Чокнутый

Снег выпал в середине ноября. Еще мягкий и склонный таять быстро, он облеплял решетку на окне, а потом превращался в воду, стекал, разбивался звонкими каплями о карниз. Этот звук, монотонный, пробивающий дыру в висках, разбавлял доносящиеся из коридора и соседних палат вопли пациентов. Трафальгара в одинаковой мере бесило и то и другое. Препаратов ему так и не назначили. Для антипсихотиков[1] требовался выставленный диагноз и веский повод, которого Ло до сих пор ведущий себя, как смиренная овца, не давал, а транквилизаторы ему все еще были противопоказаны[2]. Однако врач подозревал, что ликовать ему осталось недолго: давний приятель его отчима доктор Требол, вонючий, вечно хлюпающий носом старик, посещал его с завидной регулярностью. Он нехорошо улыбался, наблюдая, как Ло ежится от омерзения, когда его липкие руки прикладывали к груди хирурга холодный стетоскоп и утвердительно кивал. Простреленное легкое восстанавливалось хорошо и осложнений ничего не предвещало. Лечение, до сих пор включавшее в себя ограничительный режим и антибиотики, рекомендованные еще прошлым стационаром, грозило расшириться до полноценной терапии сразу по выздоровлению, и Ло втайне молился не выздороветь никогда. Из открытых форточек тянуло холодом. Трафальгар старался занимать места под ними, рассчитывая, что его просквозит, и ослабленный ввиду недавней травмы иммунитет позволит телу пневмонию или, по меньшей мере, бронхит. Но, раздери его черти, молодой сильный организм не желал давать слабины. Детка Пять (по утверждению, претендующих на относительную адекватность, пациентов, она была пятой за этот год девушкой, занявшей должность постовой медсестры) цепко следила за Ло. И когда она начала что-то царапать в своем блокнотике, зажав накрашенными ярко-алой помадой губами тонкую дамскую сигарету, то и дело косясь в его сторону, об идее подхватить осложненную простуду пришлось забыть. Вечером Требол, не скрывая злорадной улыбки, поинтересовался у Трафальгара по поводу его привязанности к месту у окна и наседанием уточнил, не зреют ли в голове молодого хирурга суицидальные мысли. Гордость Ло опять одержала верх над здравым смыслом. Трафальгар проигнорировал весь перечень вопросов и получил еще одну торжествующую ухмылку лечащего врача. Место за обеденным столом пришлось сменить. Лишенному возможности наблюдать падающий за окном, казавшийся таким пушистым и уютным, снег Ло стало тоскливо. Сидеть между пропахшими потом и выделявшимися через кожу лекарствами пациентами было душно и тошно, но меры предосторожности того стоили. Ло не хотел приблизить специфическую терапию (пусть она и была все равно неизбежна) и, медленно превращаясь в колотящийся в мелком треморе овощ, годами гнить здесь и считать со скуки сменяющий друг друга персонал. Новенького санитара, объявившегося в конце ноября или первых числах декабря (подсчеты Ло были весьма относительны) он заметил сразу. Светловолосый, с ожогом на левой стороне лица, он выделялся среди серых больничных стен бледным пятном. А еще он посматривал в сторону хирурга с нескрываемым интересом, и Ло знал, что приказ Дофламинго следить за приемным сыном особенно пристально был тому виной. Он был уверен: это обсуждалось на пятиминутках, и было введено в уши всем, вплоть до уборщиков территории, и не было ничего странного, что его персона вызвала у новенького любопытство. Но того, что он попытается заговорить с ним, Трафальгар не ожидал. Палату Ло делил с господином Клауном, ученым, когда-то работавшим на его приемного отца, но в одно утро проснувшегося и решившего, что данное ему родителями имя Цезарь не просто так совпадает с именем исторического деятеля. Временами «великий полководец» вел себя очень тихо и был почти бесшумен, что-то полушепотом бормотал в потолок, лежа на своей кровати, к которой был привязан почти круглые сутки. А иногда впадал в неконтролируемое и мало купируемое препаратами буйство и тогда, якобы двухместная «вип-палата», помимо своих обитателей, вмещала в себя врача, двоих медсестер и четверых санитаров. В один из таких случаев новенький тоже оказался в числе усмиряющих «понтифика». Вопящего «Аве, Цезарь! Я требую к себе обращения Авэ Цезарь!» Клауна зафиксировали и вели ударную дозу нейролептика. «Полководца» скрутило. Убедившись, что приступ сошел на нет, персонал принялся покидать помещение, а новенький задержался у кровати Ло, в течение всего акта укрощения своего соседа вжимавшегося спиной в стену и равнодушным взглядом наблюдавшего свершающееся действо. – А я-то думал, это ты у нас знаменитость, – с доброй усмешкой в голосе произнес блондин, и Ло, вздрогнув, поднял на него глаза. Их взгляды встретились. Санитар выглядел на редкость доброжелательно, и всем своим видом и позой показывал свою открытость и готовность к общению. Он располагал к себе, и это в гнетущей атмосфере больницы показалось Трафальгару дикостью. Этот странный парень только что придавливал своим телом к кровати настоящего сумасшедшего, и его руки все еще дрожали от выброса адреналина в кровь, но он обращался к Ло без доли страха или отвращения, как к коллеге или давнему знакомому, с которым остановился перекинуться парой слов. Он обращался к нему, как к нормальному, будто точно знал и был уверен, что это так. Ло отвернулся, не желая развязывать диалог. Этого парня мог подослать Дофламинго или Требол мог подговорить его наладить контакт с неразговорчивым пациентом, и в этом случае каждое сказанное Трафальгаром слово могло быть использовано против него. Молчание Ло, впрочем, тоже играло не самую положительную роль, но этот молчаливый протест казался Трафальгару наиболее рациональным решением. К тому же со всеми этими психами и несправедливо обвинившим его в безумстве миром общаться не было нужды, и Ло собирался держаться до последнего. – Меня Сабо зовут, – представился санитар и, так и не дождавшись ответа нервно спрятал руки в карманах голубого халата. – Если вдруг тебе что-то понадобиться… Это уже было чересчур. Ло закрыл глаза. Парень, видимо, догадавшись, что беседы не состоится, бесшумно вышел. Он вернулся этим же вечером вместе с Буйволом, санитаром уже бывалым и опытным, собирающимся демонстрировать новичку, как правильно выполнять предписание ограничительного режима. Трафальгар привычно отдал руки и ноги грубой тканевой петле, стирающей кожу на лодыжках и запястьях до кровавых подтеков, а Сабо скривился, когда из-под закатанных рукавов и задранных колошин брюк обнажилась поврежденная кожа. – А разве обязательно затягивать так сильно? – рвано поинтересовался он у Буйвола, но тот ответил ему с явной насмешкой. – Нет, не обязательно, но если этот придурок выпутается и начнет потом бегать ночью по отделению, тебе его и ловить. Взгляд блондина, буравивший лицо Трафальгара, стал до слезливости сочувствующим. Ло с трудом сдержал саркастическую улыбку – еще сердобольных санитаров ему только не хватало для полного осознания своего отвратительно позорного положения. – Следующую палату повяжешь сам, а я посмотрю, – произнес Буйвол, подталкивая новичка в спину. – Справишься и считай к завтрашнему дежурству готов. Выходя в коридор, Сабо полуобернулся и из-за плеча послал Трафальгару подбадривающую улыбку. Ло фыркнул. Можно было засекать время, сколько парнишка продержаться на этой работе. С таким отношением в больнице, где главным методом лечения является жесткость и строгость, он долго не протянет. Хирург пророчил новичку фиаско и уже морально готовился отсчитывать дни до того момента, как место блондина займет кто-то новый. В конце концов, это было единственным развлечением здесь. Блондин показался в следующий вечер. Ло равнодушно откинул одеяло, и протянул санитару руку, но вместо жесткой вязки[3] его запястья коснулись мягкие смазанные чем-то холодным и липким пальцы. Ло дернулся, и попытался высвободить конечность, но Сабо держал крепко. – Что за… – хрипло прошипел Ло, но осекся. В глазах новичка заплясали смешинки. – Смотри-ка, разговаривать умеешь, стало быть, – довольно заключил он. Ло стянул губы в тонкую линию и зло засопел. Холодная мазь при соприкосновении с израненной кожей здорово жгла. – Нахрена? – все же полюбопытствовал он, хмуро рассматривая блондина, когда тот занялся его лодыжками. Улыбка вновь растянула уголки чужих губ. – Не могу на это смотреть, – лаконично ответил он, а потом обтянул рукав больничной пижамы, накинул петлю поверх ткани. – Так нельзя, – коря себя за несдержанность, буркнул Ло. Сабо удивленно поднял брови вверх. – Вязки не прилегают плотно к телу. Я могу раздеться и освободиться. – Будешь бегать по отделению голый? – в голосе новичка промелькнула насмешка. Ло промолчал. – Да ну, – с какой-то патологической уверенностью произнес санитар. – Ты ведь не сделаешь этого. – Таковы сраные правила, – сухо буркнул Трафальгар невольно произнеся вслух просящийся с языка эпитет. Какое-то время новичок молчал, проводя метры ткани, служащей вязками, под кроватью. – Ты здесь… – нерешительно, споткнувшись о последнее слово, поинтересовался он, – впервые? – А похоже, что я тут завсегдатай? – с сарказмом переспросил Ло, и санитар виновато мотнул головой. – Твой лист назначений чист, – шепотом произнес он. – Конечно, чтобы давать препарат нужно сначала выдумать диагноз, – раздраженно буркнул Ло, а потом до него дошло. Он сощурился. – Тебе не положено этого знать. Сабо пожал плечами. – Мне было… любопытно. – Любопытно? – Ло тихо хмыкнул – на смех он давно уже был неспособен. – Хотел проверить, не псих ли я? Можешь не волноваться, вскоре мне назначат диазепам[4]. Его назначают абсолютно всем, даже кто поступил сюда не по показаниям. Иначе тут был бы настоящий бедлам. – А почему не назначили до сих пор? – Были проблемы с дыханием, – Ло поерзал, устраиваясь поудобнее. – Не суди по листам назначения, и вообще не лазь, куда не нужно. Тут люди годами лежат, диагнозы и лечение меняются. Человек может быть по-настоящему болен, но судить об этом не так-то просто, если не будет симптомов или они будут пропущены. – Но ты же не… – он проглотил слово «псих», но Ло его понял. – Зачем тебе это знать? – холодно уточнил хирург и нахмурился. – Все, что хотят видеть врачи, написано в моей истории болезни, а пациентам здесь не положено верить. – Твои истории отличаются, – вдруг сознался Сабо. – То, что написано здесь, и то, что в Токийской больнице… Он запнулся, осознав, что сболтнул лишнего. Ло приподнялся головой и лопатками и, чувствуя холодящий внутренности ужас, вперился взглядом в побледневшего санитара. – Кто ты? – Прости, – новичок кивнул ему на прощание и покинул палату. Когда он пришел отвязывать Трафальгара утром, он уже не был настолько болтлив. На этой неделе ночная смена новичка была еще единожды. Он так же бережно обработал кожу Ло из того самого тюбика, и по его наполненности Ло понял, что такой чести удостоился только он. Трафальгар молчал, разглядывая лицо блондина, его ожог и отсутствующую левую бровь, но произносить вслух засевшие в горле вопросы не стал. Сабо не сдержался первым. – Твое имя… Тебя зовут Трафальгар Ло? Ло растерялся и поэтому помедлил с ответом. Сабо закончил фиксировать его, и, укрыв его одеялом, выпрямился. – Я знаю, что это твое имя, – сказал он. – Я неправильно задал вопрос. Почему и здесь и в Токийской больнице ты был записан под фальшивым? Почему обратился за помощью не в ту больницу, в которой работал сам? Ло оскалился. Внезапно пробившаяся из санитара прямота ему нравилась больше его пушистой и совершенно неуместной при данных обстоятельствах доброты. – Если ты копаешь под Дофламинго, то я тебе ничего не скажу. Я не имею отношения к его делишкам, поэтому рад бы помочь, но банально не располагаю ценными сведеньями. Это правда, потому что, как видишь, – он приподнял голову, взглядом указывая на свои привязанные к кровати руки и ноги, – у меня нет причин его покрывать. Новичок открыл было рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в коридоре кто-то заорал, и мимо палаты Ло пронеслась бригада санитаров. Подобное здесь случалось частенько: кто-то ловил галлюциноз, между некоторыми больными случались драки. Ло, провалявшись здесь около трех недель, уже привык к подобному, а вот новичку, судя по его вздрогнувшим плечам, это все еще было в диковинку. Он кинул на Трафальгара странный, какой-то потускневший взгляд и, поджав свои бледные тонкие губы, вышел прочь. *** Настоящие проблемы начались завтрашним утром. После завтрака Трафальгар, как он делал это обычно, вернулся в свою кровать. Ночи, проводимые в связанном, не позволяющим принять удобную позу, положении не располагали к хорошему сну, и Ло рассчитывал подремать часок другой, когда в палату вплыл грузный Требол и Сахарок, невысокая, с детским личиком процедурная медсестра – особа тоже не слишком приятная. Они улыбались, и в их улыбках читалось что-то откровенно зловещее, и Трафальгар сразу заподозрил неладное. – Вот и все, дорогой мой, – нараспев произнес Тревор и звучно шморгнул носом, отчего передернуло даже Сахарок. – Будем лечиться. Трафальгара будто окунули в холодную воду. Неосознанно он прижался спиной к стене, и подтянул к себе ноги. Он, безусловно, знал, что когда-нибудь этот момент наступит, но к наступлению его сегодня был совершенно морально не готов. Ло отмахнулся рукой от таблетки, протянутой маленькой ладошкой Сахарка, но не сумел выбить ее из рук. Медсестра отшатнулась, вылив на себя половину стакана воды, который держала второй рукой, но не уронила препарат. Требол собственноручно прижал его локтем к стене за шею, и липкими пальцами сжал челюсть, вынуждая открыть рот. Но Трафальгар не собирался сдаваться легко. Он протестующее замотал головой и поджал губы, сцепил зубы до боли, и предпринял попытку вывернуться из омерзительных, лапающих его плечи и лицо, рук. Удерживать насильно пациентов, пока в них пихают лекарства, было прерогативой санитаров, и Требол, видя несостоятельность своих действий, истошным воплем позвал их на помощь, а Сахарок тем временем настойчиво пыталась добиться конечной цели. Зажатая тоненькими пальчиками таблетка прошлась по бородке и переносице Трафальгара, но так и не попадала в рот. Заочно осознавая бесполезность своих действий, Трафальгар метался и брыкался, подстегиваемый закипевшими где-то в районе желудка ошметками гордости. Сабо, бледного и застывшего в растерянности в дверном проеме, он заметил не сразу, а когда заметил, чувство неловкости перед единственным человеком, обращавшимся с ним здесь, как с полноправным членом общества (вне зависимости от его скрытых мотивов), придало Ло дурной силы. Он умудрился пихнуть Сахарка коленом в живот, отчего коротышка упала на пол и, по-видимому, все-таки утратила заветную таблетку. – Неси шприц! – заорал Требол. – А ты какого хрена встал? На плечах Трафальгара сомкнулись уже знакомые ему ладони. Показавшееся вблизи лицо Сабо было таким виноватым, что Ло сразу обмяк. Силы, только что переполнявшие его жилы, внезапно оставили его, и сопротивление из более-менее достойного превратилось в вялые трепыхания. Злорадно пыхтящая Сахарок расстегнула на нем больничную фланелевую рубашку, и ввела иглу в бицепс. По мышце растекся жидкий лед, постепенно распространяющийся от руки по всему телу, он затуманивал, замораживал мозг. Сабо и липкий доктор держали его, все то время, пока препарат всасывался и заражал его кровь, а попытки Трафальгара освободиться не превращались в еще более слабые и отчаянно-истеричные. Он уже замер, апатичный и почти обездвиженный, с трудом соображающий, когда Требол сжал его волосы на затылке, и прошипел ему на ухо: – Двойная доза, мой мальчик. Только дай мне повод, и я обещаю, здесь станет намного веселее. Его, похоже, не волновало, что кто-то посторонний, в лице санитара, мог слышать его угрозу. А Сабо слышал - это было ясно по его испуганным глазам и губам беззвучно прошептавшим «прости», когда тело Требола отлепилось от Ло, и чувство его присутствия исчезло. Трафальгар свернулся калачиком, потому что его тело трясло, а руки Сабо, по-прежнему сжимавшие его плечи, ощущались будто бы через вату. Голова кружилась. Новичок обеспокоенно тихо позвал его по имени и даже легонько похлопал по щеке, на что Ло только закрыл глаза и судорожно сглотнул комок в горле. Он плыл и проваливался в какое-то зыбкое и неприятное подобие грез – доза препарата действительно была слишком большой для его тела. И единственное, о чем он думал, прежде чем позволить себе утонуть в этом отвратительном, липком, высасывающим из его тела последние соки, сне, было то, что во время вечерней инъекции его будет удерживать другой санитар, перед которым, по крайней мере, не будет так стыдно за свою слабость. Интерес к жизни и ко всему происходящему вокруг и прежде тлевший в Трафальгаре тусклым угольком погас. Транквилизатор забирал из его головы мысли, волю к жизни и эмоции – единственное, за что Ло цеплялся, чтобы иметь гордость называть себя нормальным в королевстве безумцев. Инъекции вводились внутримышечно: в бицепсы, ягодицы, и бедра, резко, без бережливости, часто задевали сосуды и образовывали болезненные инфильтраты, но после нескольких бесполезных попыток борьбы с процессом лечения Ло перестал сопротивляться. Да и не было возможности. Он становился завядшим, как цветок в вазе, из которой давно уже испарилось вода, он гнил изнутри, и единственная потребность которую сохраняло его тело – был сон. Смен Сабо он ждал с отвращением и страхом. Он не хотел представать перед кем-то таким сломленным и безжизненным, но лекарство не спрашивало его мнения. Наблюдавший в нем перемены от язвительного и гордого мужчины до пустышки, которой Трафальгара делала повышенная доза препарата, Сабо тоже чувствовал себя неловко. Через неделю молчаливых сочувствующих взглядов в его безразличное ко всему лицо, новичок, окончив, ежевечерний ритуал фиксации, предложил шепотом: – А если ты согласишься принимать таблетки? Во время моих смен контролировать их прием буду я, и ты сможешь не принимать, – проговорил он, и Трафальгар нашел в себе силы посмотреть на него, как на идиота. У медсестер не хватало рук и глаз следить за всеми, и санитары, правда, порой выполняли такую функцию, но Трафальгар был одним из немногих, кого сестры контролировали всегда. – Тебе же… Я вижу, что тебе плохо… – оправдался блондин, сжав его плечо, наверное, в подбадривающем жесте. – А если…я… буду при… принимать… – в горле и во рту теперь постоянно было сухо, и временами сооружать фразы и орудовать словами Трафальгару было тяжело, но он все равно сумел впихнуть в обрывки желанной фразы концентрат сарказма, – нерегулярно… станет легче? Сабо стушевался. По нему было видно, что он от души желал помочь, но не знал способа, и его сквозившее за глупыми бесполезными идеями и неловкой заботой благородство Трафальгар находил смешным. Но открываться перед этим человеком не собирался. Благими намереньями была вымощена дорога в ад, и Ло уже сам благополучно шествующий по ней, не нуждался в обходных путях, ведущих туда же. Со временем чувствительность к препарату притупилась, или же, видя явную перегрузку на организм, Требол сжалился и приказал снизить дозу. Староста[6] Кавендиш, строчку диагноза в истории болезни которого делили между собой сомнамбулизм[5] и нарциссическое расстройство, делавшие его агрессивным и опасным для окружающих ночью, но относительно адекватным в дневное время, выводил его посидеть в компании других пациентов перед телевизором. Быть ведомым человеком, по ночам швыряющим в медсестер тумбочки, для Трафальгара было унизительно, но ему, заимевшему своеобразную популярность благодаря стараниям «папочки» и телу, демонстрирующему весь перечень побочных эффектов от дежурного препарата, на расширение свободы деятельности надеяться не приходилось. Хотя пациентам не полагалась знать диагнозы друг друга, тщательно скрываемые медсестрами ярлыки-приговоры просачивались в низшие слои, и треклятый значок вопроса[7] в предварительном диагнозе Ло делал его в глазах собратьев по несчастью существом потенциально более душевнобольным, чем они сами, и, как они называли его за глаза, «неопределенным». Отношение у старост было соответствующе пренебрежительное. Кавендиш волок его за шкирку, как тряпичную куклу, и швырял на лавку перед телевизором грубо, но Ло, чью спину сверлил пристальный взгляд Детки Пять, не оставалось ничего другого, кроме, как подчиняться. В перечне назначенных ему препаратов все еще не значились нейролептики, спектр нежелательных эффектов от которых был куда шире, и не нарываться на неприятности у Трафальгара пока хватало ума. В один из таких дней, Сабо не работал. Не видя его светлую голову Трафальгар чувствовал себя раскованнее, он мог позволить себе прислониться плечом к стене, когда становилось тяжело идти или сидеть и не чувствовать себя при этом последним ничтожеством. Сидящий перед ним на мягком стуле, старик громко обсуждал дикторшу с телевиденья, убеждая сидящего рядом зеленоволосого парня, в том, что это его подлец-сын, сменивший пол, чтобы служить инопланетянам. Его умозаключения, приведшие его к таким выводам, были по-настоящему забавными, но Ло уже давно ничего не казалось смешным. Зеленоволосый парень, отвернувшись от старика, нашел Трафальгара взглядом и загадочно улыбнувшись, предложил ему шепотом: – Вокруг меня стены. Хочешь ко мне? – Заткнись, Барт! – грубо оборвал парня Кавендиш и зеленоволосый вновь повернулся к старику, а Трафальгар только задался вопросом, сколько времени он еще сможет провести здесь, не доходя до ручки. Каждый день здесь дублировал предыдущий – непрерывная череда тоски, одиночества и сонливости, и Ло просто перетекал из одного состояния в другое, от утреннего укола до вечернего, из головокружительной слабости в беспокойный сон. Сегодняшний день так же собирался не выбиваться привычного ритма. Ло тупо пялился в мелькающую картинку в телевизоре, не слишком вникая в суть происходящего на экране, когда среди больных пробежали шепотки и особо шустрые мобилизовались и, повставав со своих мест, двинулись в сторону столовой. Трафальгар без малейшего интереса повернул голову в сторону коридора. Мимо палат в сопровождении Детки Пять гордо дефилировали два невысоких, по сравнению с Ло, парня, и одного, к своему удивлению, хирург узнал. Это не было ни каким-то открытием, ни внезапностью, просто соломенная шляпа, такая нелогичная и неестественная в больничных стенах была Трафальгару знакома, и это узнавание было сродни ностальгии. Это чувство собралось камнем под сердцем и даже подняло Ло на ноги, повело вслед за толпой пациентов, заинтересовавшихся гостями. На плечи обоих парней были накинуты просторные халаты для посетителей, но, как правило, посетители никогда не заходили вглубь стационара и тем более не садились за их обеденные столы. Окружавшие Ло пациенты восхищенно выдохнули. Чужие люди были редчайшим развлечением здесь. Гости заняли предложенные места, и Детка Пять засуетилась предлагая им чай. Разумеется, она собиралась опустошить собственные закрома – тот чай, который им наливали по утрам, по цвету напоминающий концентрированную мочу, в здравом уме пить бы никто не стал. Парень, Мугивара, принявший чашку из рук черноволосой медсестры и пригубив напиток, огляделся. Он выискал Ло среди толпы взглядом так ловко и цепко, будто искал именно его, и совершенно по-сумасшедшему, так, как не улыбались здесь даже вконец слетевшие с катушек больные, улыбнулся. – Мы можем поболтать вооот с ним? – спросил Мугивара у Детки Пять, беззастенчиво тыча пальцем в сторону Ло. Медсестра моргнула и перевела взгляд в указанную сторону. – Увы… – она тоже не слишком стесняла себя в выражениях, – он не контактен. Более того, поймите, я не могу взять на себя такую ответственность и позволить вам общение с пациентами. – Но вы же можете нам помочь? Нам очень важна эта статья! – Мугивара изобразил щенячий взгляд. Детка Пять покраснела. – Я могу дать вам истории болезней, но вы не должны их фотографировать, и имена тоже не должны фигурировать где-либо… Пока она говорила, парень в соломенной шляпе продолжал смотреть на Ло в упор. И под действием его взгляда у хирурга будто перещелкнуло что-то в мозгу. Он отступил на шаг, а потом развернулся, стремясь выбраться из стены, которую образовали застывшие пациенты, и, преодолев эту живую изгородь, направился в палату, неожиданно резво для самого себя. Он чувствовал взгляд Мугивары между своих лопаток, и вдруг ощутил страх. Узнавать человека, которого ты никогда не знал, как ни крути, было странно. Еще страннее было видеть это узнавание в чужих глазах. Вечером на дежурство пришел Сабо. Он был нетипично мрачен для себя, и его руки уже закономерно смазывающие начавшие его стараниями подживать ссадины были жестче и грубее обычного. Его сведенные к переносице брови пробуждали в Ло желание поинтересоваться о его делах, что было, в общем-то, неправильным, ведь Трафальгару должно было быть все равно. Но счастью для любопытства хирурга, Сабо не был из числа людей умеющих душить все в себе, и, закрепив вязки к ножному концу кровати, он, наконец, проговорился. – Ты напал на своего отчима, а после того, как охранник, принявший тебя за грабителя, выстрелил, ты попытался выпрыгнуть из окна, – на одном дыхании выпалил он. – Это… так? Хирург удивленно поднял брови. Упорство этого парня, копавшегося в его прошлом и его жизни, просто поражало, и никакой транквилизатор не мог сдержать такую сильную эмоцию, как то удивление, что овладело Трафальгаром сейчас. – Просто… черт, - Сабо спрятал в ладонях лицо. – Если ты псих, то все насмарку. Понимаешь? Ло не понимал. – Это не то, что можно прочесть в истории… Это то, что говорит персонал. Пусть это будут жалкие слухи… но это путает. И тем более Ло не понимал, зачем этот парень оправдывается перед ним. – И что ты хочешь от меня? – сухо поинтересовался он. – Мнение пациента последнее, к чему прислушиваются здесь. Доверять слухам, и историям, в которых можно написать, что угодно, будет правильнее для тебя. Спроси любого здесь, никто не скажет, что он болен. Не требуй от меня рассказывать, как было на самом деле, потому что, ты просто обязан не верить мне. На лице Сабо промелькнуло выражение какой-то отчаянности. Он будто собирался идти ва-банк, произнося свою следующую фразу: – Просто скажи. И я поверю. – Это глупо. – У меня нет других вариантов. Если все что пишут и говорят о тебе ложь, то ничего другого мне не остается. Ло не сразу нашелся, что ответить. Он открыл рот и тут же сомкнул губы. Откуда Сабо вообще взял информацию о нем, и на каком основании посчитал себя в праве решать, что правда, а что нет, и с чего вдруг какой-то там Трафальгар Ло удостоился шанса быть оправданным в чьих-то глазах, он спрашивать не собирался. Слишком скользкими, ломкими были обстоятельства их знакомства: невесть откуда взявшийся парень, знающий о Ло слишком многое – слишком непростительно многое, появился в его жизни в тот момент, когда в ней разлилась нефтяной, погребающей под собой все живое, жижей тьма, как гребанный рождественский ангел, как луч спасения, о котором Ло не просил. Поэтому не было даже смысла спрашивать и надеяться на честный ответ. Если Сабо – нож, занесенный Дофламинго над его шеей, то Трафальгару уже все равно грозил неизбежный конец. Если он шанс, то Ло был не намерен упускать эту юркую нить. Вне зависимости от того, каковой в итоге будет цена. – Дофламинго убил самого дорого мне человека, Кора-сана, – с трудом размыкая губы и шевеля словами, произнес Ло. – Своего родного брата, единственного человека, который по-настоящему беспокоился обо мне. Я не мог этого ему простить. Потребность в мести была… выше меня. Но говорю тебе совершенно точно, я не псих. Сабо молчал, взгляд его глаз, на которые падала тень от его собственной челки, был начитаем какое-то время. Шок, печаль, сомнения, или недоверие – Ло перебирал варианты и не мог подобрать нужного. – И что? Теперь, когда ты знаешь, разве это что-то изменит? – задал Трафальгар самый страшный, рвущийся из глубин его сердца вопрос, но к своему удивлению и в какой-то степени облегчению увидел, как касается губ Сабо грустная улыбка. – Да, – проговорил он так тихо, что Ло с трудом расслышал слова. – Теперь все изменится.