Будешь мало каши есть - не вырастешь.

Капрал не стал устраивать погром или метаться из угла в угол как раненный зверь, когда узнал, что Ханджи возвращается — принял как данность, спокойно и молча, заварил себе чаю, крепкого, наваристого, липа и мелисса, кипятка побольше, аккуратная кружка. Не придумал ничего интереснее, кроме как расфасовать бумаги; левая крайняя стопка на столе — отчеты подчиненных, еще не проверенные, правая — то, что можно передать дальше, в стол же полетели бумажки сейчас совершенно ненужные, например бумаги за покупку обмундирования и корма для лошадей, старые карты, планы двухлетней давности. Эрвин хранил эти бумажки, хранил бережно и ревностно, распихивал по шкафам, что жутко бесило Ривая. Вполне логичный вопрос «нахрена?» всегда оставался либо без ответа, либо старший по званию отмахивался, вещал что-то про будущее поколение и народ, потомков, которые захотят узнать историю. Капрал спускал все с рук лишь по тем причинам, что таких позиций придерживался лишь главнокомандующий, остальные же солдаты думали только о сражениях, что не могло не радовать. Хотя иногда очень подмывало сказать, что если мы будем собирать эти бумажки, а не думать о новых, то «потомки» не появятся, а эти шкафы со старьем станут мусором. Он забрал Микасу еще утром, никуда не пустил и не сплавил, отмахнулся от Саши и остальных, — посадил девочку у себя в кабинете, на диван, сказал, мол, бери что хочешь в моем кабинете, только никуда не перемещайся. Мужчину доконала усталость, рутина сдавила плечи, хотелось пойти и умыться, как после хорошего похмелья. Он некоторое время пил чай и смотрел на Микасу, поймал себя на мысли, что так проходили все его последние дни за редкими исключениями, и не сильно пожалел об этой мысли. Сегодня не было четкого распорядка дня, плана, дел, что надо пойти туда, туда, и туда, сделать то и это, а под вечер чувствовать себя немногим лучше трупа. Риваю, конечно, шепнули о намечающейся экспедиции, шепнули о беспорядках в городе, старый знакомый прислал весточку, что планируется — не много, не мало — смена власти. Но мужчине до этого нет дела. Он лениво смотрит на рисунок Микасы, грубо хмыкает, тыкает пальцем в бумагу. Спрашивает: — Это кошка? А Микаса дует губы, хнычет, вероятно хочет похвалы, но сегодня не дождется. Капрал растерял свои силы в прошлой жизни и так не смог их отыскать. — Дядя-коротышка, ну как же! Это дерево! И он хмыкает снова — дерево. Кто же знал. Мысли о том, что экспедиция сейчас — это все равно что принести себя титанам на блюдечке не дает покоя. У них нет оружия, солдат, новобранцы лишь в следующем году, а их еще надо обучить и натаскать, выкормить, вырастить, сделать из зеленых юнцов солдат. Это дорогого стоит. Мрачно, очень мрачно, очень тяжело — пухнет голова. — Дядя-коротышка, у вас что-нибудь болит? Она спрашивает это из искренних побуждений, не любопытства ради — кладет маленькие ладони на чужие колени и заглядывает в глаза. Ребенок. — Это из-за того, что я ваш плащ порезала? Ну простите меня, дядя-коротышка. Я же и себе такой хотела, а он огромный такой.. — Микаса, что ты будешь делать, если однажды я не вернусь? О, это очень плохо — его потянуло на философию. Больную, глупую, неуместную, явно с недосыпа — философию. Это не было для Капрала новинкой — каждый солдат в определенный момент, насмотревшись на смерти и ужасы жизни, задается вопросом: зачем я живу? Что я делаю полезного? Что будет после моей смерти? Ты не знаешь, когда ты умрешь, не знаешь, в пасти у какого титана окажешься, и это как минимум заставляет задуматься. Однако все переживают этот период, вырастают из пеленок и перестают жевать собственные сопли на завтрак — люди начинают понимать, чего стоит жизнь, своя и чужая, чего стоит каждая победа, каждое открытие, новый, неизведанный до этого участок земли. Кто-то выдерживает натиск, а кто-то нет — валится под ноги первому титану, сдается без боя, ищет легкой смерти, но не получает и той. Ривай, как он думал, уже давно прошел это дерьмо, а тут на тебе. Спросил же. — Почему? Откуда ты не вернешься, дядя-коротышка? Он, удивившись сам себе, терпеливо поясняет: — Из-за стены. Микаса понимающе кивнула, и спросила: — А почему титаны едят людей? — Вот это мы и пытаемся выяснить. Ирония в том, что он втолковывает это — как бы — Микасе Аккерман, второму, наверно, после него человеку в разведке, по количеству убитых за секунду титанов. Или на один квадратный метр, тут кому как удобнее. Видно, что Микаса все равно понимает, хмурит аккуратные брови, морщит милый нос: почему дядя-коротышка может не вернуться — ясно как день. Пусть воспоминания слегка перепутаны, пусть она не помнит последующий десяток своей жизни, пусть не помнит, как лично видела титанов и заглядывала в их мертвые, безжизненные глаза — пусть. Детская непосредственность и наивность — это лучшее, что могло с ней случиться. — Но ты же вернешься, да, дядя-коротышка? Вернешься? Или просто никуда не ходи.. Он сует ей лист и карандаши, смотрит: — Тогда давай рисуй, как я вернусь обратно. Микаса хихикает, ей нравится эта идея, и садится рисовать — раскладывает карандаши прямо на полу, холодных досках, несколько карандашей катятся под диван — попробуй достать потом. Он цепляет пальцами бумаги, сухие отчеты, вереница букв — ничего интересного. Пьет еще чай, еще кружку, вторую, за это время Микасе надоедают рисунки, время неумолимо движется к вечеру. Смеркается, есть смысл зажечь свет, налить еще чаю. Наверно, это самый бесполезный день за всю его жизнь. На дорогу Ханджи понадобится около трех дней, и это с учетом всех остановок и непредвиденных обстоятельств. Думая о том, что и эта весть шла до них какое-то время — наверняка у них осталось всего два дня. Капрал думает, что сегодня правда странный день. Он спрашивает: — Ты хочешь вернуться обратно? Вот тут Микаса правда не понимает: — Обратно? Ей нужно куда-то вернуться? — Да, обратно. Ты сейчас не в том состоянии, в котором.. была раньше. Раньше ты была в разы выше. И не такой шумной. Ты больше молчала, чем говорила. И я никогда не видел, чтобы ты рисовала. И сладкое не видел в твоих руках никогда. Ты была груба, холодна, вечно не могла замолчать, когда дело касалось Йегера. Он говорил скорее самому себе или в пустоту — ребенок опять мало что понял из столь странного монолога. В прочем, это не отняло ее проницательности: — И мы так не общались с тобой, дядя-коротышка? Я твои плащи не резала? И бумаги со стола не таскала.? Неужели, ты мне даже печеные яблоки не покупал? Он ответил «да», а Микаса впервые притихла.

***

Ханджи приехала поздно вечером, громко разругалась с подчиненными и изъявили желание увидеть Эрвина, однако главнокомандующий отлучился по делам, пришлось глотать пыль и терпеть — ждать, когда он вернется. Майор не хотела пересекаться с Риваем, но разве ее кто-то будет спрашивать? Мужчина сам ее нашел, не ответил на радостные писки и объятия, схватил за шкирку и приволок в свой кабинет словно котенка. Тогда Ханджи полезла к Микасе, в надежде избежать серьезного разговора, затискала девочку и долго не желала отпускать. В итоге так и не отпустила, прикрывшись, словно щитом. Капрал был зол — и он этого не скрывал. Сжатые плотно губы и белеющие костяшки пальцев, так, что желваки ходуном ходят, — женщина автоматически съежилась, боясь поднять глаза. И что она ему скажет? Что так ничего путного за месяц и не сделала? Тогда можно и не надеяться на легкую смерть. Но Микаса, храни ее боги, сглаживает обстановку: — Я так рада вас видеть! Как поездка? И майор рассказывает, сначала не очень смело, но когда видит, что Ривай, до сего момента молчавший, тихо опускается в кресло и слушает — смелеет. В рассказ попадает все, начиная ненадежными солдатами и заканчивая потрясающей запеченной картошкой, что им удалось попробовать в небольшой деревушке на обратной дороге. Под конец Зоэ и вовсе несмело улыбается: — Но зелье мне сварить так и не удалось. Он не реагирует, принимает этот факт так же молча, как и все остальное, и слегка кивает головой, мол, продолжай. — Но вообще-то сложа руки я тоже не сидела — вот, накатала тут список ингредиентов. Там не много надо, большинство можно найти на базе.. Капрал пробегается глазами по списку, удивленно вскидывает бровь. — Моя слюна? Чертова женщина, ты серьезно? Брезгливость — это первая, вторая, и третья причина, почему ему не-хочется, но выбора нет. Не вечно же Микасе ребенком ходить. — Ладно, я понял. Все это можно найти. От нас что требуется? Ханджи поднимается с места, поправляет плащ с эмблемой разведки, протирает краешком очки. Молчит вплоть до самой двери. — Все, что от вас нужно, — это быть сегодня на кухне в два часа ночи.