Чокнутый

Дурные болезненные сны потрошили Трафальгара весь остаток ночи. Они танцевали над ним и под ним, сбивали в комья повлажневшую постель. Он, кажется, кричал – горло драло, першило, будто набитое солью, а грудь сдавливали тиски. Ло обтирали и оборачивали в мокрую простынь, а потом, когда его колотило от холода, укрывали ворохом одеял, который врач, взбудораженный беспокойными сновидениями, разбуривал и раскидывал вокруг себя и снова мерз. Трафальгар слышал сквозь лихорадочное забвение голос Мугивары, уговаривающий его, и шептавший ему что-то нежно-нежно, но не мог быть уверенным, что это не было частью его сна. С прояснившейся головой он проснулся под вечер. По комнате через полупрозрачные шторы навязчиво ползла розоватая полутьма, стачивала очертания мебели, но недостаточно, чтобы отличие от больничной палаты не бросалось Ло в воспаленные глаза, и врач, не сумев сразу осознать, где находится, резко сел. Столь пренебрежительному к себе отношению тело воспротивилось, отозвалось головокружением и тошнотой, подступившей уже под самое небо, и, дезориентированный в пространстве и времени, Трафальгар рисковал оказаться в пренеприятнейшей ситуации, но на его колени поставили тазик, а его самого непочтительно склонили над емкостью за шею. Для вынужденного опорожнения желудка поза у Ло была неудобной до крайности, рвотные судороги отдавались болью по всем органам, и когда все закончилось, хирург рухнул на кровать обессиленный совершенно. Боль пульсировала в глазных яблоках, в голове, в разъеденном желчью горле и в раненой ноге – Трафальгар терял сознание с благодарностью к такой защитной реакции своего мозга. Он словил взглядом в тумане, окутавшем комнату, зеленый ежик волос, а потом все померкло. Следующее пробуждение не стало приятнее первого. Комната встретила Ло темнотой, растратив все свои силы на прошлую попытку подъема, Трафальгар пошевелиться не мог. Голова кружилась даже в условиях темноты, во рту было сухо, будто натерто мелом, а возможности позвать кого-либо не было – горло склеилось, вместо звука Трафальгар издал какой-то придушенный не то всхлип, не то стон. Он чуть не захлебнулся и не утонул в глотке воды из подсунутого ему в губы стакана. Комнату осветил вялый свет ночника, перед мутным взглядом хирурга прояснился силуэт Маримо. – Ты... – прохрипел Ло. – А где... Мугива... ра? Лицо зеленоволосого было для Трафальгара нечетким, поэтому разглядеть его эмоции в возникшей после произнесенного им вопроса паузе хирург не мог. Он чувствовал исходившее от парня отчуждение и настороженность, а в себе находил ответное недоверие и недоумение. Его беспомощного и лежащего пластом оставили на совершенно постороннего ему человека, и Ло требовалось хоть какое-нибудь объяснение происходящему. – Меня зовут Ророноа Зоро, – произнес зеленоволосый. – Того парня с завитой бровью – Санджи. Это, кстати, дом его отца. А Луффи уехал в Токио несколько часов назад. Ло прерывисто вздохнул, потому что воздуха стало вдруг ужасно не хватать. Кое-как справившись с дыханием, хирург закашлялся. Зоро положил ему на лоб свою горячую шершавую ладонь, и Трафальгар почувствовал себя ужасно неловко. Маримо отстранился, его голос звучал насмешливо, но без злобы и издевки: – Луффи продежурил рядом с тобой всю ночь и до обеда, не оторвать было, – кажется, Зоро улыбался. – Но когда лихорадка у тебя спала, Завитушка… ну, Санджи увез его и остальных. Луффи нужно показаться в университете, и пару дней изображать, будто ничего не произошло. На случай, если Дофламинго вдруг начнет копать под Сабо и выйдет на него, нужно, чтобы они оборвали все ниточки, которые могут привести сюда. Конечно, Джокер все равно найдет это место, но до того момента хотелось бы хотя бы поставить тебя на ноги. – А Сабо? – слова не желали даваться Ло легко, но судьба санитара, сыгравшего в его спасении не последнюю роль, интересовала хирурга не меньше собственной. В конце концов, из всех участвовавших в реализации его побега Сабо был единственным, кого Трафальгар мог назвать своим другом. Мугивара был, само собой, не в счет. – Его уволили, – будто нечто само собой разумеющееся, сообщил Зоро. – Он еще утром вернулся домой. – Но как же… – Ему ничего не могут сделать. По крайней мере, легально. Он упустил пациента, которого не существует на самом деле. К тому же, тебя записали под именем Коразон. Это имя брата Минго, которого он убил? Трафальгар не сумел даже кивнуть, поперек горла стал комок, и хирург прикрыл веки. Маримо продолжил: – При таких условиях, какими бы ни были связи, путь в полицию Джокеру отрезан. В лучшем случае, он обратится к частным сыщикам – эти твари могут вынюхать все, но им понадобиться время. Днем Сабо отсидится у своей знакомой, Луффи будет исправно мозолить глаза одногруппникам, а ночевать у них будут Робин и Нами – это те девушки, которые были здесь. Если все пойдет хорошо, они вернуться сюда через несколько дней. Санджи отдаст машину и вернется поездом завтра. Пока отдыхай и ни о чем не парься. Париться было не о чем. Рана на ноге ныла, но была вполне терпимой – травма, подобная этой, вообще не представляла особой опасности, кроме возможного инфицирования, но истощенному организму Ло ее и прогулки по морозу хватило с головой. Расписанная зеленоволосым ситуация, казалась до абсурдности простой, будто игра, в которой проигрыш не сулит ничего страшного. Зоро сказал «если все пойдет хорошо», но не словом не обмолвился о том, как они поведут себя, и что будут делать, когда произошедшее вскроется, как гнойник, и Джокер начнет дышать им всем в спину. Сейчас, они были ослеплены успехом спасательной операции, и, похоже, не особо волновались о том, что могут потерпеть и поражение. Дофламинго имел не один козырь в рукаве, и теперь, упустив Трафальгара, будет рыть носом землю, чтобы его найти. А не отыскав, пойдет в обходные пути. Он вытянет всю подноготную Сабо и тем более Мугивары, а Ло точно знал, какой она была. – Хочешь есть? – услужливо предложил Зоро. – Или, может быть, тебе нужно в туалет? Трафальгару ничего не было нужно. Ему было необходимо высказать Маримо все роющиеся у него в голове мысли, но его затылок тяжелел, и врач не мог шевельнуть языком. Он падал в объятья ваты, кандалами сковавшие мышцы и кости, и сопротивляться этому был не в состоянии. Он выдохнул рвано какие-то слова, возможно, не имевшие между собой никакой логической связи, и заснул. Утром следующего дня ему стало ощутимо легче. Лихорадка отступила, в вене на левой руке он обнаружил прикрытую пластырем фиксу, вероятно установленную еще Чоппером. Антибиотики стояли на столе, отблескивали желтоватой жидкостью в утреннем солнце. Похоже, загонять иглу в катетер Зоро умел, а студент-медик соображал достаточно, чтобы догадаться о необходимости профилактики. Сполна Трафальгара нагнало другое – недостаток транквилизатора в уже четыре пропущенные дозы бил по привыкшей к насильно навязанному спокойствию нервной системе. Абстинентный синдром вступил в свои права, и Ло колотило, как при Альцгеймере, а руки совсем не слушались, удерживали ложку и палочки с трудом. Под коконом в несколько одеял Трафальгар оказался совершенно гол. Стесняться было, наверное, поздно, но даже проведенные в больнице недели не отбили у Трафальгара чувство стыда. К его попыткам прикрыться, когда кто-либо входил в комнату, Зоро относился с откровенным недоумением, вернувшийся ранним утром блондин, Санджи, тактично отводил глаза. Не смотря на свою куда более внимательную и деликатную натуру, парень с завитой бровью Ло напрягал. Он не высказывал к Трафальгару должного недоверия, и в то же время был резок и вспыльчив, чередуя вспышки навязчивой заботы, требуя от врача должного отношения к приготовленной им пище, со вспышками беспочвенного гнева, выливающегося на зеленоволосую голову Маримо, искры которого долетали и до хирурга. И так и не сумев разобраться с его отношением к себе, Ло старался блондина сторониться, что в условиях обитания в одном доме было не слишком просто. Трафальгар все еще был практически прикован к постели и нуждался в помощи. Слабость оставалась при нем, крепко держала оборону, тошнота, головокружение и тремор – подарки резкой отмены препарата, в котором хирург не нуждался, собирались сопровождать его еще минимум дней пять, да и раненная нога не придавала врачу устойчивости. И Трафальгар, укутавшись в одеяло, осиливал лишь прогулку до туалета и обратно и то под неустанным надзором зеленоволосого. Душ врачу был противопоказан: наложенные в грязных условиях швы при ослабленном организме и без того могли воспалиться, но от въевшегося в его тело запаха психушки Трафальгара тошнило, и уже к вечеру он наплевал на предосторожности. Кое-как, отвязавшись от сопровождения, Трафальгар обмотал поверх бинтов полиэтиленовый пакет и залез в кабину под столь необходимый ему кипяток. Отсутствие посторонних глаз при столь интимном процессе, позволило ему в кое-то веки расслабиться, и, вымывшись, Ло чувствовал себя хоть и выдохнувшимся, но посвежевшим. В его отсутствие, Санджи поменял постель, выдал ему новое белье и видимо найденные в шкафу своего отца (впрочем, судя по этикетке на них, неношеные) спортивные штаны, которые смотрелись на Ло, как бриджи, но зато затягивались на резинку и почти не спадали с бедер. Трафальгар перемотал ногу свежим бинтом, после того, как осмотрел и ощупал припухшую рану, а после, с давно уже позабытым было чувством спокойствия, провалился в сон. Следующие дни ничем друг от друга не отличались. Организм Ло потихоньку восстанавливался, нежился в избытке не нарушаемого воплями (стоны, доносившееся со второго этажа, когда блондин и зеленоволосый раскачивали на верху кровать не считались) сна, и хотя он частенько просыпался в испуге среди ночи от излишней свободы конечностей, к хорошему Ло привыкал, как и следовало ожидать, быстро. Не смотря на появляющуюся незваной гостьей в часы бодрствования скуку, все вроде налаживалось: Трафальгар был спасен, о нем заботились и кормили, его передвижения ограничивали лишь его собственные чертовски медленно возвращающиеся силы, и, наверное, в целом, при условии, что Джокер не наступит всей этой честной компании на хвосты, о кошмаре психушки можно было начинать забывать... Но в глубине души Ло чувствовал, что его восстановленное полноправие и подаренная ему воля были иллюзорными. Взгляд Зоро сверлил ему затылок, пока он засыпал вечером, и по утрам просыпался Ло тоже от этого взгляда. Парни приходили проведать его даже ночью, приходили по очереди, будто родители к новорожденному ребенку, и в условиях поправки на которую Трафальгар уверенно шел, столь пристальное внимание к себе, врача, мягко говоря… раздражало. За ним следили, будто он, в самом деле, мог обуть стоящие в прихожей больничные тапки и уйти в снежную ночь, непонятно куда и зачем. Идти действительно было некуда, Трафальгара никто не ждал, кроме, разумеется, Дофламинго, о котором Ло не слышал с первого дня пребывания в этом доме ни слова. О Мугиваре тоже никто ничего ему не сообщал. Выходя за пределы отведенной ему комнаты, врач частенько наблюдал, как Санджи и Зоро перешептываются, а завидев его, замолкают и натягивают на лица свои одинаковые, сформировавшиеся за, вероятно, не один год совместной жизни улыбочки. Темы, которые ласкали их языки, возможно, и не имели ни к Трафальгару, ни к его ситуации никакого отношения, но если чему хирурга и научила жизнь, то подозрительности, и все не достигшие его ушей разговоры он воспринимал, как если не заговор, то, как то, что от него что-то определенно скрывают. Скука, любопытство и неизвестность точили его, как черви, методично и незаметно, и за день до Нового года, врач решился развести Маримо на разговор. С Санджи их общение так и не сложилось. Блондин носился по дому, как электрический веник, занимался уборкой и готовкой, и являл всем своим образом идеальную жену, и Ло только задавался вопросом, был ли он таким на самом деле или играл напоказ, (хотя судя по безразличному отношению зеленоволосого к его поведению, оно было ему более, чем привычно). Так или иначе, точек соприкосновения со светловолосым у Ло практически не нащупалось, по большей части от отсутствия проводимого вместе времени, а вот с изображавшим из себя торшер в его комнате зеленоволосым – было хоть отбавляй. Зоро исправно колол ему антибиотики, и наблюдал его отход ко сну и пробуждение, да и частенько заглядывал просто так посидеть, отлынивая от домашних обязанностей, и хоть короткие, но разговоры у них случались. Маримо был не болтлив. Из его возлюбленного, по всей вероятности можно, было вытянуть куда больший поток информации, особенно, если приложить к беседе рюмочку горячительного, но Трафальгар был в доме совсем не на тех правах и попросту не имел такой возможности, да и Санджи, вечно горячий и шустрый, своей совершенно женской суетливостью и ответственностью ошарашивал, так что найти общий язык Трафальгару казалось проще с молчуном-Ророноа. Он вылущил момент, когда блондин ушел за покупками, и они с зеленоволосым в целом доме остались одни. Ло не имел представления, как далеко расположен был супермаркет и сколько времени у Санджи займет покупка необходимого и путь туда и обратно, поэтому он откровенно спешил. Ророноа мыл оставшуюся с завтрака кастрюлю, когда Ло доковылял до кухни и с ходу начал: – Расскажи мне о... Мугиваре. Голос врача дрогнул, и Ло стоило усилий сохранить непроницаемое лицо. Благо, дрожь его рук давно воспринималась как нормальное явление, так что хирург почти не обнажал своего волнения. Спина Зоро заметно напряглась. В таком вопросе могло прятаться, что угодно, и воспринять его можно было по-разному, но Ло не смог сформулировать мысль конкретнее, слишком разволновавшись и растеряв заранее заготовленные слова. И, будто мальчишка, заучивший наизусть стих, но забывший его, лишь сев на колени к Санта Клаусу, невольно ляпнул именно то, что вертелось на языке, и идти на попятную было поздно. Маримо вернул намыленную тарелку обратно в раковину и повернулся к врачу с таким лицом, будто не понял вопроса. Уточняя, он сощурился, а в его голосе отчетливо проскользнула настороженность. – Что именно ты хочешь узнать? – Что он за человек? – Трафальгар закусил губу, вопрос прозвучал слишком обтекаемо, но на более конкретно формулировку решимости не хватало. Но Зоро недоверчиво вздернул бровь, не спеша отвечать, и хирург пришлось пояснить. – Насколько он... – Ло споткнулся о слово. – Адекватен? Маримо скрестил на груди руки, и приобрел воинственный вид. – Еще раз. Трафальгар замялся. Ророноа реагировал слишком агрессивно, его мимика: от сведенных к переносице бровей до поджатых губ и его поза в целом – все говорило о том, что Зоро готов броситься в атаку, защищая Монки Ди, подозрительно быстро и верно разгадав едва промелькнувший в словах врача намек на невменяемость. На правду всегда реагируют резко, и одной лишь реакции зеленоволосого для Трафальгара было достаточно, но раз он уже открыл рот, отступать, оставив недоговоренной эту тему, было глупо. – Такой план... Он разве мог прийти в голову нормальному человеку? Зоро перевел взгляд на свои руки и сжал ладони в кулаки. Трафальгар на мгновение испугался, что в порыве гнева Маримо может проломить ему череп, особо не утруждаясь при этом, но зеленоволосый только горько ухмыльнулся. – Что конкретно ты хочешь услышать? Что у него снесло башню? Он болен на всю черепицу? Это тебя утешит или что? Не хочу даже знать, откуда эта дурь в твоей башке взялась, но советую тебе забыть об этом. Зеленоволосый вновь отвернулся от врача, будто и впрямь собирался продолжать начатое, но он уже явно был выбит из рабочей колеи, что лишний раз подтверждало подозрения Ло. На разговор, пожалуй, можно было махнуть рукой, но любопытство вдруг овладело хирургом всецело, и оставить все так, он просто не мог. Ему еще по работе приходилось иметь дело с несговорчивыми пациентами, и уж что-что, а вытягивать необходимую информацию он умел. Маримо был человеком преданным и стойким, с ним явно не работали пустые уловки, но впервые отвратительность ситуации, в которой Ло погряз с головой, играла ему на руку. – Я ведь не стал свободным в этих стенах? – врач говорил очевидные вещи, понятные ему еще с того момента, как нож Цезаря раздвинул его кожу и разволокнил мышцы. Это все было ясно даже самому Ло, но по ушам зеленоволосого прямо сформулированная реальность била больно. Зоро вскинул на врача ошалелые глаза. – Я просто сменил тюремщиков, разве нет? – Здесь не тюрьма! – пробормотал Маримо, слишком ошарашенный словами хирурга, чтобы отреагировать как-то эмоциональнее. – Тебя спасли, и это… – Ничего не изменило. Я благодарен вам за побег и помощь, за то, что я не остался гнить в больнице. Но так же, как по прихоти Джокера я оказался в клинике, по прихоти Мугивары я оказался здесь… – Не смей сравнивать их! – прошипел Ророноа. – Неужели нельзя быть просто благодарным? – Я благодарен, – Ло кивнул, подтверждая свои слова. – Правда. Но ты не можешь этого отрицать: я не стал вольным человеком. – Это бред. Ты можешь валить на все четыре стороны! Только вот тебе некуда! – А если бы было? – с лукавой усмешкой переспросил врач. Лицо Зоро перекосило от бешенства. – Дофламинго нашел бы тебя в течение пары следующих суток. Свободен! – он указал рукой на дверь. – Можешь валить, если не терпится! Трафальгар улыбнулся. – Я могу уйти? Я уйду. Но давай будем честны друг с другом. Сколько метров я отойду от дома, прежде чем ты вернешь меня обратно? – Ты и по дому-то передвигаешься с трудом, - насмешливо фыркнул Маримо. – Ты далеко и не уйдешь. – Это так, – Трафальгар миролюбиво поднял вверх ладони. – Но только вот дело вовсе не в моей ране, не так ли? Зоро стиснул зубы и зарычал. Он был загнан в ловушку. Конечно, он не мог упустить Ло, именно поэтому он находился поблизости целыми днями. Не ради помощи или безопасности. Он наблюдал. – Я здесь ради Мугивары и по его желанию. Я не сбегу. Мне правда некуда. Но неужели я не заслужил правды? Не имею права знать, с кем связался? Зоро в нерешительности замолк. На его лбу вспухла вена, он пытался переварить сказанное и, возможно, если не найти лазейки избежать неминуемого разговора, то хотя бы не ляпнуть больше необходимого. Трафальгару было не свойственно просить и говорить при этом "пожалуйста", но другого способа окончательно сломить броню Ророноа не было. Маримо испустил тяжелый вздох и, сдаваясь, закрыл веки. – Так и быть, – произнес он. – Было одно дело, два года назад. Ты же видел Сабо? Этот шрам на его лице. Он тогда меньше всех пострадал. Они ехали на машине, в них с левой стороны врезалась здоровенная фура. На всей скорости… Малодушно говорить так, но… чудо, что умер лишь Эйс. Луффи попал в реанимацию на месяц. Он глубоко вздохнул, переводя дух, нащупал рукой позади себя столешницу и оперся на нее. – Это был долгий месяц. Сабо похоронил одного брата и все время ждал, что придется хоронить второго, поэтому, когда Луффи очнулся, мы наивно решили все беды теперь позади. Да, мы боялись многого: его реакции его воспоминаний, но такого мы не ожидали. Он очнулся, но в то же время... – Маримо задумчиво пожевал губу. – Знаешь, я все время считал депрессию каким-то фарсом, который напускают школьники, чтобы привлечь внимание. Я не знал, как это бывает, как это выглядит на самом деле... Зоро скомкано оборвал рассказ, его взгляд блуждал по стене за плечом Ло. Не зная, что сказать, Трафальгар согласно кивнул, судорожно пытаясь вспомнить, пересекался ли он когда-либо с такими людьми. По всему выходило, что нет, его медицинское образование изначально направленное на хирургическую специальность провело его мимо психиатрии, как таковой, оставив об этой науке весьма скользкое представление – останки знаний, чудом сохранившиеся при нем после задачи теоретического экзамена в далекие студенческие времена. С «практикой» он столкнулся уже непосредственно в психушке Джокера, но, как пациент отделения острых психотиков, с отделением пограничных состояний [1] никак не контактировал. Осведомленности Трафальгара в этом вопросе явно было недостаточно, да и представить Мугивару духовно сломленным не выходило. Ло было страшно разворачивать в воображении его лицо без улыбки и пустующий взгляд, и врач не нашел ничего лучше, как буркнуть в полголоса: – Я представляю. Зеленоволосый взвился от этих слов, будто хирург нанес ему личное оскорбление. Он дернул головой, и зашипел, как готовая к атаке гадюка: – Нет, не представляешь, – каждое произнесенное им слово было тяжелым и четким, словно он пытался вбить их Трафальгару в голову, как гвозди. – Его глаза, его лицо, его речь… я не знал этого человека, я видел его впервые. Он жил только Эйсом, он хотел к нему, к своему, черт подери, мертвому, брату, смекаешь, к чему я клоню? Он сидел на кровати днями, смотрел в потолок и не желал даже есть. Он не разговаривал и не плакал, он просто не мог, понимаешь? Уже потом, когда все закончилось, он рассказывал мне об этом периоде, о том, что он чувствовал на самом деле. Знаешь, что он сказал? Когда в них въехали, когда осколок стекла вошел в его грудину, как в масло… когда его сдавленные ребра трещали и ломались медленно, когда кровили его разорванные вены на руках, когда его тело болело потом в реанимации день за днем, день за днем… Все это было просто ничто по сравнению с тем, что он чувствовал после. Вся эта боль… Луффи говорил, что испытал бы ее еще сотни раз, лишь бы больше никогда не впасть в то состояние снова. [2] Трафальгар ошеломлено молчал. Зоро восстанавливал сбившееся дыхание. – Говоришь, можешь представить? Да разве можно представить нечто подобное? Я не могу. Черт подери, Сабо, который все это время был с ним рядом, не может. Ло потупил взгляд. Слова были бесполезны, но на ум ничего другого не приходило: – Прости, – невнятно проговорил он. Зоро нервно махнул рукой в ответ. – Мне не стоило. – Забей! – откликнулся Маримо. – В конце концов, все это кончилось благодаря тебе. – В каком это смысле? – не понял Ло. – Ну как же, – Ророноа пожал плечами. – Его депрессия закончилась после встречи с тобой. – Что? – Ну, я тоже не знал вначале. Когда ты перестал ездить в метро, Луффи поднял панику, я сначала не внял его просьбам, думал, ерунда какая-то… Ты же знаешь, что ездил с ним в одном метро? Трафальгар отрицательно покачал головой. Куски мозайки не складывались, воспоминание об утренних поездках проходили у него в полудреме, он спал буквально на ходу, и уж никак не мог вспомнить кого-либо из многошерстной и частенько однообразной толпы. Но соломенная шляпа желтела перед его глазами тусклой теплой вспышкой, то ли действительно выплыв из закромов его памяти, то ли впихнутая туда самовольным сознанием, которому теперь открылся правильный ответ. Ророноа неожиданно развеселился. – Черт, полтора года, и ты не знал? Не видел его и не помнил? Получается, что ты доверился и пошел за незнакомым тебе человеком? Которого видел впервые? – Не впервые, – насупился Ло. – Он приходил ко мне в палату несколько раз. Маримо хохотнул. На его смуглом лице вокруг глаз собрались грубые морщины смеха. – Прям судьба вас связала. Когда я отказал Луффи в твоих поисках… честно говоря, невозможно взять и найти человека, с которым ты просто ездил в метро. Токио не маленький, чтобы запросто найти кого-то по описанию. Я же не ищейка. Но кое-что вспомнил Сабо. Он вез Луффи на осмотр в больницу где-то спустя два месяца после того, как его выписали – тогда было трудное время, и отправлять его одного было никак нельзя… Они встретили тебя в коридоре. Сабо не помнил подробностей. Он помнил только, что ты продефилировал мимо в белом халате, а Луффи посмотрел тебе вслед и улыбнулся. Ло представил себе улыбку на похудевшем, обезображенном безразличием лице Мугивары, по его кожи мурашками разлился ужас. Чудеса бывают чертовски страшными. Зоро продолжил: – Он не разглядел татуировок, или чего там Луффи в тебе описывал. Но знаешь, когда твой брат похож на живого зомби, а потом кто-то заставляет его улыбнуться… Такого нельзя забыть. Эта больница и стала ниточкой, за которую мы зацепились. Сабо не запомнил ни твоей должности, ни тебя самого, да и Луффи, похоже, не помнит первую вашу встречу, но в тот день все неожиданно перевернулось. Луффи вернулся в университет, стал прилежно учиться и улыбаться. Мы не вдавались в причины таких изменений, но, если бы вдруг ты не вернулся… Мы просто боялись. – Ты хочешь сказать… – медленно выговорил Трафальгар, напряженно раздумывая. Он, может, и не был сведущ в психиатрии, но выйти из депрессии по одному лишь щелчку пальцев нельзя. – Он увидел меня, и ему полегчало? Так не бывает. Если это было то, что ты описываешь, если это был реальный диагноз, то это невозможно… Зоро с грустной усмешкой кивнул. – Его депрессия классифицировалась, как тяжелая, с такими лежат в клиниках, но Сабо был против. Он не признается, конечно, но по нему это все еще больше ударило, но он все это в себе задушил, не знаю, от силы или от глупости. Это все еще в нем. А Луффи пережил, да черт... Все это нельзя пережить. Я не могу тебя отпустить, пойми. Ты лекарство! – он замолчал на некоторое время и почесал переносицу. – Что до препаратов, думаю, Сабо их еще в аптечке держит, на случай, если все это… вернется. Их нельзя было резко отменять, но Луффи сказал, что они ему не нужны. Психиатры ничего дельного сказать не смогли, а ты, думаешь, раз у тебя диплом врача все лучше всех знаешь? Да, не бывает в таких случаях внезапностей, если под этой внезапностью не спрятано что-то еще. Мы, может, в нем и упускаем что-то, да только кому это важно? Он с нами, и больше ничего не нужно. А что до этого чудо-исцеления, вот что я тебе скажу: иногда тебя спасают люди, и даже сами не знают об этом. Может, не в нем дело вовсе? – А в ком же тогда? – раздраженно откликнулся хирург. – Во мне? Зоро прыснул. – Ну, знаешь, как говорят, никто не поймет психа лучше, чем другой псих. – Я. Не. Больной! – рявкнул Ло, но Маримо только успокаивающе махнул на него ладонями. – Да успокойся, шутка это, шутка! А вообще, возможно, это… любовь? Как ни крути, у Луффи так точно с первого взгляда. Трафальгару хотелось сказать, что он не верит во всю эту собачью чушь, но горечь несказанных слов, связала ему язык, как от хурмы. Не то, чтобы он проникся историей, но он представил Мугивару в своих объятьях, прижимающегося щекой к его груди, его затылок, который он бы наблюдал с высоты своего роста, и в груди у врача что-то сжалось. Хирургу хотелось обнять Монки Ди, без каких-либо объективных причин. Ему не хотелось касаться кого-либо другого, даже Сабо, чьи пальцы и руки он знал своей кожей достаточно хорошо, но Мугивара, его рот его губы… Да, Ло их хотел. И это, возможно, не было любовью или чем-то еще, возможно, это было какой-то болезнью, которой он заразился от этого парня в соломенной шляпе, но врач не имел ничего против того, чтобы быть с Луффи. Вне зависимости от того, что пряталось за этим самым «быть». Он бы, наверное, и завис на этом, погрузившись в объятия непонятных, но так манящих его фантазий, но входная дверь хлопнула, и Зоро вытерев руки о полотенце, вышел в прихожую. От вернувшегося блондина полз запах мороза, Санджи растирал ладони и замерзшие и пережатые ручками тяжелых пакетов пальцы, и пока Ророноа разгружал принесенные им сумки, посматривал в сторону Трафальгара со странным выражением лица. Ло нервно передернул плечами и направился из кухни прочь, когда светловолосый перехватил его у самого дверного проема и остановил, положив ему руку свою на плечо. Он оказался куда более проницательным и чутким, чем Трафальгар мог предположить вначале. Щеки блондина были замерзшие и ярко розовые, в его голубых глазах снежинками отблескивал свет горящей на кухне лампы. – Он скоро вернется, – поддевая ногтем живое, метко попадая в самую суть, произнес он. – Тот, кого ты так ждешь. Ло не нашел что ответить, и лишь угрюмо угукнув, склонил длинную шею и поспешил убраться от острого взгляда хозяина дома, как можно скорее. Столько растяжимое понятие как «скоро» наступило уже завтрашним утром. Звонкий голос Мугивары отдавался от стен эхом, и проникал через них, и, проснувшись от его воплей, Ло чуть не подскочил на постели. На кресле, с которого обычно вел наблюдение Ророноа, расположился Сабо. Блондин был напряжен, это чувствовалось в его позе: ничуть не ссутуленной спине, ноге закинутой на ногу и руках сцепленных на колене в замок. Его глаза грустно и устало блестели и, рассматривая усевшегося на постели Ло, выражали явственное чувство вины. – Доброе утро! – скрипуче поздоровался он, когда Трафальгар протер глаза. От плохого освещения старый ожог на левой стороне лица Сабо казался серым и делал его старше на добрый десяток лет, и теперь, когда Трафальгару стало известно происхождение уродливого шрама, смотреть бывшему санитару в глаза стало отчего-то морально тяжело. – Как ты? На мгновение растерявшись, Ло промолчал. Он не знал, как ответить на заданный вопрос, ведь его состояние по-прежнему оставляло желать лучшего, пусть и отличалось в положительную сторону от самочувствия врача, с которым он просыпался хотя бы вчера. И, разумеется, не шло ни в какое сравнение с тем, каким оно было во время пребывания хирурга в больнице. Даже с раной на ноге, осунувшийся лицом и все еще бледный и вялый от не отпускавшего его синдрома отмены, он чувствовал себя лучше, чем в те дни, когда Сабо приходилось привязывать его на ночь, но, тем не менее, его дела все еще были далеки от определения "хорошо". Здесь он следил за собой, аккуратно, насколько позволяли дрожащие руки, выбрив привычные его стилю бакенбарды и бородку. Он пах горьким цитрусом геля для душа, а не потом и затхлостью присущей лишь психиатрической клинике и, в общем, хоть и выглядел бледной тенью хирурга Трафальгара Ло, но определенно уже был похож на самого себя. Трафальгар все еще был не в порядке, но двигался в этом направлении, и он засомневался в том, какой ответ будет наиболее честным. Сабо воспринял это по-своему: – Прости, – проговорил он. – Мне следовало проконтролировать его. В этом действительно был смысл: как старший, Сабо должен был уточнить все детали плана, а не бросаться с головой в омут, но после прибоя не скорбят о песчаных замках, и Ло не чувствовал и трети той злости, с которой переступил порог этого дома. Отсутствие виновника его беды и счастья (да, оказаться относительно свободным после заточения было Трафальгару в счастье) иссушило хирурга, иссушило его скукой и тоской, и, не вылитая ни на кого, злость испарилась, как дождевая вода в жаркий полдень. Он не собирался язвить и давить бывшему санитару на воспаленную виной душу, но когда блондин обронил «Я просто должен был вызвать настоящую скорую и засунуть тебя к нашим», не сдержался. – А тебя в этом плане ничего не смутило? – ядовито поинтересовался он, и Сабо потупил взгляд, а потом будто в свое оправдание, выдавил из себя: – Ты слишком важен. Я боялся, что… не смогу принять и… – И предпочел не знать ничего лишнего, – закончил за него Ло и понимающе кивнул. В конце концов, это уже не было для него секретом, да и, похоже, друзья Мугивары не слишком старались припудрить простую истину: Трафальгар был спасен не ради него и не ради Луффи, возжелавшего своего попутчика, с которым делил проведенное в метро время, а ради самих себя. Ради самих себя, не желающих больше видеть друга и брата раздробленным, сломленным и неживым. И они были готовы на все, прикрывая собственный глубочайший эгоизм благими намерениями, и Луффи – безумный и ненормальный Луффи был такой же жертвой их самолюбия, как и сам Ло, и точно так же, загнанный жесткой прихотью жизни в петлю, подбадриваемый заботливым братом и преданными друзьями, не имел возможности выбора. Они стали необходимы друг другу жизненно, и эту необходимость навязали им извне. Их склеили, сшили без иглы и нитки, и отмахнуться от этого было нельзя – Луффи не мог без Ло улыбаться, Трафальгар не мог без него свободно дышать. И виновны в этом были его друзья, позволившие Мугиваре зациклиться на хирурге, позволив ему подобраться к нему близко, и поймавшие сходившего с ума от безысходности Трафальгара на надежду, как на крючок. Но сердце никто не вырывал из его груди, не заставлял биться сильнее, и не приклеивал к сердцу Мугивары. Это сделал сам Ло. – Не вини его, – попросил Сабо. – Он не из тех, кто причиняет боль близким ему людям. Это была… необходимая мера. Ждать было нельзя и… – Как он провернул это? Ты спрашивал? – перебил его Трафальгар, и блондин на мгновение замялся и отвел взгляд. – Когда Цезаря перевели в одиночную палату, он… – Сабо нервно облизнул губы и почесал пальцем висок. – В общем, Луффи… он пробирался к нему, прятался под его кровать и… разговаривал с ним... Ну знаешь.. Как галлюцинация. Клаун не мог разобраться. Все эти нейролептики и успокоительные они… Он мало что соображал, и не мог отличить реальность от того, что было плодом фантазии его больного мозга. Он не понимал или не замечал, что Луффи входил и выходил в палату, он слушал его голос, и верил. – Он мог убить меня, – заметил хирург, сам толком не зная кого конкретно Мугивару или Клауна имея в виду. – Луффи сказал ему, что ты украл его сердце и спрятал в себе, – как будто и в самом деле понимая эту ломаную логику, произнес блондин. – Цезарь не мог ранить тебя серьезно, иначе бы умер сам. – Нож тоже? Мугивара дал ему нож? Бледные губы Сабо нервно дрогнули. В его застывшем на враче взгляде свистела пустота и холод. – Это был я. Подложил под его матрас утром. Ло испустил рваный выдох и спрятал в ладонях лицо. – Я знаю, – поспешно проговорил санитар, – ты думаешь, что Луффи не в себе, но это не так… – Да вы все тут не в себе! – зло отозвался хирург. – Вы все тут чокнутые! – Два года назад, мы потеряли брата, – осуждающе буркнул Сабо. – Любой бы чокнулся от этого. – У меня тоже умер близкий человек, – парировал Ло. – Кора-сан. И я не чокнулся. Сабо вздохнул. До Трафальгара донесся шорох – блондин поднялся с кресла. – Он зайдет? – осторожно уточнил врач, пропустив вдох. Он не знал, к чему должна была привести эта беседа, но почему-то когда понял, что Сабо собирается уходить, испугался, что он покинет дом с Мугиварой вместе, и долгожданная встреча не состоится. Трафальгар Луффи ждал, и сумасшедшим он был или нет, было ему не важно. В голосе блондина проступила усмешка. – Ты ужасно колючий, – с выкрутившим Трафальгару душу умилением сказал он. – Луффи любит таких людей. Ему не нравятся те, кто о нем заботится, ему, чем больше загогулин в характере, тем интереснее. Нами, Зоро и Санджи колючие. Но как по мне, ты бьешь все рекорды. – За колючки легко зацепиться, - ляпнул Ло и прикусил язык. Поддерживать эту тему ему не хотелось. Он не был уверен ни в чем, он хотел встречи с младшим Монки Ди, но почему и зачем задумываться все еще был не готов. Сабо вдруг помрачнел: – Поэтому он и зацепился. Ты можешь отталкивать его сколько угодно, он будет в порядке, но не бросай. – Это правило? – Это правило номер один. За закрытой за блондином дверью послышались нечеткие перешептывания. Луффи, уже давно не вопивший на весь дом, стоял там в засаде, и, поняв это, Ло почувствовал, как колко забилось сердце, сорвавшись с должного ритма. Оно билось все быстрее и быстрее, набирало обороты, будто собиралось развить сверхзвуковую скорость, и когда Мугивара неуверенно открыл дверь и прошмыгнул в комнату, понуро опустив голову, кажется, взорвалось. В глазах Ло помутнело, он схватился за подлокотник дивана, на котором спал, и почувствовал руки Монки Ди на своих плечах. Луффи прижался к нему, и Трафальгар задохнулся, уткнулся носом в колючий шерстяной свитер. – Прости, – прошептал Мугивара хирургу в ухо, – что так долго. Я хотел раньше, я хотел никуда не уходить, но ребята сказали, так будет лучше. Твердо намеренные связать их двоих навечно, «ребята» не стали бы лгать, и причина, чтобы временно ограждать их друг от друга вероятно была действительно весомой. Ло не посвящали в подробности того, что осталось за спиной хирурга, после его «побега», и Мугивара, возможно тоже не был в курсе большинства вещей. Продумав свой дурацкий план, он вполне возможно и вовсе считал, что инцидент на этом исчерпан, и тогда встречаться с последствиями лоб в лоб предстояло его старшему брату и друзьям. Трафальгар был не уверен, что эту компанию припыленных на всю голову вообще волнует глубина проблемы, в которую они сунулись, но ему самому не хотелось беспокоиться ни о чем. В объятьях до ужаса безответственного и ветреного человека он чувствовал себя парадоксально защищенным и спрятанным от глаз и ртов всего мира, и Ло не собирался ничего менять. – Я принес тебе кое-что почитать! – с гордостью известил врача Мугивара, когда они отлипли друг от друга. Глаза Монки Ди сверкали, он скинул на пол джинсовую сумку и выудил из нее книгу. – Чтобы ты не скучал. – Дон Кихот? – Ло усмехнулся, вертя произведение Сервантеса в руках. – Я подумал, будет здорово, если все будет наоборот. Хотя бы в книге.[3] Трафальгар фыркнул. Луффи был весел, и от него веяло жизнью, и даже думать, что когда-то было иначе, врачу было страшно. Ло откинулся спиной на спинку дивана и, буравя улыбающегося лицо Мугивары взглядом, думал, что нужно бы о чем-то начать разговор, но слова не шли. Ему не хотелось болтать, да и Луффи, похоже, тоже не был настроен попусту трепать языком. Он будто невзначай коснулся ладони хирурга, и, не встретив сопротивления, сжал, а позже, совсем уж осмелившись, пополз пальцами до самого локтя, огладил пальцами заклеенную пластырем фиксу. Он не сводил с Трафальгара голодного и хищного взгляда, видимо нащупывая границы дозволенного, и мягко и плавно оглаживая и массируя предплечье Ло, и врач, на мгновение потерявшись и разнежившись в приятных ему ощущениях, упустил тот момент когда, набравшись наглости, Мугивара оседлал его бедра. Луффи облизал губы, приближая к Трафальгару в плотную свое пылающее неожиданным румянцем лицо, и выдохнул ему в губы, продолжая сжимать руку врача своей. На внезапную близость Мугивары тело Ло отреагировало бодро и крайне положительно. Соприкосновение пахом к паху, плотное и жесткое, разлилось горячей волной по промежности, и это предчувствие возбуждения врачу было прекрасно знакомо. Контакт в самом сокровенном месте следовало пресечь немедленно, иначе это грозило перерасти в нечто куда более «стойкое», а при условии, что помимо них двоих в доме еще было трое человек, способных заглянуть в комнату в любой момент, ситуация могла окончиться конфузом. Но будто чувствуя, что надавил врачу на «слабое место» Луффи вжался в его бедра сильнее, и Трафальгар громко охнул. – Если ты сейчас не прекратишь, – глупо предупредил Мугивару, будто угроза действительно могла его остановить. – Я не уверен, что смогу себя сдерживать. Луффи захихикал. – Отпусти себя, не сдерживай. Смотри, я же себя не держу, – сказал он так, как говорят мальчишки, катающиеся на велосипедах «смотри-я-могу-без-рук». – Уйди! – Ло процедил это слово сквозь зубы. Тело, сидящее на его бедрах, начинало раздражать своей слишком интимной близостью. – Иначе я точно убью тебя. – Ты не сможешь меня убить. Я очень стойкий. На меня даже не действуют яды. – С чего ты это взял? – Когда мне было семь, я разбил градусник, и проглотил шарик ртути, и ничего не произошло. Правда, Эйс здорово отколошматил меня за это. [4] Трафальгар закатил глаза и откинулся на спинку кресла. – И ты решил, что тебя нельзя отравить? Забавное умозаключение. – Но потом я встретил тебя. – И что произошло? – Я отравился, – Луффи склонил голову на бок, и посмотрел на хирурга серьезными глазами. – Наверное, в твоей крови самый сильный яд. Он поерзал и задел рану. Хирург сморщился. – Больно. – Хочешь поцелую, – с энтузиазмом предложил Луффи, – там, где больно? – Это не поможет. – Не поможет, – согласился Мугивара. – Я просто хочу тебя поцеловать. Он склонился к Трафальгару и горячо и крепко обнял. – В ноги, в руки, в шею, в висок, в губы, в нос, – перечислил он, и подытожил. – Хочу везде. Волна дрожи и жара, рябью прошедшаяся по телу хирурга от самым лодыжек и до ключиц, собралась в горле комком. – Звучит ужасно. – Можно? – Если скажу «нет», тебя это остановит? По глазам Мугивары ничего не было понятно. Он просто молчал, продолжая нависать над Ло, и смотрел, внимательно и долго, будто наслаждался самим по себе наличием хирурга под собой. Будто ему нравилось сжимать пальцами его плечи, и ощущать его дыхание на своем лице, наклонятся так близко и почти не видеть его лица. Будто ему нравилось просто быть рядом. Будто ему нравилось, будто он был… Бессмысленно. Безосновательно. Безоговорочно. Безнадежно. И самоотверженно. Влю… – Не спрашивай, – тихо попросил Трафальгар. – Я не скажу «да» или «нет». Просто не спрашивай. Они стукнулись лбами, помешали носы. Луффи словно пытался проглотить, высосать весь воздух из его легких, выпить всю кровь из порезанной об острые зубы губы, он будто собирался целовать его вечно и никогда не останавливаться. По крайней мере, Трафальгару хотелось именно этого.