Чокнутый

Трафальгар проторчал в палате еще по меньшей мере полчаса, отсчитывая минуты субъективно по собственному восприятию времени. За окном свистел ветер, гнал дикие метели по пустующей вокруг больницы территории, проникал в комнату холодом, не разгоняемым вялым теплом батарей. Чтобы не окоченеть окончательно Ло топтался на месте и, душа в себе притупленную транквилизатором, но разбуженную разговором с братьями нервозность, поглядывал на дверь. Чтобы выйти из пустующей палаты, в которой ему, как пациенту, делать было нечего, незамеченным тоже нужно было вылущить правильный момент, но всякий раз, когда Трафальгар дергался в направлении выхода, кто-то проходил мимо и хирург прижимался к стене. Само собой, прячась здесь и не решаясь двинуться, он мог вызвать куда больше подозрений, чем если бы покинул палату как ни в чем ни бывало, будто зашел в нее по чистой случайности, но перебороть себя врач не мог. Теперь ему, давшему свое официальное, пусть и лишь словесное, согласие на участие в предстоящей афере, в голову закрадывались въедливые мысли. Все эти люди, мявшие старый скрипучий деревянный пол за дверями, в толпе которых сгинули оба странных брата, могли стать невольными или намеренными слушателями озвученного здесь плана. И, не смотря на осознание развивающейся у него паранойи, хирургу казалось, что снаружи только и ждут, когда он покинет свое ненадежное убежище, чтобы скрутить его понадежнее и спрятать в какое-нибудь наверняка имеющееся в клинике подвальное помещение, чтобы навсегда лишить его надежды на ставшую теперь для него слишком близкой свободу. Но минуты шли, стекая растаявшим снегом меж пальцев, и Ло, банально утомившись стоять, решился и выскользнул за белую дверь. Он прислонился плечом к стене и воровато огляделся, убеждаясь, что не привлек ненужного внимания к своей персоне, и облегченно выдохнул. Санитары и медсестры, пара спешно перебегающих из процедурной в ординаторскую врачей, и пациенты, снующие вдоль коридора с потерянными выражениями на лицах, были слишком заняты своими делами и мыслями, чтобы оказывать хоть малейший интерес к личности Ло. И, убедившись в этом, хирург задышал полной грудью. Мугивары нигде не было. Трафальгар прошел по всему отделению до скамеек у телевизора, и не встретил его, а так как прятаться постороннему было негде, факт отсутствия Луффи в клинике должен был быть очевиден, но Ло все равно периодически оглядывался в пустой надежде увидеть соломенную шляпу или услышать звонкий смех. Причина этому была проста, и, осознав ее, Трафальгар даже не стал от нее отмахиваться. Получив дозу общения с Мугиварой и вновь оставшись сам по себе, Ло чувствовал себя… одиноким. Лишенный общения, простого и человеческого, хирург нуждался в словах, которые бы не унижали его достоинство и не ломали бы его, и нуждался в прикосновениях - руки санитаров и медсестер, касавшихся его лишь за тем, чтобы связать, или вколоть препарат были не в счет. Ло нуждался в человеке, и по стечению обстоятельств – каких-то запрятанных в недрах памяти врача воспоминаний и просто текущих событий – этим человеком был не кто-то абстрактный. Им был Луффи. Не Сабо, первым наладившим с Трафальгаром контакт, проявившим внимание и доброту, а этот-странный-парень-в-соломенной-шляпе, и, не насытившись десятком минут близости, хирург попросту скучал. Время полетело скачками. Не знающий точных дат, Ло мучился в ожидании вечера, чтобы мысленно вычеркнуть еще одни минувшие сутки – и с утра до отбоя время тянулось отвратительно медленно, и в то же время, оглядываясь назад, хирург ужасался той скорости, с которой исчезали дни. Он боялся. Боялся безумно, и препарат, хозяйничающий в его венах, не мог купировать этот страх. По утрам вся предстоящая авантюра казалась Трафальгару мероприятием пустяковым, но с приближением вечера его начинало трясти. Больничные стены прятали в себе многие страхи, масштабировали те, что обитали сейчас в Ло, и врач до холодного пота боялся, что что-то сорвется, и тогда ему крышка. Ему, улыбчивому санитару с ласковыми руками и особенно этому дурному мальчишке – от которого веяло теплом и любовью, которую Трафальгару никто никогда не дарил. Цезаря из его палаты перевели. Клауна не было в ней уже в тот же день, когда состоялся разговор с Луффи, и о причинах, почему ему отдали целое помещение в единоличное пользование, Трафальгар спрашивать не решался. В преддверии Рождества часть больных были забраны родственниками, и для своего удобства медперсонал тусовал пациентов, сгоняя их, как скот, в палаты побольше, оставляя прочие пустовать. Цезарь вряд ли мог занять полноценную ячейку даже в обществе душевнобольных собратьев, хотя вот уже несколько дней отделение не будоражили его приступы. Клаун притих, притих настолько, чтобы появляться в общей столовой, куда раньше его не водили ввиду особо буйного статуса, и Ло частенько ловил на себе его липкие презрительные взгляды. Вряд ли он скучал по Трафальгару, и вообще маловероятно, что был в курсе их не кратковременного соседства на одной территории, но хирург привык, что происходящее в головах местного "населения" не было подвластно логике, и все равно ежился, всякий раз, когда глаза экс-соседа прицельно выискивали его в толпе. Цезарь пугал, и в их разделении по разным палатам определенно был плюс, но в тоже время, Ло радостью по поводу отсутствия "сопалатника", по ночам, выдергивавшим его из сна своими выкриками, похвалиться не мог, потому как спать одному в холодной комнате оказалось еще страшней. Визитов санитаров и медсестер Ло ждал, как манны небесной, и от души костерил вязки, не позволявшие ему скрутиться в клубок и укрыться с головой, как последнему шизофренику. Хуже всего было то, что изменения в его поведении не прошли незамеченными. Тревогу, сделавшую движения Ло дерганными, Требол воспринял как знак того, что доза диазепама стала недостаточной для Ло, и последующие пару дней он оказался фактически прикован к постели. Лишенный сил даже на то, чтобы переместиться поближе к телевизору, Трафальгар изнывал от скуки и беспокойства, что раскрыл своим поведением весь этот дурацкий план, а лекарство остужало его мысли, и замерзшие, как кубики льда, они осыпались, увеличивались в весе, и избавиться от них становилось все тяжелей. Пытающийся быть осторожным, Сабо за время двух выпавших на этот период ночных смен с Ло практически не разговаривал. Он привычно смазал свежие потертости на ногах и руках врача, но делал это с заметной опаской, часто оглядывался и бросал на брюнета виноватые взгляды. Спалиться сейчас стало опаснее, чем когда-либо, и Трафальгар хоть и понимал это, но поделать с собой ничего не мог. Все произошедшее с Ло, от ранения до заточения в психушке в общество душевнобольных и агрессивного медперсонала, надломили в нем внутренний стержень, и держать маску непринужденности и равнодушия становилось трудней и трудней. Отделение к Рождеству не украшали, как делали везде в больницах, и в том числе в той, в которой работал Трафальгар. На двери палат не вешали рождественские венки, на посту не стояла искусственная наряженная елка, а с потолка коридора не свисали гирлянды – все это было опасным для пациентов, вернее пациенты могли сделать любою мишуру и елочный шар опасными для самих себя, и Ло прекрасно это осознавал. Он не испытывал особо теплых чувств к надвигающемуся празднику, но этот приближающийся сочельник действительно обещал быть грандиозным в каком-то смысле, а способа отсчета до наступления этого момента у него не было. Трафальгар не имел календаря и не знал даты своего поступления, а даже если и знал бы, то наверняка давно бы сбился со счета, и поэтому, проснувшись утром от звука Рождественской песни, которую медсестры включили по телевизору на всю громкость, едва не поседел. Он был морально не готов делать ноги именно сегодня, но выбора у него не было. На праздники в больницах оставляли дежурить молодых специалистов, и новеньких медсестер. К величайшему облегчению Ло, психушка Джокера не была исключением из этого правила. Требола и еще одного нескладного длинного злого врача Диаманте не наблюдалось, по коридорам, облаченный в белые халаты, юркал несмышленый молодняк, а на посту сидела Детка Пять. Она была дотошной, хорошо слушалась приказов опытных врачей, но без них была почти безвредной и временами чертовски сговорчивой. Санитаров вопреки поредевшей численности пациентов действительно было необычно много. Их голубые костюмы мелькали вспышками то там, то тут, и, нащупывая их боковым зрением, Трафальгар напрягался. Все волнение пошедших дней явно достигало своего апогея, и уже за обедом Ло почувствовал к пище неожиданное отвращение. Он вяло ковырялся в тарелке, но через силу впихнул в себя пару ложек, когда заметил укоризненный взгляд Сабо на себе. Привлекать внимание к себе не стоило. Мало разбирающиеся в его ситуации молодые дежуранты[1] не являлись его друзьями, и фиксировали все странности в его поведении точно так же, как странности в поведении любого другого пациента, и не следовало давать им повода для беспокойства в праздничный день. Но ближе к вечеру психиатры смылись из отделения, видимо, желая отметить Рождество по всем правилам в каком-то наиболее спокойном уголке клиники, и Ло разрешил себе не давиться ужином. Убирающий его полную тарелку Сабо наставительно нахмурил брови, но по его нервно подрагивающим губам Трафальгар вдруг понял, что блондин пребывает не в меньшем волнении, чем он сам, и паника немного отступила. Их построили вдоль коридора, когда часы на первом посту показывали семь вечера. Происходило то, о чем упоминал Сабо: их планировали запереть в конференц-зале, где какая-то волонтерская организация намеревалась дать благотворительный концерт для пациентов на религиозную тематику. А так как перевести толпу душевнобольных из одного места в другое без эксцессов было практически невозможно, по-видимому, должный момент суматохи близился, и, будучи не в состоянии контролировать собственное тело, Трафальгар мелко дрожал. По переговорам медсестер он понял, что на данный момент к конференц-залу направлялось первое отделение, затем должно было идти второе и только потом они, третье. Решив не смешивать в узких коридорах клиники потоки пациентов с различной патологией, и продумав эту своеобразную очередность, сотрудники, очевидно, планировали снизить всевозможные риски, но, судя по сосредоточенному лицу Сабо, все пока шло по плану, каким бы ни был этот чертов дурацкий план. Уточнить возможности не было. Все, что оставалось Трафальгару - стоять и изображать привычно отстраненный вид, и не вызывать подозрений, и врач изо всех сил силился думать о чем-нибудь кроме неизвестных ему деталях плана побега. И, слишком сконцентрировавшись на этих бесплодных попытках, Ло как-то пропустил тот момента, когда поразительно ловко маневруя среди толпы пациентов Цезарь пробрался к нему. Глаза у Клауна были бешенные, а из широко растянутого в безумной улыбке рта пузырями текла слюна. Его взгляд был устремлен на хирурга, и сам Цезарь целенаправленно двигался именно к нему, и следовало догадаться, что внезапное желание этого безумца познакомиться поближе не сулит Ло ничего хорошего, но Трафальгар проворонил эту мысль, не нашедшую должного места среди царивших в голове врача тревог. Клаун остановился в полуметре от Ло и огляделся, проявляя небывалую для своего психического состояния осмотрительность, и, словно убедившись в отсутствии любых препятствий, проревел: – Ты проклятый Брут! Ты спрятал в своей груди мое сердце! – и бросился к Трафальгару прежде, чем тот успел сориентироваться. Лицо Цезаря оказавшееся вдруг слишком близко, его горячее дыхание, с силой выдыхаемое из раздутых ноздрей, напугало врача, заставило растеряться и выпасть из реальности на мгновение. По бедру Ло потекло горячее, пропитывая густым и липким фланелевую пижаму. От вида окровавленного ножа мелькнувшего в руках Цезаря, его повело и замутило. Боль пришла с опозданием, обволакивая ногу и иррадиируя от колена до паха. Хирург повалился на бок, и едва не завыл. Клауна отволок один из санитаров, рядом с Ло шлепнулся на колени появившийся откуда-то из-за его спины Сабо. Губы блондина дрожали, а лицо было таким белым, что его блеклый голубой санитарский костюм казался в сравнении с его кожей ужасно ярким и режущим взгляд. Он не смотрел Трафальгару в глаза и нервно оглядывался, пока ощупывал колотящимися руками горячую рану и обвязывал бедро мгновенно пропитавшимся кровью носовым платком, который впопыхах вытянул из собственного кармана. – Скорая! – закричал кто-то из пациентов. – Скорые поезда! Летит самолет! Ему вторили – поднялся невообразимый гул. Особенно вдохновившееся дурным примером Цезаря ухитрились завязать драку. Ситуация выходила из-под контроля, разрасталась в своеобразную душевнобольную революцию. Вначале растерявшееся от неожиданности и беспорядочности безумного бунта (едва ли им доводилось сталкиваться с подобным прежде) санитары и медсестры мобилизовались быстро и полностью сосредоточились на погашении источника хаоса. Проблему с раненным было предоставлено решать оставшемуся возле Ло Сабо и не успевшей нырнуть в гущу событий постовой медсестре. Детка Пять, на которую по сути и взваливался весь груз ответственности, засуетилась. Испуганная происходящим, она дернулась из стороны в сторону и замерла, очевидно, не зная, за что хвататься и кому звонить. Инцидент требовал информирования дежурного врача, а кровь Трафальгара бурыми кляксами разукрасившая светлый пол наглядно указывала на необходимость немедленной медицинской помощи пострадавшему. И девушка, пребывая в растерянности и шоке, никак не могла определиться с очередностью своих действий и только глупо топталась на месте, будто ожидающая команды "фас" дрессированная такса. – Вызывай скорую! – крикнул блондин, сжимая хирурга за плечи, и медсестра кинулась к телефону. Находящийся в неком подобии прострации – состоянии, смахивавшем на приступ сонливости после очередной дозы транквилизатора, Ло наблюдал, будто в замедленной съемке, как роняет медсестра трубку, как чертыхается одними губами, не с первого раза набрав нужный номер. Слышал, как протяжно и отчего-то безумно громко звучат в трубке длинные гудки, когда Детка Пять, нетерпеливо скребя по столу ногтями, дозванивалась на станцию. И вдруг осознал, насколько детально была продумана сложившаяся суматоха. Трафальгар не знал, как Мугиваре удалось договориться с Цезарем, но благодаря его попытке покушения на Ло, все силы санитаров, за исключением Сабо, теперь были сосредоточены на особо буйном и (вот незадача!) вооруженном теперь пациенте. Медсестры, крутившиеся поблизости со шприцами галоперидола наперевес, готовые в момент обездвиживания Клауна усмирить его медикаментозно, оставили Детку пять решать проблему вызова машины скорой и доклада врачу самостоятельно. Никто, даже пожелай они этого, не мог помешать беглецам выйти за пределы здания клиники. И Сабо тоже это понял. Он подхватил Трафальгара подмышки и потянул его на себя, вынуждая встать на ноги. Оперевшись на раненую конечность, Ло застонал сквозь зубы. Рана была пустяковая, но Цезарь вполне мог попасть в бедренную артерию, и спустя две минуты Трафальгар сыграл бы в ящик. – Прости… план дурацкий, – чуть слышно сказал блондин. – Если бы я только знал… Хирург вцепился в его руку. Ноги у него разъезжались, колотились крупной дрожью, как у новорожденного, пытающегося совершить первый шаг, жеребенка. Он прекрасно понимал – время поджимало, сжималось и текло в четыре раза быстрее. Ценна была каждая доля секунды, но взять себя в руки почему-то не удавалось, и Ло всецело опирался на руки Сабо. А Сабо его не жалел – Давай, давай, пожалуйся, только иди! – умоляюще шептал он на ухо Ло. – Иначе нам обоим крышка. И волок его быстро, так, что хирург едва успевал переставлять ноги. Стены коридора, несколько дверей и давшийся Трафальгару особенно трудно лестничный пролет показались ему сплошной воронкой. Очутившись на улице, он даже не сразу почувствовал лизнувший его по голым лодыжкам и шее мороз. Ло поскользнулся на последней ступеньке, и если бы не санитар, то полетел бы затылком назад. – Тише, тише, – неразборчиво пробормотал Сабо, перехватывая хирурга поперек груди покрепче, и нервно, до крови кусая губу. – Сейчас все закончиться. – Ты знал? – губы Ло были неприятно сухими и двигать ими было тяжело. Но от холода, который только что еще казался ободряющим и внезапно вдруг ставший невыносимым, съеживалось тело и мысли, и уцепиться за суть интересующего его вопроса показалось Ло самым правильным. План, поначалу походивший на непродуманные фантазии ребенка, оказался настолько же гениальным насколько больным. И Трафальгару просто было важно знать точно, что весь каскад реакций, перевернувших клинику Джокера с ног на голову, был идеей одного человека – Мугивары. Потому что, если его старший братец тоже участвовал в организации всего этого, то согласившись пойти с ними, Ло просто менял один притон для психов на другой. Сабо жалобно и шумно выдохнул, и Трафальгар тут же пожалел о заданном вопросе. Если подумать, он не был похож на человека, который стал бы молча дожидаться, когда в человека воткнут нож. Он не знал. Это было понятно по его лицу и виноватому щенячьему взгляду, но оправдаться Сабо не успел. Ворота раздвинулись, и во двор въехала скорая. Блондин испустил полный облегчения вздох, и Ло хотел было спросить, что же будет дальше, но белая карета круто и небывало мастерски для транспорта специального назначения развернулась в пределах небольшого дворика клиники, и Трафальгар догадался, что машина была фальшивкой. Номера были заляпаны так, будто кто-то специально прятал за грязью цифры, и у Ло не осталось ни малейших сомнений. Два парня выскочившие из "скорой", подхватившие Трафальгара под руки и затянувшие его внутрь тоже не походили на врачей. Хоть они были экипированы полностью от белых костюмов до шапочек и масок, скрывавших их головы и лица, опытному глазу Ло было ясно, что эти люди от медицины далеки. Они не позаботились о наличии носилок в салоне машины, хотя бы правдоподобности ради, и усадили кривящегося от боли Ло прямо на пол. Трафальгар только успел оглянуться прежде, чем белые дверцы закрылись, а машина дернулась с места так резво, как Боинг, идущий на взлет: санитар остался стоять светло-голубым пятном на фоне желто-серых стен здания, а к нему бежали врачи и медсестры. Судя по тому, что машина не сбавляла скорости, ворота оставались открытыми. Гладкая дорога быстро кончилась, и Ло понял – "скорая" свернула в лес. Один из парней нетерпеливо стянул с себя шапочку, тряхнул светлыми волосами и осветил Трафальгара фонариком – в машине свет не горел. – Ого! – присвистнул он, разглядев черное мокрое пятно на колошине его штанов, и деловито поинтересовался у хирурга: – Глубокая? Ло хотел огрызнуться в ответ, но второй из парней грубо сжал его бедро ладонью, со всей дури давя на рану и, не удержавшись, Трафальгар вскрикнул. – Похоже, да, – заключил он с умным видом и покачал головой. Блондин отвесил ему оплеуху. – Полегче, Маримо! – прошипел он и вновь обратился к Трафальгару. – Ты же врач. Какого хрена молчишь? "А что тут еще сказать?" – зло подумалось Ло, но он упрямо сжал зубы и промолчал. Конечно, эти два (не считая лихача-водилы) неотесанных балбесыны, неизвестно каким образом оказавшиеся втянутыми в эту аферу, хоть и были грубыми, но явно старались помочь. Но усталость, боль и обида на Мугивару, которому пришел в голову этот дурацкий план, не располагали к доверительной беседе с новыми неизвестными Ло людьми. И поэтому Трафальгар отвел взгляд и прикрыл веки, не отреагировав даже тогда, когда светлый парень потряс его за плечо. – Что ты его спрашиваешь вообще? – фыркнул Маримо. – Его же там пичкали препаратами. Наверняка не соображает нихрена! Подобные размышления показались Ло возмутительными, но опровергать несправедливое мнение о себе у него не было сил. Блондин внимательно рассматривал его из-под длинной завешивающей половину лица челки, а потом выпотрошил аптечку, разгреб высыпанное на пол ее содержимое и выудил бинт и ножницы, а потом в задумчивости завис. – Рану обработать надо же, – произнес он и озадаченно огляделся, пытаясь отыскать что-то в потемках. – Давай саке? – предложил второй парень. – Алкоголь хорошо обеззараживает. И внутрь в него вольем. Заодно обезболим. – Придурок, – беззлобно отозвался светловолосый и потряс бутылкой из темного непрозрачного стекла. – Тут перекись есть. Безучастно слушающий их перепалку, Ло позволил ловким рукам размотать превратившийся в красную тряпку платок, и отодрать прилипшую к ране пижамную ткань. Рассуждали ребята верно, и Трафальгар, сжав челюсти до боли в скулах, терпел, пока штанину резали через получившееся благодаря ножу отверстие, чтобы обеспечить лучший доступ к необходимому для обработки участку кожи. – Жечь же будет, наверное, – с сочувствием в голосе произнес блондин, нащупывая взглядом взгляд Ло. – Потерпишь? – Потерпит! – вместо него ответил Маримо. – Не мужик что ли? Лей. Ло закрыл глаза и разрешающе кивнул, совершенно, впрочем, неуверенный, что его знак согласия на добровольную экзекуцию разглядят в темноте щербатой от узкого луча фонарика и проникающего в кабину через лобовое стекло в малых количествах света фар. Антисептик полился на ногу жидким огнем, и, задохнувшись новым приступом боли Ло, наконец, отключился.

***

Он пришел в себя на заднем сидении легкового автомобиля, на которое его водрузили, в момент захлопывания двери. Головой он лежал на чьих-то костлявых ногах, а его собственные колени упирались в спинку водительского сиденья – целиком на сиденье, разумеется, Трафальгару было никак не уместиться. Согнутые в коленях ноги, спущенные на пол, при лежащем горизонтально теле - поза не самая удобная. И первое, что сделал Ло, после того, как вернул себе относительно ясное сознание – попытался поменять положение тела в пространстве, если не на более комфортное, то хотя бы на менее болезненное (нога, старательно перемотанная свежим, белеющим в темноте бинтом, болела дико). Но его насильно удержали на месте. – Тише, тише, все хорошо! – ласково прошептали ему, и по голосу Ло узнал Мугивару. Скомкавшаяся в его животе пружина гордости в этот момент резко распрямилась, и Трафальгар, повернувшись, неуклюже свалился в проход между сиденьями. – Что еще за акробатические трюки? – в машину из открытой двери переднего пассажирского места всунулась зеленоволосая голова. Даже без маски и шапочки, Ло признал в нем второго лже-врача, сопроводившего его на псевдо-скорой. Маримо кинул Луффи на колени клетчатый шерстяной сверток. – Сейчас поедем. Усопп чуть ли не расписку требует, что с его старушкой ничего не случится. Он похлопал по подголовнику сиденья и, напоследок смерив Трафальгара смеющимся взглядом, вылез и закрыл дверь. За замерзшими стеклами окон в тишине и темноте, царящей за пределами машины, он тут же растворился – хирург только сумел нащупать взглядом белое пятно «скорой», на которой его доставили до этого места. – Тебе так удобнее? – невинно поинтересовался Луффи, у гордо задравшего нос Ло. Сидеть, подтянув ноги к груди, было ужасно больно, но морально хирург чувствовал себя намного лучше. Не добившись ответа, Монки Ди тихо засмеялся, и, развернув холодный с мороза плед, укрыл им Трафальгара плечи – Ло тут же вцепился в ткань замерзшими негнущимися пальцами и задрожал. Мугивара вновь хихикнул и запустил пятерню в его волосы, мягко, но настойчиво вынуждая врача откинуть голову к своему колену. Не нашедший больше сил для сопротивления и хоть какого-то объяснения происходящему Трафальгар поднял на Луффи глаза и прошипел: – Что. Блядь. Происходит? В темноте глаза мальчишки, лишенные бликов света теряли свою четкость, но не теряли живущий в них смех. Он любовно перебирал пальцами пряди на челке Ло и заговорчески прошептал: – Мы сбегаем! – Я уже догадался. – Нет, ты не понял, – Луффи ткнул его пальцем в плечо и подсунул протянутую ладошку Трафальгару прямо под нос, – мы убегаем, и ты должен взять меня за руку. Ло с минуту серьезно вглядывался в его мягкое мальчишечье лицо. Вдохнул и, прикрыв веки, согласно сжал чужую ладонь. – Из нас двоих кое-кому точно следовало остаться там, – тихо проговорил он, и, разглядев улыбку на лице Монки Ди, закончил, – и не мне. Кровь потекла с новой силой. – Из-за тебя меня порезали, – Трафальгар пожаловался прежде, чем смог сдержать сам себя. Бороться с предательской слабостью и опустошением стало практически невозможно. – Да ладно, – как-то на удивление легко произнес Луффи, – это всего лишь нога. Ло понимал, что подобные слова были возмутительными, но сил возмущаться не было. Он покорно пригнул голову к колену Мугивары, все еще сжимая его ладонь, будто она была единственным, что держало его от падения. – Не мое и не жалко? – вяло поинтересовался хирург. – Почему не мое? – сквозь тяжелое полузабытье донесся ответ. – Мое. Ты теперь мой.

***

Ло очнулся, когда в машине заглушили мотор, и передние двери хлопнули, запуская в нагретое пространство машины слизкий холод. Ноги у Трафальгара затекли настолько, что боль в ране даже не ощущалась, сравнявшись с отхватившим конечности покалывающим онемением. Ладонь на макушке врача так же была замершей, и врач подумал было, что за время поездки Мугивара тоже заснул, но стоило ему пошевелиться в попытке изменить положение одеревеневшего тела, как Луффи подхватился и впился пальцами в его плечи. – Все хорошо, – немедленно сообщил он, разглаживая на спине Трафальгара плед. – Мы приехали. Хирург не удержался и зевнул. Вдоль позвоночника судорогой прошлась дрожь. Он замерз до чертиков, и с проясняющимся сознанием чувство холода становилось все более ощутимым. Блондина и зеленоволосого не было, и, догадавшись, что к конечному пункту назначения они все же прибыли, Ло забарахтался на месте. Верно истолковав его трепыхания, Луффи подхватил его подмышки, помогая принять надлежащую пассажиру позу: Трафальгар опираясь руками на сиденье и подголовник водительского места, подтягивался, а Луффи тянул его вверх. В малом замкнутом пространстве маневр удался не с первой попытки, и, усевшись с Мугиварой рядом, Ло абсолютно выдохся. Произведенные телодвижения сожрали и без того не имевшиеся в избытке силы, а ноги, которыми хирург упирался в пол, болезненно свело. Трафальгар задушил в себе стон, и забив на обиду, откинулся спиной на Луффи, тут воспользовавшегося близостью врача и обнявшего его поперек груди. Он, наверно, готов был сидеть так вечно, утыкаясь Ло в шею и шумно дыша, но дверь машины открылась, и двое вчерашних "врачей" заглянули в салон. На их совершенно непохожих друг на друга лицах были поразительно одинаковые улыбки, и, сообразив, что их вызвало, Трафальгар скривился, но от Мугивары не отодвинулся. Луффи грел его спину и хирург не собирался расставаться с этим теплом. – Вылезайте, – скомандовал блондин, щуря в улыбке голубые глаза. – Окоченеете тут сидевши. Трафальгар не сдвинулся с места. Он вообще слабо представлял себе, как слезет с сидения, да и телом овладела какая-то непреодолимая лень. Дверь позади него открылась, и Мугивара вышел, и от внезапного сквозного холода Ло поежился. Он напрягся каждым мускулом в неосознанном стремлении сохранить ускользающее тепло, и вжался в сиденье, но рукам, потянувшим его наружу, это не воспрепятствовало, и, поддавшись им, Трафальгар позволил поставить себя на землю. Ноги держать его отказались, хирург чуть не рухнул на колени, но Маримо и Луффи удержали его под руки с двух сторон. Больничные тапки хлебанули снега, который соприкасаясь с голой кожей, тут же таял, пропитывая тряпочную обувь и низ пижамных штанов. Ло заколотило. Спавший с его спины, когда он покидал салон машины, плед отчасти остался на сидении, отчасти свесился до земли. И блондин, прежде чем захлопнуть дверь машины, подобрал его и накинул врачу на озябшие плечи. Погоды продрогшему Трафальгару это не сделало. Шли они медленно, Ло едва передвигал ногами, будто забыл, как это делается. Он чувствовал волны раздражения от придерживавшего его слева зеленоволосого, но никто ему ничего не сказал. Уже у самого крыльца, видимо, растеряв терпение, Маримо подхватил его и перекинул через плечо, проигнорировав судорожный выдох, коснувшегося раненной ногой его тела врача, обиженный оклик Мугивары и совершенно неуместный гогот идущего позади процессии блондина. От позора и самой позы, кровь прилила Трафальгару к голове, и когда его сгрузили на диван, обставленная в тонах светлого дерева комната в глазах хирурга бешено закружилась, а его самого затошнило. Он скрючился от рвотного спазма, завалился на бок и притянул здоровую ногу к себе. Хотелось, чтобы все эти люди совершенно ему чужие, ушли и оставили его в покое, но вокруг него сгущалась суета. Невысокий парень, тот самый, который сопровождал Луффи в его "прогулках" по клинике, и две девушки – брюнетка и рыжая, совершенно незнакомые ему, смотрели на него с сочувствием. На кровать рядом с лицом Трафальгара приземлилась внушительных размеров аптечка, где-то на полу что-то звякнуло и булькнуло, самого Ло перевернули на спину. Появившаяся в поле его зрения рыжая, видимо, рассмотрев пропитавшую бинт кровь, охнула и прижала к лицу ладони. – Что с его ногой? – ее голос дрожал, но не от ужаса, а от какого-то с трудом сдерживаемого гнева, – Что, черт подери, произошло? Ей не ответили. И это смущенное молчание непосредственных участников его «похищения» взбесило Трафальгара до белого каления. – Один псих подговорил другого психа пырнуть меня заточкой, – надсадно хрипя, выдавил из себя он, – вот что произошло! Девушка вздрогнула и ошалело моргнула. – Луффи! – воскликнула она и, очевидно, не найдя никаких слов, осеклась. Мугивара довольно хихикнул, и матрас рядом с Ло прогнулся под его весом. – Сработало же! – довольно заключил он, запуская пятерню Трафальгару в волосы. – Теперь я могу позаботиться о тебе! Теперь я могу. Это же здорово! Не находя в себе сил для ответа, хирург закрыл глаза. Кто-то настойчиво бережно теребил бинт на его ноге. Оголенную рану обдало прохладным воздухом комнаты. Врач сдавленно зашипел. – Нужно зашить… – пробормотал высокий голос. – Я надеялся, что обойдется, но… Рана не очень… – Сможешь, Чоппер? – деловито поинтересовался Мугивара, будто просил об какой-то совершенно незначительной услуге, вроде починки компьютера или тостера. – Не знаю, – Чоппер всхлипнул. – Я никогда не делал этого прежде! – Тебе придется! – всплеснула руками рыжая. – Ты здесь единственный врач! – и, подумав, добавила. – В сознании. Парнишка всхлипнул еще громче, но закопошился, и в этот момент Трафальгар осознал, что если он ничего не предпримет, то его действительно сейчас зашьют, и низко зарычав, сумел сесть, потратив на это действие, кажется, последние силы. – Я сам! – безапелляционно заявил он и зыркнул исподлобья на всю собравшуюся вокруг него аудиторию.– Я сам себя зашью! Лица друзей Мугивары вытянулись, они явно не ожидали от только что не шевелящегося врача такой прыти. Ло старался выглядеть беспрекословным и воинственным, но его руки, которыми он опирался в матрас, чтобы сохранять вертикальное положение, ходили ходуном, и брюнетка, до этого хранившая безмолвствие, нахмурила брови. – Позвольте нашему доктору обработать вашу рану, хирург-сан! – проговорила она явно намереваясь возвать к здравомыслию Трафальгара. – Вы же сейчас просто не в состоянии... – Я в состоянии! – рявкнул Ло. Задушенный в нем прежде гнев, будто сложенный где-то в закромах его души и не притоптанный следующей дозой транквилизатора, искал выход. – Я сам себя зашью! Брюнетка разомкнула губы в намеренье сказать еще что-то наставительное, но зеленоволосый окликнул ее. – Оставим их, Робин, – сказал он и смерил Трафальгара тяжелым взглядом. – Здесь Луффи и два врача, как-нибудь разберутся. Не будем смущать человека, его и так потрепало. Вероятно, найдя аргумент зеленоволосого весомым, девушки направились к двери. Ло слышал их тихие неразличимые перешёптывания, прежде, чем они вышли, и, покинувшие комнату следом за ними, блондин и Маримо закрыли за собой дверь. Трафальгар попытался сесть ровнее, но ни черта не вышло. Он был совершенно дезориентирован даже в постели, и если бы Луффи не прислонил его к спинке кровати, то он почти наверняка бы упал. Чоппер расстелил на тумбочке белую тканевую салфетку и выложил на нее иглодержатель, упакованный скальпель и пакет с одноразовой иглой [2]. О стерильности речи, конечно, не шло, условия были откровенно полевыми, и Ло поморщился. Он не представлял, откуда друзья Мугивары сумели достать инструменты, но к его приезду готовились со всей ответственностью, хоть и, похоже, не были в курсе всех деталей происходящего. Луффи пользовался среди них каким-то непоколебимым авторитетом, раз его желания и просьбы не обсуждались. – Вы не очень выглядите, – пропищал паренек. Вихры на его голове напоминали Трафальгару крошечные оленьи рожки. – Я студен медицинского факультета. Давайте я попробую зашить. Слова "попробую" и "зашить" на взгляд Ло сочетались плохо, а применённые в отношении его персоны так и вовсе несли в себе какой-то ужасающий смысл. Ему, уставшему от всей это чехарды событий, сейчас только не хватало стать подопытной крысой. Конечно, при других обстоятельствах он, может и дался бы, помня самого себя в столь зелёном возрасте, но не сегодня. Паренек расправился с целлофаном ловко, высвободил тонкую загнутую иглу с длинной шелковой нитью и даже закрепил в иглодержателе. Чоппер мог показаться уверенным, но, совершая эти манипуляции, он стремительно бледнел, чем отметал все возникшие у Трафальгара сомнения. Ему не приходилось зашивать себя прежде, и это пугало до чертиков, но мысль о том, чтобы позволить это студенту, да и к тому же другу Мугивары, пугала куда больше. Врач не был настолько беспомощным, даже если челюсти сводило от боли, а в глазах мутнело от слабости. – Просто дай мне чертов скальпель! – устало потребовал он, и Чоппер, испуганно моргнувший, неуверенно передал врачу инструмент. – У меня есть лидокаин, – пискнул он, наблюдая, как Ло нервно разрывает бумажную упаковку. – Может, стоит обезболить? По взгляду, которым Трафальгар его одарил, ответ парню, видимо, стал ясен, потому что он полез в аптечку, и, протерев ладони антисептиком, вскрыл ампулы и набрал жидкость в шприц. Уколоть себя хирург тоже не позволил. Конечно, сделать инъекцию самому себе было морально непросто, но врач пересилил страх, напомнив себе, что впереди его еще ждет наложение швов. Чувствовать, как игла раздвигает ткани, и глубоко проникает в мышцу, повинуясь волей его руки, было странно, и, увлекшись этим пугающим чувством, Трафальгар чуть не ввел весь препарат в один участок, хотя рану следовало инфильтрировать вокруг. Будущее "операционное поле" онемело спустя пять минут, и хирургу теперь предстояло самое сложное. Боль чуть отступила, хотя когда Трафальгар заливал в рану перекись, разукрашивал края раны йодинолом, а затем проводил вдоль них скальпелем, обновляя срез, ее отголоски пульсировали, как нестерпимый зуд, а вот слабость не делась совершенно никуда. Руки предательски дрожали, вели стежки неуверенно, будто Ло вновь делал это впервые. Тони-Тони, отслеживая каждое действие врача из-за его плеча, затаил дыхание и иногда шумно сглатывал, а Мугивара, хранивший лаконичное молчание, сверкал глазищами из своего угла, и они оба в целом делали атмосферу настолько напряженной и нервной, что украсив свое бедро тремя швами, Трафальгар чувствовал себя так, будто их было триста. Усталость парализовала его руки и голос, и, в последний раз закрепив нить [3], врач замер, внезапно оказавшись даже не в состоянии самостоятельно принять горизонтально положение. Он плохо соображал, не понимая и не чувствуя, когда и кто забрал у него инструмент. Ло зазнобило, и его веки стали вдруг дико тяжелыми, и сопротивляться бинтовавшим его, а потом стягивавшим с него пижамную рубашку рукам он просто физически не мог. Соприкоснувшись голой спиной с холодной постелью, на которую его укладывал кто-то теплый и сильный, он распахнул глаза. На нем все еще были подранные обляпанные кровью больничные штаны, которые пахли психушкой невыносимо сильно, и Трафальгар, прогнувшись в спине и захныкав, попытался стянуть их со своих бедер, но его руки остановили, и уложили поверх одеяла, которое хирург тут же скомкал пальцами. Ло смотрел в потолок, в лицо нависшего над ним человека и круг лампы по контуру этого лица, будто сраный нимб, и не узнавал. Трафальгар издох, он устал и сломался, но он чувствовал запах соломенной шляпы и запах чужой кожи, ставший ему безумно желанным и даже родным, и это убаюкивало сознание и погружало врача в лихорадочный, но, возможно, впервые за долгое время по-настоящему спокойный сон. Его поцеловали в лоб.