Моя огненная камелия

Наверное, нужно обладать очень бурным воображением и неплохо разбираться в психологии человека, или оказаться просто хладнокровным садистом, чтоб только представить, как можно «с нетерпением ждать войну». Неужели кто-то может скучать и ностальгировать по страшным временам, когда от родного дома остаются лишь обгорелые развалины, когда на улицах мертвых больше, чем живых, когда на руках умирает лучший друг, родной человек или просто незнакомец, за которого сжимается сердце? У Сарады было какое-то свое видение войны, наверное, потому что она ее просто не видела. Не в силах бездельничать, ведь их с напарником «почему-то» больше не пытались запихнуть на общественные работы, она ухватилась за новую деятельность: забираясь на самую высокую точку в деревне, а именно на каменную голову Пятой Хокаге, простаивала там часами, вглядываясь в линию горизонта, каждую секунду ожидая увидеть там черную тучу армии Такигакуре. — Сарада-сан, шиноби не нападают одним потоком, который видно издалека, — все время повторял Суйгетсу. — Армию могут засечь только посты АНБУ. Ты издалека ничего не увидишь. Все лучше, чем сидеть и ждать, когда нападение произойдет. — Я более чем уверен, что конфликт можно решить мирно, — говорил Нанадайме. — Если дело в мосте, то это можно решить словами. Все были как-то слишком спокойны, что неимоверно раздражало. «Делайте что-нибудь! Собирайте армию, тренируйтесь, отправляйте группы в разведку!» — кричал внутренний стратег Сарады. А в Конохе, что называется, своя атмосфера: чуннинский экзамен собираются проводить. Беспокоятся о том, чтоб в Лесу Смерти никто серьезно не пострадал. Тьфу. Такие вот развлечения для Сарады Учиха: стоять на монументе Хокаге и мерзнуть, под холодными ветрами и дождями, но уперто смотреть вдаль. А иногда, когда на душе становилось совсем погано, прокрадываться по вечерам в квартал Учиха и, сидя на толстой ветке орехового дерева, поглядывать, горит ли в некогда родном доме, и, главное, как поживает мама, которая, почему-то, два дня назад, впервые за неделю появилась в доме и, собрав вещи, куда-то ушла. «Мама, ну какого черта?» — мысленно простонала Сарада, наблюдая с черепичной крыши, как Сакура, повесив на плечо увесистую сумку, покидает квартал, а Саске, прислонившись к деревянной колонне, обвитой сухим плющом, безучастно и совершенно постным взглядом смотрит ей вслед. — «Да, он самовлюбленный мудак, но он твой самовлюбленный мудак. Его нельзя бросать, по морде дать можно, но бросать нельзя». Казалось, хуже быть уже не могло: деревне как-то побоку, нападут на нее или нет, из местных ее, кажется, не ненавидят только Шикамару-сенсей и Иноджин, от Орочимару нет вестей. Оказывается, может. Когда в Коноху прибыла скромная подмога от Отогакуре, в лице Карин, Сарада всерьез задумалась над тем, что все, что происходит с ней и вокруг нее — плата за ее грехи. Единственная польза от Карин, заключалась в том, что ее присутствие всегда объединяло Сараду и Суйгетсу против нее. Фактически, когда их тандем разбавляла истеричная помощница Змеиного Саннина, уже не звучали, хоть и временно, подколы по поводу характера и роста Сарады, не обсуждалась исключительная тупость Суйгетсу: напарники дружно ненавидели Карин и, словно заранее договорившись, друг над другом не издевались. — Где эта ебливая мразь? — с этой фразой Карин, скинув плащ, вошла в комнату и поморщилась так, словно перед ней разделывали чью-то тушу. — А? — рассеяно спросил Суйгетсу, полируя рукоять меча. — Где Сарада? Сарада, услышав ненавистный звонкий голос даже в душевой, обессилено прижалась лбом к холодному кафелю и вздохнула. «Старый, ну и нахрена мне такой сюрприз? Если хотел меня наказать, то это слишком жестоко». Куноичи вышла из душевой, обмотавшись полотенцем и, толкнув дверь в комнату, встретила ледяной взгляд Карин, будто обвиняющий ее во всех грехах человечества. Помнится, таким взглядом она впервые встретила Сараду, как только Суйгетсу привел ее в убежище. — О, я пойду, — протянул Суйгетсу, не желая быть третьим лишним в высоких отношениях напарницы и ирьёнина. Тем более что по лицу Сарады было ясно: она не настроена дружно доставать Карин злым сарказмом. — Как старый? — холодно спросила Сарада, когда за напарником закрылась дверь. — Жив, — коротко ответила Карин. — Как Саске? — Жив и счастлив в браке. Разговор не клеился, к счастью обеих, но друг от друга не сбежать, как бы сильно не хотелось. Молчание действовало на нервы еще больше, потому как страшный женский характер обеих рисовал обеим одинаковую мысль: «Вот небось эта сука про меня какую-то гадость сейчас думает». В конце концов Карин, не выдержав первой, довольно грубо усадила Сараду на татами и, схватив со стола расческу, принялась приводить ее влажные спутанные волосы в порядок. Что это было за благородное рвение, Сарада выяснять не стала, тем более что судя по тому, как Карин, якобы ненароком, больно дергала ее волосы, цель была ясна и понятна. Пытка продолжалась недолго, потому как волосы были идеально расчесаны, несмотря на то, что процесс выдался довольно болезненным. — Так ты, оказывается, неплохо косишь траву? — усмехнулась Карин, все еще орудуя расческой. — Талантливые люди талантливы во всем. — Ну да. А неплохая попытка урезонить тебя. Этот Боруто явно не так прост, как кажется. Сарада ухмыльнулась. — Он просто тупой. — Думаешь, Саске взял бы тупого в ученики? — вскинула тонкие брови Карин. — Тупая ты, Сарада, если думаешь, что тебя окружают идиоты. Сарада повернула было к ней голову, но Карин грубым жестом вернула ее в исходное положение, и, отделив одну прядь черных волос, принялась как-то медленно ее чесать. — Слышала, Боруто родился гением, — словно глумясь, сказала она. — И вполне себя оправдал, раз стал учеником Саске. Тупым его считаешь только ты и это тебя однажды погубит. — Какая трогательная забота, — холодно произнесла Сарада. — Я знаю его, Карин. Ты – нет. — Но я знаю Саске. Поверь, он не держит идиотов в поле зрения. А тут Боруто…представь, насколько он талантлив, что Саске предпочел учить его, а не свою дочь. Не надо тут блестеть Шаринганом, Сарада, ты знаешь, что я говорю правду. От этого и обидно. Но разве может признать Учиха Сарада, да любой Учиха, что уступает в чем-то кому-то? Но Карин и не думала останавливаться. — Он априори не может быть слабым, с такими-то генами, — пожала плечами она. — Но ты, маленькая мразь, тупая не потому что отрицаешь его силу, а потому что ненавидишь его за то, что когда-то мальчик, по имени Боруто Узумаки, был сильнее тебя. — Что ты несешь? — прорычала Сарада, впрочем, понимая, о чем говорит Карин. — Ты очень похожа на Саске. К сожалению. Тот тоже никогда не принимал тот факт, что есть кто-то сильнее его. Но сила — очень относительная категория, всегда есть тот, кто сильнее тебя, как есть тот, кто слабее тебя. И нет такого понятия, как «исключительный гений», — заметила Карин. — Саске — гений. — По сравнению со своими некогда тринадцатилетними ровесниками — конечно. По сравнению со своим братом — слабак. — Он стал сильнее Итачи. — Стал, Сарада. Вот оно, ключевое слово, — протянула Карин. — Никто из нас не рожден гениальным с той простой целью, чтоб на протяжении всей жизни становиться сильнее. Ты тоже прошла этот этап. Вспомни, какой тебя притащил Суйгетсу: малявкой, которая толком не знает, что делать со своим Шаринганом в одно Томоэ, умеет только костры Катоном разжигать и косой махать в разные стороны. А четыре года спустя, ты, признаю, неплохой боец, поверь, ты догнала, а в чем-то и перегнала Боруто. — Мне повезло с учителем. — Да Сарада скорее позволит себе выдрать этой расческой все волосы, чем просто согласно кивнет Карин. Карин что-то хмыкнула и больно дернула ее волосы. — Орочимару хороший учитель, тут ты права. Легко стать учителем «гения», как это сделал Саске. А вот слепить шиноби из, скажем так, среднестатистической девчонки, пусть и с зашкаливающими амбициями, это уже показатель, — сказала она. — И Саске это понимает. Уверена, тренировки с Боруто стали не такими частыми, когда он увидел и понял, какого шиноби когда-то игнорировал. Разговор и можно было бы считать правильным, даже дружеским, если бы Учиха не знала, что эти слова говорит самый неприятный житель Отогакуре. По сути, Карин не такая плохая, вот, как оказалось, дельные вещи говорить умеет. Но даже называя Сараду «неплохим шиноби», она не могла скрывать это отвращение в голосе, словно слова причиняли ей нестерпимую боль. — За что ты ненавидишь меня, Карин? — поинтересовалась Сарада. Карин замерла и, опустив расческу, поджала губы. — Я не ненавижу тебя, — бесцветным тоном произнесла она. — Недолюбливаю, чувствую раздражение, когда вижу тебя, иногда хочу разбить тебе лицо. Но не ненавижу. — Разве это не ненависть? — Не думаю. — И все же. Почему? Карин поправила очки на переносице и, швырнув Сараде ее одежду, зашагала прочь. — Карин, — ледяным голосом окликнула Сарада. — Я задала вопрос. Почему ты ненавидишь меня? — Потому что ты не моя дочь, — презрительно ответила Карин и покинула комнату.

***

Первый снег выпал в последнюю неделю осени. Правда, на снег это было похоже лишь в первые пару часов: белоснежная перина очень быстро таяла и вот уже превратилась в грязно-серое хлюпающее месиво под ногами. Грунтовая дорога к кладбищу представляла собой эдакую зыбучую грязь, в которой утопали ноги, но Сарада, поражаясь, насколько ее высокие сапоги хорошо справлялись с непогодой, уперто дошла до невысокой калитки-входа и отворила ее. Нужную могилу она нашла довольно быстро: то ли запомнила, то ли ноги сами привели. Невысокое каменное надгробие в утлом уголке кладбища, на котором, прямо над выгравированным именем «Маи Хаяте», был вырезан символ Конохи. Насколько Сарада помнила из рассказов Шикамару-сенсея, символ деревни вырезают на надгробиях шиноби, погибших во время миссии. К вбитому около камня колышку был привязан потрепанный от времени и непогод протектор Маи, который Сарада бережно очистила от засохшей грязи. Маи не забыта, это радовало, если, конечно, можно так выразиться. Вот на ее могиле лежит совсем свежий букет из хризантем и пожелтевших колосьев, и тоненькую вереницу следов еще не размыли ветра. Сарада усмехнулась и, присев на корточки, опустила рядом с чьим-то букетом сухой цветок алой камелии. Мол, Маи поймет, от кого это. «Я, правда, не хотела» - мысленно произнесла она в очередной раз. «Я знаю» — словно прошептал кто-то в ответ. На надгробный камен упала капелька, и Сарада взмолилась, чтоб это был дождь, а не ее слеза. — Не смей рыдать, — прошипела она. Всякое желание стать на минуточку совсем жалкой, тем более что темная ночь и отсутствие осудивших бы ее за слабость позволяли сбросить маску хладнокровной поджигательницы, отбил шорох позади. Выхватив кунай, Сарада резко обернулась и замахнулась, как обнаружила, что на нее не собираются нападать. В паре шагов от нее стояла невысокая светловолосая девчушка лет двенадцати, явно не собиравшаяся и не ожидавшая атаки от гости из Отогакуре. «Как она подкралась, что я не услышала?» — нахмурилась Сарада и опустила кунай. — Что ты делаешь здесь ночью? — строго спросила она, и, даже будучи низенького роста, смотрела на девочку сверху вниз. — Приходила к нии-чан, — перепугано ответила девочка и ткнула пальцем в могилу, на которой покоился букет из хризантем и колосьев. Маи и после смерти осталась никому не известной. Вот Сарада, несмотря на то, что считалась ее хорошей подругой, впервые узнала, что у самой незаметной куноичи Конохи была младшая сестра. Сердце больно екнуло и Сарада, бросив на могилу прощальный взгляд, запахнула плащ. — Пошли, — буркнула она. — Нельзя ходить по ночам. — Почему? — послушно следуя за ней, спросила девочка. — Нарвешься на злых нуккенинов. — Но вы же не злая. «Это тебе так кажется. Видимо, ты не знаешь, как погибла твоя сестра» — горько подумала Сарада, но вместо этого ответила: — Не злая. Они уже шли по грязи, в которую размыло дорогу, а девочка, изучая куноичи заинтересованным взглядом поинтересовалась: — А где ваша коса, Сарада-сан? Сарада вздрогнула. — Знаешь меня? — Да вас все знают! И как объяснить девчонке, что она никогда не берет с собой на кладбище косу, по той простой причине, что принести на могилу шиноби оружие, послужившее причиной его (или, в данном случае, ее смерти)  — неуважение к покойному? Сарада не ответила. — Как тебя зовут? — спросила она прохладным тоном. — Исами Хаяте. — Кажется, девочка совсем ее не боялась. — Из команды номер семнадцать. Это Сараде ни о чем не говорило, но она лишь кивнула. — Я стану чуннином, как Маи, — гордо сказала Исами. — Если на нас не нападут из Такигакуре. «Значит, Маи пересдала чуннинский экзамен и все же стала чуннином» — подумала Сарада. — «Молодец, Маи». — Война войной, а экзамен никто не отменял, — произнесла Сарада, вспомнив слова Нанадайме. — Ну что, знаешь уже, как переживешь Лес Смерти? Исами мотнула головой. — Ищи пресную воду. Жажда убьет тебя раньше противника, — вырвалось у Сарады. Глаза девочки округлились. Она довела ее до дома, в котором та жила вместе с какой-то женщиной: то ли ее родственницей, то ли нет, Сарада выяснять не стала. Исами помахала ей рукой и поднялась по ступенькам. Но на этом пути Хаяте и пресловутой огненной камелии не разошлись, к недоумению тех немногих, кто знал об их тайных вечерних встречах на поляне в близлежащем лесу.

***

— Ну, покажи мне, что ты умеешь, — усмехнулась Сарада и, создав десяток своих теневых клонов, скрестила руки на груди. Исами Хаяте азартно улыбнулась и, выхватив пару кунаев, с головой ушла в свою первую индивидуальную тренировку.