Моя огненная камелия

Саске, спрыгнув с ветки на выжженную и еще дымящуюся траву, встал позади Змеиного Саннина, застывшего в центре начерченного самой настоящей кровью символа в виде треугольника, заключенного в круг, внимательно осматривал каждый квадратный метр площади, на которую только хватало обзора. — Здесь, не иначе, — произнес Орочимару, неопределенно махнув жилистой рукой то ли на кровавый символ, то ли на пропаханную лезвиями борозду на замерзшей земле. — Она опять использовала Аматерасу…ну что мне делать с этой девчонкой? — И где же они? — нетерпеливо спросил Саске. — Не могли же пропасть. Орочимару, по взгляду которого невозможно было понять, он волнуется или нет, медленно обернулся. — Против Хидана Сарада — не жилец, — напомнил Саске. — Против Сарады Хидан — не шиноби, — тихо сказал Орочимару. Саске взбесился от одной только интонации, с которой была сказана эта фраза. Сравнить бессмертного нуккенина с низенькой малолеткой, пусть и лихо махающей косой! — Ты так уверен в ней? — Она стратег, Саске-кун. А он — громко орущий клоун, пусть и бессмертный. Он ранил Сараду, иначе бы не приступил к ритуалу. Но, думаю, она жива. С одной стороны хотелось верить беспечным словам бывшего учителя, а с другой, здравый смысл отказывался строить в голове столь оптимистичную картину. — Она же больна, — напомнил Саске. — Если не напоминать ей, что она больна, она будет в порядке, — заверил Орочимару. — Не бойся, Саске-кун, она не упадет замертво к ногам противника, пока я ей не разрешу. А я не разрешу. Я бы с удовольствием поговорил бы с тобой еще, но, смею напомнить, двое моих шиноби сейчас сражаются против довольно сильных клонов предыдущих хозяев их оружия, а на Коноху, возможно, уже двигается армия Такигакуре. Саске в очередной раз запрыгнул на дерево и понесся вперед, ориентируясь на черные обгорелые следы оставленные Аматерасу, а Орочимару, кивнув про себя, исчез, полагаясь на технику перемещения больше, чем на бег. Двадцать минут назад Мир остановился, иначе это не назвать. Как будто кто-то стер все краски и не глядя плеснул на полотно жизни причудливую ало-черную смесь. Казалось, даже воздух был окрашен в алый и сейчас клубился каким-то туманом. Можно поклясться, что его даже можно зачерпнуть рукой. Но и это вскоре исчезло. Хидан вдруг почувствовал, что земля под ногами словно превращается в зыбучий омут и затягивает его, медленно, но верно. Криком и бессмысленным барахтаньем не выбраться, а когда его затянуло под землю практически по грудь, он, паникуя, начал загребать руками все, до чего мог дотянуться, но пальцы не наткнулись ни на что, за что можно было зацепиться и не позволить земле утягивать его в самое, как казалось, пекло. Но пекла не было. Давящая кроваво-черная палитра постепенно исчезала, а вскоре и вовсе сомкнулась, оставив Хидана беспомощно погребенным под землю. И только сейчас все чувства вернулись, более того, обострились. По голой груди ползли черви, он не мог их видеть, но отчетливо чувствовал, как мерзкие твари извивались, сползали снова в землю, зарывались, потом снова заползали на его измятое и побитое тело, словно дожидаясь, когда же можно будет зарываться в гниющую плоть. Ноги сводило судорогой, когда Хидан пытался нащупать какую-нибудь, ну хоть какую-нибудь опору: корень дерева, камень… Но его тело было просто впечатано под толщей земли, любое движение отдавалось болью и треском в костях, единственное, что он мог, так это моргать и сглатывать слюну, но и это было чревато подвохом судьбы — земля попадала в глаза, а смахнуть ее руками не удавалось, так как те были зажаты земляными тисками. Он не знал, давно ли он здесь, пытается умереть, но никак не умирает. Кажется, уже пару недель, если только он не сбился со счета и не напутал секунды, которые отсчитывал в уме. Хотелось кричать, но полный рот крови и земли не позволял выдать ни звука. Глаза бешено метались в глазницах, а единственным звуком, на которое отважилось сломленное тело Хидана, оказались хриплые всхлипы, вырывавшиеся из груди, когда дышать уже было нечем. А где-то вверху, кажется, сотней метров выше, громко кричали вороны. Он так и замер, с длинным копьем, занесенным над левым бедром, но не двигался уже пару секунд. Глаза его увеличились, казалось, вдвое, а тонкие дорожки слез стекали по лицу, еще мгновение назад перекошенному от жажды пролить кровь. Глаза Сарады неумолимо кровоточили, но попытка поймать нуккенина в Гендзюцу оказалась успешной: спасибо, Суйгетсу, за то, что обмолвился, что прежний владелец Санджин но Огамы был погребен заживо. В глазах очень резко и ярко блеснула все та же красно-черная палитра, которая плавно сменилась ослепительно белым диском луны. — Тебе страшно? — тихо спросила Сарада, но противник, находясь в мире иллюзий, слышал ее голос, так громко и отчетливо, словно тот звучал отовсюду. «Ах да, ты же не ответишь, Хидан. У тебя рот забит землей» — глумливо подумала Сарада, зажимая раненое плечо. То ли она какая-то неправильная Учиха, то ли Гендзюцу — не ее конек, но мучить противников в мире иллюзий, где у нее явное преимущество, она не любила. Хидан стоял неподвижно, лишь его ноги подгибаются в дрожи, и Сарада сжалилась, если, конечно, это можно назвать выражением жалости. Притянув к себе косу (плечо отозвалось острой болью), она, замахнувшись, запустила ее в горизонтальной плоскости и в то же время деактивировала Мангекё Шаринган. Странный шиноби успел лишь вздрогнуть. Единственное, что он видел в следующий момент — лезвия косы, летящие прямо в него. Неприятный резкий звук, хриплый вскрик и голова нуккенина падает на землю, а тело, дернувшись, рухнуло, словно марионетка, которой обрубили ниточки. Сарада снова подтянула к себе косу. Поединок окончен ее победой, пусть и не совсем честной. — Какого хуя ты творишь? — вдруг заорала голова прежним высоким криком. — Это ахуительно больно! Никто на памяти куноичи не справлялся с последствиями Мангекё Шарингана так быстро. Видимо, такая мелочь, как отсечение головы, отрезвила Хидана. — Заткнись, — буркнула Сарада и приблизилась к телу. — Э! Ты что делать собралась?! — Отправить тебя снова под землю? Не дождавшись ответа, Сарада, ухватив обезглавленное тело за безжизненную руку, оттащила его в заросли сухого кустарника и, убедившись, что со стороны его не видно, присела на корточки рядом с головой громко кричавшего противника. — Убери руки, сука! Сарада, бережно подняв голову, не удержалась и зарядила ей звонкий тычок в лоб, но едва успела оттянуть руку: голова, как оказалась, умела кусаться. — Да ты в край охуевшая! — надрывался Хидан, чью голову куноичи осторожно опустила в сумку. — Ебанутая тварь! Мой бог покарает тебя и твой род! — Сейчас верну под землю, — пригрозила Сарада, безбожно блефуя. Еще одной волны Мангекё Шарингана она явно не переживет. Крики головы из сумки звучали приглушено и Сарада, запечатав косу Хидана в свиток (не оставлять же второй ценнейший экземпляр!), подхватила свое оружие и, стиснув зубы от боли, направилась в деревню.

***

Нанадайме Хокаге, даже не подозревая, что происходит в нескольких километрах от Конохи, сидел за столом и сверлил взглядом Главу Такигакуре, который прибыл к нему в кабинет на не очень мирный разговор. — То есть, вы против моста? — в сотый раз спросил Наруто, разрываясь между желаниями показаться мудрым дипломатичным Хокаге и врезать Расенганом по лицу гостя. — Безусловно, — проскрежетал Каге. — Но было подписано соглашение. — Мирное соглашение, а не соглашение о строительстве моста. Все. Опять тупик. — С чего вы взяли, что Коноха направит свою армию по этому мосту? — устало спросил Нанадайме. Глава Такигакуре горделиво прищурился и поправил плотный шарф. — Нам хватило опыта в ведении дел с Конохой. Последний раз, когда наши деревни совместно владели одной акваторией, ваша армия разгромила наши селения. — Это было при Втором Хокаге! Давным-давно, а я не собираюсь ни с кем не воевать, — не вытерпел Нанадайме. — К чему и вас призываю. Каге Деревни Водопада скривил тонкие губы в недовольной усмешке. — Вы хотите избежать войны и первыми нападаете? — продолжил Нанадайме. — Право ваше. Но, обещаю, если хоть что-нибудь в деревне будет разрушено или хоть один шиноби пострадает от вашей руки — я всерьез обдумаю идею о нападении. — А если мои шиноби пострадают от ваших… — Мы предусмотрели этот вариант и отправили в оборону отряд из Отогакуре, — улыбнулся Нанадайме. — Все претензии к Орочимару, он же их Каге. Сдержано умолчав о добровольном участии (а вернее полном игнорировании приказа и отправлением в бой) Саске и Сакуры, Нанадайме с удовольствием отметил, как на одутловатое лицо Каге словно набежала тучка. Да уж, делить что-то со Змеиным Саннином тот явно не хотел. — Вообще-то разумнее созвать собрание пяти Каге, — протянул Шикамару, без которого Наруто никогда не рисковал разговаривать с политическими коллегами. — И уж там Такигакуре поставят на место. — Забирайте своих шиноби и не позорьте честное имя Такигакуре, — посоветовал Наруто. — Иначе, повторюсь, Коноха ответит взаимностью. Каге явно понял, что удача не на его стороне, а поэтому, растеряв всякие весомые аргументы, резко перевел тему. — А на вашей стороне Учиха Сарада! — с каким-то азартом воскликнул он. — Приспешница Орочимару. — А на вашей — Шиори Ханзо, — кивнул Шикамару. — Приспешник все того же Орочимару. — Бывший приспешник. — Но осадок все равно остался, — заметил Наруто. — Как я уже сказал, семпай, Отогакуре поддерживает Коноху, вот вам еще одна причина убрать своих шиноби. Но Каге все равно пытался кому-то что-то доказывать. Словно тянул время. Оставалось лишь сидеть в кабинете и слушать препирания обеих сторон.

***

— Как ты меня назвал? — Джашин-сама. — Меня зовут Учиха Сарада. Голова Хидана закатила глаза. — Только Джашин-сама приносил мне подобную боль, во имя которой я и служу ему, — томно протянул он, с таким благоговением, что ни разу не матернулся. — Ты и есть Джашин. Не таким я его себе представлял, но, бля буду, ты - Джашин. Сарада вскинула брови и насмешливо взглянула на отсеченную голову, которую несла уже в руках. — Эти видения…я видел подобное, когда приносил в жертву Джашину неверных. Много неверных. — Это Мангекё Шаринган. Не слышал, не? Хидан снова закатил глаза. — Конечно, слышал, хули ты умничаешь? — Ты как с Джашином разговариваешь?! — прорычала Сарада и, заметив, как побледнела голова, рассмеялась. — Так вот, мой обезглавленный друг, это было Гендзюцу, а не «кровавое покрывало Джашина» или как ты там это назвал. — Знал я одного такого мудака, с Мангекё Шаринганом, тот тоже считал мою веру хуйней. И что ты думаешь? Этот мудазвон сдох, как и все, кто не верил в Джашина! — Ты тоже сдох. — Не сдох, ёб твою мать! Меня похоронили заживо! — вскинулся Хидан. — Шлюха тупая! — Чего это я тупая? — сверкнула глазами куноичи. — Не передергивай, я сначала сказал «шлюха»! Зарядив голове пощечину, Сарада, потерев плечо, спросила: — А если нет твоего бога? Что дальше? — Хули ты пиздишь? Как это нет? Я — результат его творения! — Ты — результат генетической ошибки, а не мифического бога, — ухмыльнулась Сарада. Голова снова попыталась ее укусить. — Нихуя подобного. Мое бессмертие — награда за верность Джашину. — Кажется, Хидан наконец понял, что низенькая хрупкая девчушка, которая отсекла ему голову — не его любимое божество. — Бред. Твое бессмертие — не более чем техника. Какой-нибудь Кеккей Генкай, который продлевает тебе жизнь благодаря постоянному кровопролитию. Твой Джашин здесь ни при чем. Хидан аж рот раскрыл от подобного кощунства. — Сука, Джашин есть! Да что ты знаешь о вере?! — заорала его голова. — Это чувство, когда готов себя отдать за поклонение одному «ему», за снисхождение к твоей бренной тушке. Когда в твоей душе есть только один-единственный «он», а другие чувства идут нахуй. — Мне знакомо это, — возразила Сарада. — Но я же не называю Орочимару богом. — Ебать ты тупая! — вопила голова. — Джашин дал мне мою силу! — Ты слышал об эффекте плацебо? — поинтересовалась Сарада. — Хотя, по твоим тупым глазам вижу, что не слышал. Месяцев семь Орочимару лечил меня таблетками, которые, как он сказал, снимут приступы боли и кашля. Действительно, за семь месяцев у меня не было ни единого приступа, но потом ирьёнин Орочимару случайно проговорился, что это никакие не чудо-таблетки, а обычные пилюли от кашля. А лучше мне было от того, что я искренне верила в то, что лечусь серьезными лекарствами. — И нахуя ты мне это рассказываешь? — Ситуация та же. Силу тебе дает не Джашин, а вера в него. И нет никакого Джашина, есть созданный тобой культ. Ты охрененно сильный шиноби, но это твоя заслуга, а ты приписал ее неведомой хуйне, которую назвал Джашином. Хидан, поняв, что даже с этой милой кровожадной девчонкой не выйдет пообсуждать культ его обожаемого бога, разразился благим матом, но Сарада и бровью не повела. — И потом, — улыбнулась Сарада, решив-таки добить религиозного фанатика. — Ты пять минут назад заливал мне, что религия Джашина видит грех во всем, кроме убийства, а сам ты, как истинный последователь, не грешишь. Так? — Так. — Но сейчас-то ты не убиваешь. Говоришь со мной, материшься, делаешь все что угодно, но не убиваешь. Что ж получается, ты сам себе перечишь? — Блядь, да оставь меня где-нибудь, сил нет тебя слушать, тварь! — прорычал Хидан, голова которого уже залила кровью руки Сарады. — Оставить? Ты мой трофей! — напомнила Сарада. Она перепрыгнула на другую ветку, от чего Хидан завопил, как резаный, и, перемахнув через высокие ворота в деревню, снова спрятала голову в сумку и вытерла руки о плащ. — Зачем я тебе, а? — булькала из сумки голова. — Будешь выдергивать по одному зубу? Выколешь мне глаза? — Папе подарю, — буркнула Сарада. — На день рождения.