Будешь мало каши есть - не вырастешь.

— Люблю. В этот момент Ривай не думает совершенно. В этот момент он — тупой идиот. Взрослый человек, который повелся на провокацию ребенка и теперь попал в достаточно неловкое положение. Но пить боржоми уже поздно, думать над сказанным — тоже. А забирать свои слова тем более, по сему мужчина лишь выдыхает и совершенно забывает о своем недавнем намерении пойти спать — сон как рукой сняло. Он поворачивается, медленно, и смотрит немигающим взглядом на ребенка. Ждет реакции. В голове почему-то сразу всплывает образ Аккерман ее нынешних лет, которая смотрит холодно-пренебрежительно из-под своей темной челки, и хмыкает, мол, что за бред. По спине пробегают мурашки и капрал невольно морщится. А потом непонятный визг, писк, топот босых маленьких пяток по полу и на капрала запрыгивает нечто — в смешной лиловой сорочке и с горящими глазами. Ривай еле успевает подхватить ребенка на руки, чтобы тот, не дай бог, не грохнулся на пол. — Я знала! — верещит Микаса куда-то в шею капрала, заливаясь хохотом, — я знала, дядя-коротышка! Конечно же вы кого-нибудь любите, по другому и быть не могло! Капрал не очень понимает, к чему именно относится это ее «знала»: к тому, что мужчина в любом случае кого-нибудь любит, или к тому, что любит именно Микасу. Уточнять он не стал. Поставил малышку на пол и: — Ну-ка спать! Чтобы через десять секунд спала, поняла, Аккерман? Самое чудесное в том, что проходит буквально две секунды, и Микаса уже в кровати. А через еще восемь, кажется, и правда спит. Ну или упорно делает вид, что спит. Капрал не умиляется. Не целует в лоб и прочее. Просто подтыкает углы одеяла, поднимает упавшую на пол подушку и убирает книги в сторону. Дверь закрывает тихо и аккуратно, а потом отправляется пить крепкий чай.

***

— Сколько-сколько? — Неделю, Ривай. Ну, может, две. Ханджи обещала как можно скорее. У нее, кажется, что-то не заладилось, но она просила передать, что сделает все возможное. — Скажи мне точно. Две недели — это если она быстро управится и примчится сюда, ну, разве что, на крыльях ветра. А если по существу? — Еще месяц. Мужчина тихо матерится в кулак и пинает стоящий рядом стул. Начальник смотрит на него, ну, разве что, с маленькой толикой понимания, но это не умаляет его строгого взгляда. Когда же капрал просит передать ребенка на попечение другого солдата, ему отказывают — все сейчас заняты. Капрал смеется — он тут, видимо, для красоты, да? Или целая куча бумаг и горстка ничего не умеющих сорванцов — это не дела? Начальник снова неоднозначно хмурит брови, но просит потерпеть еще немного — может быть и правда случится чудо, благодаря которому майор Зоэ скоро окажется на этой базе. Сейчас же особого чуда не происходит, и Ривай возвращается в свой кабинет — очень и злой и недовольный, как собака, готовый покусать любого встречного. Именно поэтому за те пять минут, что мужчина добирался до своего кабинета, как минимум четверо солдат получили хороший нагоняй и еще пару часов работы. Ничего личного, как говорится. Хотя нет. Чудо, конечно, есть. Вон, сидит на холодном полу, замотавшись в капралов зеленый плащ с крыльями, и рисует. Руки в краске, рот — в шоколаде. Недавно ухомячила целую плитку и коробку печенья с изюмом. — Дядя-коротышка! — а она уже на ногах. Несется, с разбегу запрыгивая чуть ли не на шею, от чего плащ забавно развевается, как у какого-то героя, — я вам шоколадку оставила. Улыбается и хлопает ресничками, а потом щебечет, что нарисовала, как капрал убивает титанов. А, еще и шоколадку оставила. Для ребенка ее лет — неслыханная щедрость. Капрал только пару минут спустя понимает, что эти самые ладошки, которые он совсем недавно хотел помыть от краски и прочего, теперь крепко обнимают его за шею. Логично, на спине его белоснежно-чистой рубашки уже красуется два забавных пятна в виде разноцветных отпечатков детских ладоней. А маленькие ладошки с тоненькими пальчиками скользят дальше — по плечам, рукам, в плоть до чужих запястий — девочка смеется. — Я вас раскрасила, дядя-коротышка! А капрал только наблюдает за ребенком — ведь правда же, чудо. Последние мазки остаются на чужих щеках — Микаса прикладывает ладони к бледным щекам капрала и улыбается так сильно, что что-то начинает блестеть в глазах. — Вы теперь такой разноцветный. Ура-ура. — Ага. А отмывать меня кто будет? — Сами отмоетесь, — ребенок показывает язык и спрыгивает обратно на пол, — потому что мне и так вы очень нравитесь. — Ну спасибо. — фыркает капрал. И теперь его нахмуренные брови и сжатые в полоску губы — исключительная дань вечно недовольному лицу, но ничего больше. Мужчина даже может признаться, что совсем чуть-чуть счастлив. — Микаса, убери за собой, пожалуйста. Трудно сказать, когда именно маленькая Аккерман стала такой податливой и послушной, но девочка действительно начинает собирать разбросанные по полу листы и краски, акварельные карандаши и прочее. Ривай проводит ладонью по своей щеке, после чего на пальцах остаются характерные масляные разводы преимущественно ярко-желтого оттенка, и улыбается своим мыслям. Еще секунд тридцать назад он хотел пойти отмываться, да и Микасу с собой утащить, но сейчас эта идея показалась противной и надоедливой, как муха — мужчина лишь отмахнулся от нее и плюхнулся обратно в кресло, вытягивая ноги. Микаса сложила все карандаши и краски в небольшую деревянную коробку, а свои рисунки сложила аккуратной стопкой и протянула капралу: — Посмотрите. Конечно, эти рисунки были детскими. Неуклюжими, неловкими, и неправильными. Люди не похожи на людей: слишком маленькие и плоские, с шарообразными головами и треугольными телами, а те же самые деревья — на деревья, потому что на рисунках маленькой Микасы это были длинные коричневые палки с зеленым облаком предполагаемых листьев на конце. Треугольное солнце в углу листа с отходящими от него желтыми палками — предполагаемыми солнечными лучами. Ни капли красоты, как уже говорилось ранее. Зато, какие сюжеты. Капрал, убивающий титанов, капрал, пьющий чай, капрал, делающий уборку. Братец Эрен, база, а потом снова — капралкапралкапрал. Ривай ухмыльнулся бы, но смог только улыбнуться — Микаса заметила и снова кинулась обниматься. — Вам нравится? — Нравится? — Дядя-коротышка?! — Ну нравится же, да? — Да, Микаса. Нравится. Визгов столько, будто бы ей подарили маленького живого (!) единорога. Ан нет, просто дядя-коротышка сказал, что нравится. — Только вот нарисовано странно. — Не говорите так, — дует губы ребенок, — очень даже красиво. — Красиво, но странно. Все дети так рисуют? Микаса картинно обижается — шмыгает носом и отворачивается, выпячивая нижнюю губу. Маленькая вредина. — Эх. Хочешь, научу как надо?

***

— Капрал, вам тут отчеты просили занести… Эрен отрывает голову от бумаг и как-то застывает в дверном проеме, потому что немного неловко. Хочется как-то громко выругаться, но не получается немного. Микаса спит — это первое. Спит еще и капрал —, а это второе, третье, четвертое и все последующие причины, из-за которых надо заткнуться и валить, пока не поздно и пока ты еще жив. По комнате разбросаны краски и кисти, на столе стоят две кружки не выпитого чая, а форточка приоткрыта — слишком уж силен запах красок. Микаса перемазана вся, капрал и его рубашка — тоже. Целая куча разноцветных отпечатков маленьких детских ладошек не только на — когда-то белоснежной ткани, —, но еще на щеках и шее. Эрен думает, что это слишком странно и неожиданно — слишком «слишком» для чистоплотного и грубого Ривая. Они сидят на диване. Микаса сопит, прижавшись к теплому чужому боку, зарывшись по нос в плед — мужчине не досталось ни кусочка. Вообще, капрал сидит в неудобной позе, но всем своим телом явно закрывает ребенка от открытой форточки — не дай Бог продует. Ему с ребенком тяжело, а с больным ребенком это будет просто маленький апокалипсис. Эрен мальчик умный. Он решает закрыть дверь со стороны коридора и не лезть, а бумаги передать завтра утром. Он решает никогда больше не входить в кабинеты без стука, а еще выполнять чужие поручения. Но, самое главное, он обещает больше не грубить сестре. А то мало ли.