We Undead

— Тебе следует объясниться, юноша! — оттопырив указательный палец и наведя его на мирно валяющегося на диване ударника, мексиканец быстро тараторит предложение и навряд ли понимает суть сказанного, потому что, замолчав, он морщится и, отведя взгляд, пытается проанализировать свои слова. — Пап, я не специально скурил последний косяк! Это был Джордж! Он меня заставил! — подыгрывает кудрявый, состроив сожалеющую гримасу на лице. — Ты пошути мне ещё, — с некой обидой в голосе протягивает мужчина, тут же вставая в позу, не забыв перед этим в своей манере поправить кепку. Так он делает либо когда раздражён, либо когда ему чертовски весело. А судя по его морде, второй вариант стопудово отпадает. — Я серьёзно, Мэтт, какого хуя? — Какого хуя? Сент-Клер устало выдыхает и, принимая сидячее положение, хватает барабанную палочку и начинает вертеть её двумя пальцами, приготавливая себя к моральному проёбу от Альвареза. — Вы с Чарли, блять, из одного теста сделаны, а? Ты зачем… зачем поцеловал меня на интервью? Окей, ладно, я бы, возможно, ещё понял, если бы ты перепил или покурил нихуёво, но ты ж трезв как стеклышко! А Мэтт улыбается во все тридцать два своих скуренных зуба. Улыбается этой своей фирменной, сука, дьявольской улыбкой, от которой у большинства населения женского пола намокает нижнее бельё. Но Дилан ведь не женского пола! Дилан зол и хочет… возмездия, может быть? Мэтт молчит, потому что сказать ему действительно нечего. Он не знает, что конкретно его побудило так изогнуться назад, схватить Фанни за шею и, наклонив его вперёд, присосаться к мокрым от пива губам. Он не знает, как так получилось, что всё это «горячее шоу без смс и регистрации» продлилось около пяти-шести минут. Он не знает, что происходило в этот момент в его голове и происходило ли что-то вообще. Мэтт молчит, потому что оправдание ещё придумать не успел, а сказать правду, мол, ну, мужик, понравились мне твои губёхи, не решается. — Хули ты молчишь-то, блять? — Дилан делает глубокий вдох и, в который раз потеребив на макушке кепку, обессиленно падает на ближайший к выходу диван. — Ты, сука, даже представить себе не можешь, насколько тебя спасает тот факт, что я не умею правильно расчленять людей и впоследствии избавляться от трупов, — он опирается головой на кулак и исподлобья глядит на наглого ударника. — Скажи ещё, что тебе не понравилось… — Бьюсек непоколебим, он преспокойно продолжает крутить пальцами собственную палочку, изредка поглядывая на то неё, то на свои царски сложенные ноги, всё своё внимания концентрируя на стене с масками группы. Всяко лучше, чем смотреть на злого Альвареза. Злым его никто не любил. — Ты, должно быть, шутишь? — Ну, ты бы мог и не отвечать на поцелуй, — и снова эта противно притягательная улыбка. — Я… я на него и не отвечал, — как-то неуверенно мямлит мексиканец, опуская виноватый взгляд. — Я просто подыграл тебе. — Это теперь так называется? — Мэтт усмехается на вид загнанного в угол друга и после рьяно скалится, завидев его подрагивающие руки. — То есть, получается, за задницу меня мацал ты тоже ради веселья? Я-то всё думаю, на интервью ты всегда впереди садишься, а тут раз и сзади пристроился… ахуенный план, Альварез, только, вот, не до конца продуманный. — Ты уже принял чё-то, да? — парень недовольно морщится. — Я к тебе даже не прикасался, извращенец хуев. — О, ну конечно, Дилли, ты не прикасался. Это, вероятно, был Чарли, который сидел рядом, или нет, постой, это скорей всего… — Даже слышать о твоих ебучих фантазиях не хочу, понял? — Фанни угрожающе оттопыривает указательный палец. — А я бы не отказался послушать, — ударник хитро ухмыляется, откладывая палочку на кофейный столик перед собой. — Только вот не о моих ебучих фантазиях, а о твоих. — Так, слышь, завали! — А то что? На мне будешь учиться избавляться от трупов? Или для начала предпочтёшь расчленение? Альварез тихонько усмехается, когда Мэтт, стукнув себя по коленкам, поднимается и присаживается рядом. А после, повернувшись, может поклясться, что воочию видит сцену из какой-то дешёвой порнухи, которую смотрел на прошлой неделе, потому что глаза у Бьюсека горят так, будто он стал обладателем лучшей в мире перкуссионной установки. Горят они пошло, даже возбуждающе, да настолько, что мексиканцу начинает думаться, что всё это очень и очень неплохой расклад. Да и чего греха таить… им всем в этой группе доставляло играть в некие гейские игры, смущать интервьюеров и подошедших к ним фанатов, творить что-нибудь такое, после чего все местные газеты будут пестреть провокационными заголовками, что несомненно заинтересует читателя. Эдакий маркетинговый ход. — Ну так что? — прерывает тишину кудрявый. — Что? — Ебучие фантазии, помнишь? Я жду. Дилан забавно вскидывает бровь и, схватив ударника за ноги, расстилает его по всему периметру дивана, усаживаясь на него сверху и слегка придавливая бока коленями, тем самым выбивая из него поражённый выдох. — Тебе рассказать или показать? — А можно и то, и то, — томно протягивает он, сложив ладони на бёдра друга. — Ну, Мэтти, ты не насколько прекрасен для таких привилегий… — Тогда выбор очевиден. После сказанного Бьюсеку требуется буквально секунда, чтобы, подобно той сцене на интервью, схватить Дилана за шею и притянуть к себе, прижимаясь к всё ещё пахнущим пивом губам. И даже учитывая этот факт, они оставались по-свойски сладкими, будто измазанными в каких-нибудь ароматизированных сливках с парой листьев мяты. Альварез податливый и, видимо, блять, совершенно беспринципный, потому что ударнику не доставляет особого труда хозяйничать у того во рту и лапать всё, что попадётся под ладони. Этим двум даже пару раз кажется, что время вокруг останавливается, будто всё живое, кроме них, замирает, чтобы спешка и мысли о том, что вот-вот должны вернуться остальные парни, быстро улетучились. Ведь движения, минутой ранее являющиеся порывистыми и страстными, наоборот, становятся осторожными, лёгкими, словно едва ощущаемыми. Они наслаждаются друг другом так, как не наслаждались лучшей во вселенной травой. Их не заботит будущее, не заботит прошлое, не заботит вообще ничего. И осознавая то, как ему сейчас хорошо, потому что чья-то рука как бы невзначай опускается на его приличных размеров выпуклость, Дилан похотливо усмехается и выдыхает прямо в губы обладателю этой злополучной руки. Он, разумеется не собираясь сдаваться, кладёт тыльную сторону ладони Мэтту на шею и медленно введёт её вниз, прямо под ту самую майку, оголяющую добрую половину его тела, майку, которую он сам когда-то прозвал «тряпкой с нитками». И после, не сдерживается от лестного комментария у себя в голове, когда слышит бряканье пряжки своего же ремня. Тогда голову сносит окончательно. Даже к собственному удивлению, он быстро справляется с тугими джинсами ударника, не переставая водить руками по его подтянутому телу, удивляясь и поражаясь тому, насколько оно прекрасное и обыкновенное одновременно. Дилан входит резко, без какой-либо подготовки и трогательных фраз. Прикрывает тому рот своими же губами, чтобы избежать лишних выкриков. Мэтт узкий насколько, что в глазах мерцают чёрные пятна, а голова кружится так, будто по ней пару раз вдарили кувалдой. А кудрявый жмурится, нервно дёргается и на поцелуй больше не отвечает. Дилану даже на какое-то мгновение думается, что он всё проебал, но ноги, через секунду обвившие его талию и замкнувшиеся у него на пояснице, эти мысли сразу же отшвыривают. Сент-Клер продолжает ёзрать по дивану, сжимать в кулаке копну вьющихся волос и сдержанно мычать. Однако когда нависший над ним мексиканец начинает набирать темп, разнося по комнате хлопающие звуки их соприкасающихся тел, у Мэтта сил держаться больше нет. Он откровенно начинает стонать, так сильно хватается за кожаную обивку дивана, что ощущает неприятные пощипывания на кончиках пальцев. Спустя какое-то мгновение, чувствуя приближение разрядки, он широко распахивает глаза и чуть приоткрывает рот, не издавая ни единого звука. Кончают они не в одно время, Дилан услужливо даёт кудрявому немного отдышаться, прежде чем снова разгоняется и только через пару минут пачкает сент-клеровский торс белыми каплями. Захлебнувшись страстью и собственными стонами, они обессиленно выдыхают. Альварез, наспех натянув штаны, скатывается на пол, прижимается спиной к дивану и подтягивает к себе одну ногу, истошно желая закурить. А лучше выпить. А ещё лучше всё вместе. Мэтт, сумев привести дыхание хоть в какое-то подобие нормы, оплетает одной рукой шею мексиканца, осторожно поглаживая его по плечу. Он даже слышит, как тот усмехается, а потом на секунду накрывает его ладонь своей. — Сейчас мне тоже следует объясниться? — прерывает тишину хрипловатый голос ударника. — Сейчас тебе следует завалить ебальник, — беззлобно протягивает мексиканец, откидывая голову назад и слегка поворачивая её в сторону Бьюсека, не перестававшего хитро скалиться. — Убери вот это. — Убрать что? — Улыбку вот эту уебанскую. — Чем это она уебанская? — парень недовольно хмурится и чуть приподнимается на локтях. — Потому что улыбки априори быть не должно на лице у мужика, которого только что отымел его лучший друг, тоже, на секундочку, мужик. — Скажешь, что тебе не понравилось? — Скажу, чтобы ты так больше не делал. Понял? Я серьёзно, Мэтт, от интервью мы отшутимся, всё, что было здесь, останется здесь, а ты больше не вытворяешь всякую такую херню. Идёт? Мэтт усмехается и кивает. А Дилан, положившись на свою наивность, верит. Дурачок.