье лопающейся плоти. Звякнувшая околышком о булыжник жандармская фуражка. Цепь довольно урчит и чавкает, обрывая лоскутки кровоточащих мышц с ксилофона костей. Ноги в форменных синих брюках еще дергаются – но это лишь последние рефлекторные движения тела, ведь мозг уже мертв. Кевин безмолвно смотрит, как к каблукам ботинок подбирается бордовый ручеек. И жизнь его, Красноглазого Призрака, бестолковая, нелепая, ободранная, отданная за эфемерную идею о не своем спасении, кажется окончательно и бесповоротно конченой. Слишком высока была потерянная ставка. Он все и всех проиграл. Много человеческих жизней уничтожено, и всего одна душа - сегодня. И, какие бы причины себе не придумывал, как бы не пытался объяснить свой отныне самый большой грех, оправдания нет и не будет. Ведь именно это и сказал тогда Руфус – трусливо находя ложные объяснения всему, даже самому ужасному, можно ненароком оправдать и продажу души дьяволу. Впрочем, Призрак так уже и сделал. И душу – продал. Кровавый монстр сотворил именно то, что положено творить монстру. - Из тебя получилась замечательнейшая мразь, Кевин Регнард, - в ответ на безумный смешок своего контрактора цепь поднимает уродливую голову со свисающим изо рта красным ошметком и издает согласное ворчание.