Кусочки из жизни

Гейл/Китнисс Я захожу на кухню поздно ночью, когда мама и Прим уже давно спят, а Пит ушел к себе домой. Я останавливаюсь в дверном проеме и, прислонившись к косяку, молча смотрю на Гейла. Он лежит на нашем кухонном столе и беспокойно двигается во сне. Свет луны – тусклый, но его достаточно, чтобы были видны все раны, полученные им во время порки. Я сглатываю и нервно тереблю вырез длинной футболки – я все еще не могу спокойно смотреть на его рубцы. Мне кажется, я стою очень тихо, но Гейл, наверное, чувствует меня. Он неожиданно поднимает голову: - Не спишь, Кискисс? Мое старое прозвище – словно ушат ледяной воды. Я чувствую, что готова расплакаться, и резко одергиваю себя – сейчас Гейлу не хватает только моих слез. Я молчу и сажусь на стул, и наши лица оказываются напротив друг друга. Кожа Гейла кажется мне серой от боли, на его лице полно мелких царапин и шрамов, а губы искусаны в кровь. Говорят, он долго не кричал, и миротворец из-за этого бил его еще ожесточеннее и злее. - Болит? – спрашивает он и кивает на мой набухший рубец. - Тебе хуже ровно в сорок раз, - жалкая попытка пошутить. - Не думаю, - неожиданно серьезно отвечает Гейл. – После пятнадцатого удара перестаешь различать, где болит и как сильно. Мне вообще казалось, что спина давно отвалилась. Я вздрагиваю: его спокойный, равнодушный голос пугает меня гораздо сильнее, чем раны. - Не переживай, Кискисс, - ухмыляется он. Мне кажется, что сейчас Гейл видит меня насквозь. Я рассеянно провожу рукой по его спутанным волосам и впервые за долгое время вижу на его губах настоящую улыбку. Я чувствую себя виноватой перед ним. Виноватой перед Питом, перед Прим, перед мамой, перед жертвами в восставших дистриктах. Чувство вины накрывает меня с головой, и я все глубже погружаюсь в мои кошмары. Лицо маленькой Руты, лица ее родителей и родителей Цепа. Их взгляды, полные ненависти и жажды отомстить. Свист того старика... Многие умерли в тот день, умерли из-за меня, а что сделала я? Мило щебетала с трибуны, целовалась с Питом, строила из-за себя невинную, глупую девчонку... Беспорядки и волнения в других дистриктах. Люди не боятся бросить вызов Капитолию, не боятся умереть, а как веду себя я? Продолжаю лицемерно улыбаться, убеждать всех в своей любви к Питу, пытаюсь угодить Сноу. Усиление режима во всех дистриктах, публичная порка Гейла – а ведь за ней последуют и другие. А я снова бездействую, готовлюсь к своей свадьбе. Возникает мерзкое ощущение, что я продалась. Нет, я делаю все это ради жизни моей семьи и близких людей. Ради Прим, мамы, Гейла, Пита. Ради всего Двенадцатого дистрикта. Вместе с этими мыслями во мне растет гнев. Гнев на Капитолий, на Президента, на выродков-миротворцев, на законы и порядки. Сейчас я как никогда понимаю Пита, когда он сказал мне перед началом Игр, что не хочет играть по установленным правилам, хочет показать, что он не сдался и не подчинился. Потому что я тоже этого хочу. - Кискисс? – настойчиво зовет Гейл. – О чем думаешь? - Мне иногда кажется, что я продалась Капитолию, - выпаливаю я прежде, чем успеваю подумать. Гейл проницательно смотрит на меня, обдумывая что-то, и наконец, говорит: - Знаешь, ради того, чтобы всколыхнуть дистрикты и заставить их возмущаться, я бы продался и Дьяволу. Я пораженно смотрю на него, а он усмехается и добавляет: - Ты не продалась, Кискисс. Тебя невозможно купить. Ведь ты же Огненная Китнисс. Можно только разозлить и заставить бороться. Утром я даже не вспоминаю о том, что днем ранее собиралась бежать.