Гроза.
1 апреля 2016 г., 00:06
Капрал смотрит на календарь, потом на бумаги перед собой и беззвучно стонет - прикрывает глаза ладонью. Настроение настолько поганое, что хочется просто убиться головой об стол или пойти лечь спать, дабы не просыпаться ближайшую неделю. Уйти из этой реальности, чтобы, например, спокойно умереть, и просто не ломать себе голову глупыми и насущными проблемами - все оно как-то тяжело и давит на жизнь.
И нет, вроде все нормально. Однозначно никто не умер и не погиб, титаны не проломили стену, не сменилась власть - ничего жутко глобального и безысходного, громкого и настолько жуткого, чтобы из-за этого переживать.
Просто у Микасы день рождение.
Ну, вот так вот. Праздник. И на ум снова приходит ассоциация-воспоминание, слегка горькое и неприятное, но заметно возвращающее в реальность - взрослая Микаса. Немного грубая, холодная и отчужденная, с темными глазами и тонкими сжатыми в полоску губами. Она не смеется звонко, не улыбается, не рисует на капраловых документах и не просит прочитать сказку - она даже не смотрит в его сторону обычно. Отворачивается, уходит, шипит дикой кошкой и ругается, смотрит со сталью во взгляде. Говорит, кстати, тоже. И ей не нужно готовить кашу, не нужно ее купать, и эти дурацкие яблоки в карамели ей тоже не нужны.
И признавать в основном стыдно, но мужчина к этому не то чтобы привязался - просто привык. Это уютно, это греет, и да, он хотя бы сам перед собой честен. Теперь непонятные визги-писки и кричалки можно пережить, приготовить кашу - не так сложно, а убирать кабинет каждые 40 минут не обязательно - достаточно в конце дня попросить Микасу помочь, и она охотно кинется собирать свои игрушки и карандаши, даже протрет стол и обязательно попросит себя похвалить. Ей приятно, когда ее хвалят, а Риваю и не трудно вовсе.
Это определенно сложная, понятная только им и никому больше система взаимоотношений, когда можно попросить или сказать о чем-то одним взглядом или кивком головы. Не нужно вдаваться в подробности или разглагольствования, достаточно посмотреть - и человек поймет. В определенные моменты с этого можно ловить кайф и расползаться по столу в немом восторге, а в другие - злорадствовать. Молча. Со своими вопросами она больше не пойдет к Эрену, не полезет к Саше. И вместо любых интересных мест предпочтет кабинет дяди-коротышки. Встанет на стул и будет разбирать книги, накинет плед на стол и устроит дом индейцев. Схватит швабру и будет думать, что ведьма, или дернет мужчину за рукав и попросит каких-нибудь бумажек, дабы поиграть в "дядю-главнокомандующего".
А потом они ходят по коридорам, и Микаса, вся такая до жути важная и замотанная в плащ разведки и с бумагами в руках, будет хмурить свои аккуратные брови и раздавать указания - конечно, благодаря суровому взгляду мужчины из-за спины девочки все подыграют и кинутся "работать". Улыбка потом с ее лица не сходит целый день.
Это мило, и у кого-то тут скоро треснет хлебало.
Неизвестно, конечно, что будет, когда вернется Ханджи. Когда она, как заправский волшебник из пестрой детской книжки, достанет из под плаща разведки склянку с заветным зельем, словно волшебную палочку, и все вернется на свои места. Микаса, которая холодная и мрачная, как рыба на прилавке базара, работа, которая еще мрачнее этой рыбы и взрослой Микасы вместе взятых, или просто скучные серые будни, где каждый день будет наполнен слезами и смертью.
Будущее не предвещает ничего хорошего, а от этого выть хочется больше.
Но что можно подарить ребенку?
Единственное, что просила (и просит) Микаса - еду. Но она ее просит всегда, и капрал понимает. Он слишком многое видел и видит, знал и знает. Она возвращается в воспоминания, в свои первые года жизни без родителей, когда есть было нечего, и они на пару с Йегером и Арлертом голодали. Конечно, Ривай все это знает. Но его знания - далеко не повод. Дешевый фарс, если хотите.
Но это прошлое, и это глупо - перемусоливать воспоминания. Подарить ей килограмм картошки, чтобы радовалась? Потрясающе, Капрал, теперь помимо поиска пропавших детей вы можете заняться составлением подарков - не прогадаете.
И капрал снова глухо то-ли-воет-то-ли-стонет, когда опускает голову на гладкую поверхность стола. В голове пусто и немного глухо. Мысли и идеи расползаются по задворкам сознания. Кажется, мужчине надо составить какой-то отчет, расписать все по пунктам и разложить по полочкам, расставить точки и расписаться в конце, дабы документ был официально заверен важным лицом легиона.
Но.
Микаса куда-то ускакала 20 минут назад, пообещав в скором времени вернуться, а теперь ее нет и нет. И то ли идти искать эту мелочь, то ли забить и остаться наедине с документами - непонятно.
Можно прибрать стол, закрыть окно и прогуляться, в надежде разбавить мысли. За окном темнеют тучи, небо наливается грубым свинцом и мелко дрожит в ожидании бури. Мужчина закрывает окна, задергивает шторы и выдыхает - воздух сгущается.
***
Саша удивленно пожимает плечами и мотает головой, мол, нет, не видела. Она жует пюре, куски картошки несуразно валятся в тарелку, образовывая жуткую кучу, и Ривая пару раз передергивает от этой картины. Он старается не смотреть в тарелку, на Сашу, и вообще не особо осматриваться в столовой. Черт знает, как его сюда занесло, но Брауз, кажется, и правда не в курсе. Она мило и при том одновременно до жути глупо улыбается, чешет нос рукавом рубашки и хлюпает носом. Бормочет бессвязное: - Она же с Эреном была, нет? Нет, она не должна быть с Эреном, но кто знает эту малявку. Сейчас она может быть с кем и где угодно, и неприятно-сосущее чувство где-то под ложечкой не дает покоя. Солдаты, тоже решившие сейчас перекусить, благоразумно обходят стол Саши стороной, и вообще стараются не смотреть на старшего по званию, который вполне ловко уселся напротив девушки. Капрал желает приятного аппетита и спешит скрыться с места, потому что тратить оставшееся время на поиски нет никакого желания. За окном раздаются первые, очень несмелые раскаты грома, будто неумелый рев молодого львенка, который рычать еще не умеет. Пахнет дождем, но барабанящих по стеклу капель совсем не слышно.***
Эрен находится в закромах коридора. Криворукий, он, неопределенно поджав губы и сильно нахмурившись, собирает упавшие на пол документы и совершенно не замечает ничего вокруг. Ривай как раз наступает на один из валяющихся листов, и только потом замечает склонившегося над полом подчиненного. Помогать мужчина не собирается, и вполне успешно не помогает. Цокает в воздух, дабы привлечь внимание, и нехотя раздражается. Когда же ответа со стороны Эрена не следует (даже малого намека на всякую заинтересованность в присутствии старшего), Капрал раздражается окончательно и хрустит бумагой под своим тяжелым сапогом. Листок весь грязный, темный, с размазанными буквами и нечеткими словами, но даже так в самом его начале проглядывается слово "экспедиция", и мужчина не ленится наклонится, чтобы рассмотреть. Он читает, слегка вдумчиво и отстраненно, неопределенно двигает бровями и складывает руки на груди. Со стороны Эрена слышится вежливое "здравствуйте, Капрал", вежливое "спасибо, что помогли поднять" и окончательно-тихое "отдайте пожалуйста". Старший будто бы в отместку не выполняет и десятой части вышеупомянутых просьб, а просто поднимает голову и спрашивает: - Что это? Эрен теряется, хотя в его взгляде все то же упрямое "ничего не замечаю, иду на пролом". Он судорожно объясняет, что несет бумаги от одного начальника к другому, что эту макулатуру должно заверить куча людей, и что у него не так много времени, дабы со всем этим разобраться. Он жалобно улыбается и повторяет просьбу, но Ривай суров к нему почти во всех отношениях. За окном наконец начинается дождь, и неумелый рокот грома теперь не звучит так жалобно-одиноко. - Где Микаса? Улыбка Йегера еще более тупая, чем секунду назад, и старший по званию с удивительной легкостью подавляет в себе позывы его ударить. Он пристально смотрит, намекая взглядом, что времени для ответа на вопрос у рядового Эрена осталось еще меньше, чем на работу, и относительно терпеливо ждет ответа. - Не знаю.. слышал, ее видели около конюшен, на улице. И происходящий в ту секунду громовой удар особенно яркий.***
У Ривая рубашка мокнет к спине, волосы - к щекам и ко лбу. Он проигнорировал просьбы надеть хотя бы куртку, не смотря на ужасные погодные условия. Поправил ремень на брюках и без стеснения шагнул на улицу, где ливень и ветер, гроза. Неудивительно, если на следующее утро на территории базы обнаружится пара упавших деревьев. Под ногами хлюпают лужи и растекшаяся, как некачественная косметика, грязь. Даже относительно-зеленая в это время года трава становится буро-зеленого цвета и прячется в земле, не давая намеков на свое существование. Небо темное, а из-за мелкого и тяжелого дождя не видно ничего, дальше своей руки. Конюшни находятся буквально на ощупь, если бы не такая потрясающая память и несколько лет безукоризненной военной службы. Стоит закрыть за собой дверь, как мужчина не чувствует ничего, кроме стекающих по лицу и спине капель воды. С кончиков волос тоже падают капли, довольно большие, и приходится протирать глаза. В конюшне - очень тепло, светло, и пахнет сеном. Лошади, которых тут бесчисленное множество, чувствуют себя до жути комфортно. При виде мужчины они в почти-почтительном жесте склоняют головы и мягко фыркают, будто бы знают, что за великий человек стоит перед ними. И снова двигаться по наитию - Капрал не знает, где именно Микаса. Какой лошадью она увлеклась, или где заигралась, причем настолько, что даже не вернулась обратно. Все скакуны непомерно мощные и подготовленные. Здесь не столько ценится лошадиная красота и породистость, сколько сила и непреклонность в безвыходных ситуациях. Не каждый человек выдержит звук тяжелых шагов титана, а животные, которые живут в основном инстинктами - и подавно. В глазах этих благородных животных бесконечное понимание и смирение. Они, как и люди, тоже теряют многих. Конечно, не плачут прилюдно и не устраивают сцен, но определенно знают, что из каждого похода вернутся не все. Дай Бог половина, которые особо сильные, смогли найти силы и скакать дальше, не оглядываясь. И опять тяжелые мысли. Скакун в самом конце конюшни - вполне обычный. Крупный, как и большинство лошадей здесь, сильный, способный тащить повозки с раненными или мешки со снаряжением. Цвет вороного крыла и пепельная грива, как у единорога из какой-нибудь сказки про волшебницу-Ханджи, выдают в нем столь неуместную сейчас породистость. И взгляд холодный, еще неуверенный - то ли наполненный горьким опытом разных сражений, то ли жаждой свободы. Мужчина думает, что довольно странно так рассуждать о лошади. Довольно странно видеть в ней равного себе, кого-то сильно и мощного, не по годам мудрого и храброго. Странно взглядом спрашивать разрешения, прежде чем зайти в стойло. Но видеть у его копыт Микасу, свернувшуюся в незамысловатый калачик - вот что не удивляет. Она спит, зарывшись носом в теплое и мягкое сено, обняв руками книжку с (да неужели) сказками, и лицо у нее вполне умиротворенное. Сопит, смешно щурит нос и явно не чует никакой опасности, изредка ворочаясь во сне. Если этот конь охраняет ее сон, то она нашла прекрасного защитника. Пара секунд, чтобы смирить друг друга взглядом темных глаз и увериться - он достоин. Конь делает шаг назад, негромко фыркает и ведет головой, отходя от ребенка. Шаги его большие и грациозные, но тихие. Животное дает негласное разрешение подойти к девочке и забрать, если надо, возможно, считая свою работу выполненной, но Ривай не забирает Микасу - присаживается рядом, невесомо перебирая пряди ее темных волос. Хмыкает себе под нос и поднимает голову: - Ишь, куда забралась. Защитника себе нашла? Девочка не открывает глаз. Причмокивает губами и видит явно хорошие сны, сжимая книгу чуть крепче, чем надо. Она прижимается спиной к теплому боку старшего, будто уговаривая и того заснуть тут прямо с ней. И Капрал зачем-то обращается прямо к коню, поймав его неуверенный взгляд: - Переждем тут грозу. Не потащу ее в холод. Животное опускает голову в немом согласии, а мужчина думает, что явно заработался. Но конь - хороший собеседник. Он прикрывает глаза, зевая, и понимает, что придумал для Микасы отличный подарок.
