Вечное возвращение.

Эпиграф: «Настанет день – и будет поздно любить сильней» (Animal Jazz) «Это история о тебе – то есть, про море». (Белинда) Я вижу это, словно со стороны. Печать туманит мое сознание. Я вижу это, как в замедленной съемке, и уже ничего не могу с собой поделать. Гнев окутывает меня плотной пеленой, но какая-то часть моей... Не знаю, души, может быть? Да, какая-то часть моей души наблюдает все это ясно и отчетливо, с беспомощным отчаянием, сознавая всю страшную тяжесть деяния, которое совершает тело, ведомое неподвластной, влюбленной в метку частью разума. Я вижу во всех деталях, как выворачиваю твою руку – эту хрупкую руку, прикосновения которой столько раз исцеляли меня... Вижу, как бью тебя лицом о какой-то стол, кидаю на гору своих вещей, выглядящих такими же никчемными, как и вся моя жизнь... Вижу, как склоняюсь над тобой, хватаю за ворот – ты в последнем отчаянном усилии вцепляешься в мое запястье, кажется, даже не для того, чтобы остановить, а чтобы только держаться за меня в момент, когда все случится... Я заношу над тобой ангельский клинок... Кричу внутренне, умоляю самого себя остановиться, опомниться, одуматься, не совершать того, самого страшного, которое уже будет не исправить... Рука моя все ниже, мгновения растягиваются в вечность, но даже ее недостаточно, чтобы что-то изменить... Ужас становится абсолютно непереносимым, когда... — Проснись! Я, судорожно хватая ртом воздух, прихожу в себя на переднем сидении «Импалы». В глаза бьет солнечный свет, я на какое-то время слепну, на внутренней стороне век мигают тошнотворные красные пятна. — Ты в порядке? – слышу я твой голос с соседнего сидения, и сердце подпрыгивает к горлу. Я осторожно приоткрываю глаза, боясь поверить своему счастью. Какое-то время я ничего не вижу, но постепенно, когда привыкаю к яркости, рядом со мной, буквально соткавшись из солнечного света, появляешься ты. Отчаянно синеглазый, взъерошенный, в своем смешном плаще, живой и невредимый... Мне хочется броситься тебе на шею, но я в очередной раз не бросаюсь. Только позволяю себе насладиться блаженным облегчением. Все хорошо, Дин. — Ничего ведь не было? Пожалуйста, скажи – не было? — Конечно, не было. Я же здесь, с тобой. — Ты в порядке? – настойчивей произносишь ты своим низким хрипловатым голосом, который я рад услышать больше всего на свете. — В порядке, — эхом повторяю я, касаясь своего предплечья. Абсолютно гладкого – ни малейшего следа Каиновой печати. Мне на миг кажется, что я ошибся рукой или местом, но такого, конечно, быть не могло. — Тебе опять снился кошмар, — продолжаешь ты с тревогой в голосе. — Ты разговаривал во сне. — Пустяки, Кас,— отмахиваюсь я. Теперь, когда те ужасы оказались всего лишь сном, все действительно в порядке. — Прошло уже два года, как мы сняли с тебя метку, но ты все еще кричишь во сне, — ты не удовлетворен моим объяснением, а я просто смотрю тебе в глаза, счастливый тем, что вообще имею такую возможность. Черт возьми, он был таким реальным, этот сон! Может быть, потому, что был отражением моих воспоминаний... Подумать только, я ведь чуть было не убил тебя. Но ты все равно рядом, ты меня простил – хотел бы и я когда-нибудь простить себя. Ты смотришь на меня так пристально, что по спине бегут мурашки. Не доверяешь, ищешь признаки – не собираюсь ли я снова слететь с катушек? Понимаю твое беспокойство – я сам иногда ищу у себя эти знаки. — Все в порядке, — твердо говорю я — и, кажется, начинаю верить. Кошмар отступает, я возвращаюсь в реальность, где мы с тобой уже несколько часов сидим в засаде, выслеживая парочку гулей, перешедших на живую пищу. Стоит страшная жара, «Импала» нагрелась, как духовка, я буквально таю, словно кусок масла, а ты сидишь рядом, не перегревшись ни капли и даже — могу спорить — не мечтая о бутылке ледяного пива. Гавестон, штат Техас, хорош для отдыха на пляже, но уж никак не для охоты. — Клянусь, Кас, когда закончим с трупоедами, поедем на побережье, — обещаю я, зная, что ты любишь море. Купаться тебе вряд ли интересно, учитывая, что ты даже не потеешь, но ты говорил, когда-то непредставимо давно, в какой-то другой, благополучной вселенной, что тебе нравится смотреть на океан. Я хотел бы увидеть, как он отразится в твоих глазах. Черт возьми, я стал слишком сентиментален за последние два года. — Море – хорошо. Ты должен позвонить Сэму, — отстраненно сообщаешь ты. — Я знаю. Интересно, твоя кожа сейчас прохладная на ощупь или такая же горячая, как у меня, но ты этого просто не чувствуешь? Мне почему-то кажется, что холодная, и я испытываю к тебе смутное влечение по этому поводу – какое испытал бы к холодильнику в продуктовом магазине. — Кас, тебе стоило бы снять плащ, — сообщаю я, едва сдерживая улыбку – совет звучит почти непристойно. — Зачем? – ты склоняешь на бок голову, как часто делал до того, как побывал человеком. Почему-то после эта привычка почти прошла, но будь я проклят, если она мне не нравилась. — В такую жару в плаще ты будешь выглядеть странно. — Но мне же не... Ааа, я понял, это конспирация! – произносишь ты тоном ребенка, неожиданно понявшего суть какой-то сложной взрослой игры, и меня начинает разбирать смех. Я смеюсь, пока ты неуклюже вылезаешь из плаща, задев головой потолок машины. В этот момент кошмар окончательно отпускает меня, страх начинает выглядеть нелепым, как детские опасения по поводу монстра под кроватью... Глядя на меня, ты тоже начинаешь посмеиваться, хотя, могу спорить, слабо представляешь, что именно так меня развеселило. Мы едва не пропускаем момент, когда появляются гули, принявшие обличие последних, кого съели — их неприятного вида останки мы с тобой прошлой ночью обнаружили на местном кладбище. Я киваю тебе, подавая сигнал, и ты первым покидаешь машину, исчезая в солнечном свете... Остановись. Какая-то иррациональная часть разума вдруг снова впадает в панику – мне кажется, что ты уйдешь навсегда, если сейчас отпустить. В нелепом порыве, рискуя сорвать всю операцию, я тянусь через пассажирское и на самом выходе хватаю тебя за руку. Ты оглядываешься на меня с удивлением, твои отросшие волосы летят при движении, солнце осветляет кожу и глаза, превращая тебя в выцветший за давностью лет фотоснимок. Он отпечатывается в моей памяти вместе с приятной, пронзительной прохладой твоей ладони, и я отпускаю ее, отдавая тебя свету и ветру, который гонит куда-то вдаль опавшие листья апельсиновых деревьев... Мне нужно следовать за тобой.