We Undead

— Где он? — я вбегаю в гримёрку и с ярой ненавистью в глазах смотрю на друзей. — Твоя душенька требует продолжения? — Джонни, так некстати сидящий в самом дальнем углу, смеётся, наверное, думая, что шутка удачная, но тряпка, так вовремя оказавшаяся под рукой, летит прямо в его довольную морду и мысль об удавшейся шутке отмахивает. — Ещё желающие пошутить? — теперь я хватаюсь за хуй-пойми-для-каких-целей лежавший здесь гаечный ключ. Парни заметно напрягаются, и я даже слышу, как Деккер боязно скулит, пряча лицо за гитарой. — Спрошу ещё раз, — хрипло выдыхаю и дёргаю на голове кепку, — где он? — Домой уехал, — слегка подрагивающим голосом отвечает Дэнни. — Спасибо, чувак, когда-нибудь я тебя отблагодарю. — Надеюсь, не тем способом, которым ты рвёшься отблагодарить Мэтти. И как же Рейгану, блять, везёт, что я не такой садист, чтобы кидаться в людей гаечными ключами. И времени у меня на него нет. Так что, спустя каких-то десять минут и гневных комментариев в сторону своих многоуважаемых друзей — конченных уебанов, я восседаю в машине такси, полный злобы и ненависти, готовый избить одного мудака до состояния отбивной и расчленить — я всё же погуглил этот процесс, и оказывается, в нём столько тонкостей и деталей. А потом развести куски его тела по всей ебучей Америке, успев вдоволь этим насладиться… — здесь мне думается, что пора перестать оставаться на ночь у Джея с Ванессой и смотреть с ними фильмы ужасов, потому что как-то не однобоко они на меня влияют. И, ну, договорились ведь, что тогда был единичный случай моей чёртовой слабости, с которой я справиться не сумел. И всё вроде бы замечательно, дни за днями, недели за неделями, но нет же, этой кудрявой суке необходимо было всё испортить! И сделать это нужно было, конечно, блять, прямо на сцене, в родном, мать его, городе, перед многотысячной публикой. Не, окей, я всё понимаю, это часть наших образов, вот эти все игры в пидоров, обжимания, неоднозначные фотографии, но, извините, начать раздевать меня в тот момент, когда Чарли орёт в микрофон что-то про педиков, это уже, сука, перебор. Да, не спорю, это может показаться забавным, для кого-то, но уж точно не для меня. Едем мы долго. Водитель, несколько приехуевший от моих гневных нашёптываний, пару раз грозится выкинуть меня на дорогу, если я не заткнусь. Я, конечно, учтиво махаю головой и замолкаю, не желая быть брошенным в каком-нибудь далёком от дома жертвы пиздище. Проходит минут семь прежде чем я, нихуя не накинув водиле чаевых, но зато наигранно извинившись, сматываюсь подальше от машины и предстаю перед бежевой дверью. Та, на удивление, не заперта, что порождает в моём и без того бедном мозгу двадцать и одну картину с возможной смертью Бьюсека, хотя, признаться, такую перспективу можно было разглядеть с двух сторон. С одной — где мне не приходится возиться с его тушей, а можно перейти сразу к самому лёгкому, то есть развозу его частей тела по всей Америке. И с другой — где кто-то другой собственноручно запиздил кудрявого и не оставил мне ни капельки насладиться его мольбами о пощаде и судорожными содроганиями. Нет, всё-таки к Джею с Несс я больше не пойду. По крайней мере, ближайшие пару месяцев. В общем, приоткрыв дверь, чувствую, как в нос тут же бьёт резкий запах перегара, смешанный с чем-то по типу лимона или, возможно, лайма. Хуй разберёшь этого гурмана. На весь дом иронично грохочет «Been to Hell» из нашего репертуара, а сам принимавший немалое участие в создании сего шедевра расслабленно сидит на компьютерном кресле, закинув на стол ноги и что-то звучно потягивая из стаканчика с трубочкой. Когда путём нажатия пальцем на кнопку остановки музыка затихает, кудрявый медленно поворачивается ко мне и усмехается, вследствии чего внутри меня что-то гулко лопается и мне даже на секунду кажется, что из моих ноздрей повалил дым, на голове выросли рога, а Мэтт стал красной мишенью. — Привет, брат, — преспокойненько произносит он, а я, изо всех сил стараясь не упомянуть про инцест, сжимаю руки в кулаки и не перестаю смотреть жертве в глаза. — Чего хмурый такой? — и продолжает, сука, улыбаться. — Кто? Я? Хмурый? Да брось. С чего бы мне быть хмурым, да? Не из-за того ведь, что ты меня на сцене чуть не раздел, верно? Это ж, блять, пустяки такие. — Так ты поэтому такой… — К твоему, сука, сведению, — я угрожающе выставляю ладонь вперёд и делаю вдох, — я знаю, как расчленять людей, и если ты сейчас же мне не объяснишь, какого хуя ты опять наделал, мои знания не пойдут тебе не пользу! — Серьёзно? Это мне сейчас ты говоришь? Человек, который обтёрся своей жопой об каждого там, а потом, даже и десяти минут после выступления не прошло, ты слил в интернет сомнительного характера фотографию двух, блять, мужских рук, одна из которых твоя, а вторая — ты сейчас ахуеешь — Джея, мать его, Дога! Я всё стою на месте, теперь пребывая в неком замешательстве, не понимая, то ли Мэтти сердится по непонятной мне причине, то ли Мэтти пытается меня проебать и — собственно, как и в тот раз — склонить нас друг над другом на чём-нибудь мягком. Признаться, ни первый, ни второй вариант меня не особо устраивает, потому что в обоих случаях я остаюсь куском дерьма. — Ты чё… ты… ты злишься, что ли? — Нет, Дилан, я не злюсь, я просто не понимаю, — он откладывает, наконец, стаканчик с, я подозреваю, отменным алкоголем, потому что иначе его поведение я объяснить не могу, поднимается на ноги и опирается задницей на стол, глядя на меня почти исподлобья. — Почему ты вечно находишь причину поорать на меня, но не находишь причин поорать на Чарли, который мацает тебя при каждом удобном случае, на Дэна, который не упускает возможности на тебя запрыгнуть. Тебе насрать ровно до того момента, пока это не начинаю делать я, а потом всё, у тебя срывает крышу, ты злишься, орёшь, психуешь. Ты хули хочешь, Альварез? — Ты к чему клонишь? — я действительно в душе не ебу для чего он эти речи толкает, да и, признаться, особо я знать об этом не хочу, потому что от его слов, гулко расходящихся по моей голове, где-то в районе груди начинает болезненно колоть. Но я, конечно, списываю это на нервы и усталость, ведь после концерта я так и не успел толком отдохнуть. — К тому, что ты неопределённый, зажатый в своём мирке засранец, — он говорит это с таким отвращением, что я на секунду вспоминаю «прекрасные» школьные деньки, когда ни одно моё появление где-нибудь на территории не оставалось без лестных комментариев. — Сначала ты кричишь на меня, бьёшь себе в грудь, мол, как я, уёбок такой, посмел поцеловать тебя на интервью, потом, после этого же, ты трахаешь меня и просишь, чтобы я больше так никогда не делал, якобы, от всего отшутимся, случившееся забудем. Дилан, после секса? Чтобы я так больше не делал? Ты крайне туп, если подумал, что я послушаю тебя. — Мэтт… — Я ничего от тебя не требую, — уже спокойно продолжает он, отталкиваясь от стола и двигаясь в мою сторону. Сказать честно, внутри всё замирает и, кажется, перестаёт функционировать, потому что стоять мне уже тяжело, дышать — тоже. Что делать — не знаю, куда бежать — понятия не имею. — Просто признайся, хотя бы самому себе, что ты пришёл сюда не поскандалить. Я прав? — Да. Я пришёл сюда, чтобы дать тебе пизды, — тогда он подходит слишком близко, слишком осторожно кладёт мне руку на плечо и слишком отвратительно улыбается, наверное, надеясь, что я сдамся и скажу то, что он хочет услышать. — Вот уж вряд ли, — и улыбается снова, и в глаза мне смотрит. — Потому что, знаешь, не думаю, что для этого требуются презервативы. Он указывает взглядом на мой верхний карман куртки, откуда торчит небольшая часть упаковки гандонов. Сука. Теперь я расчленить хочу не его, а самого себя. — Это не… я… я планировал поехать к какой-нибудь девушке после концерта. — А приехал к парню. Странно, правда? Мне становится интересно, почему у нас в штате нет уголовного срока за улыбки. Потому что, если бы я в самом деле убил его, меня, возможно бы, и не посадили даже, а сочли это за самооборону. — Чего ты, блять, хочешь? — на выдохе произношу я, поправляя тот самый злополучный карман и заводя руки за спину. — Всё, чего я хотел, я сделал, Дилан, в отличии от тебя, — он проводит рукой мне по груди и, усмехнувшись, отходит куда-то назад, за меня. — Поздравляю с окончанием тура. Отдыхай, брат, следующие три месяца, к твоему счастью, мы не свидимся. И по логике вещей я должен действительно обрадоваться, похлопать Мэтта по плечу, извиниться за потраченные нервы и пойти себе спокойно гулять, веселиться и развлекаться, но проблема вот в чём: я не хочу. Не хочу ни уходить отсюда, ни веселиться вдали отсюда, ни развлекаться с кем-то, кто не находится здесь. Это, сука, очень странное чувство, очень похожее на притяжение, оно будто с головой меня накрывает. Мне отчего-то невыносимо сильно хочется его обнять… не задушить, не расчленить, а именно обнять. Да покрепче, чтоб чувствовать его рёбра. — Возможно, ты прав, — тихо произношу я, медленно поворачиваясь всем корпусом в сторону Мэтта, который, пристроившись теперь у домашней колонны, судя по всему, ждал, когда я уйду. — Это в чём же я прав? — на лице снова загорается та самая улыбка, что стала причиной нашего прошлого невероятного секса, а в глазах начинают мелькать те заводные огоньки, которые тогда сносили мне башню. Я облизываю пересохшие губы и неспеша подхожу к нему. В глаза смотрю совсем немного, то ли стыдно, то ли неловко, хер его разберёшь. Опускаю руки ему на талию и шумно сглатываю. — Возможно, я действительно сюда не поскандалить пришёл. — Что ж, тогда зачем? Решив, что наглядно показать будет куда действенней, поддаюсь вперёд и прижимаюсь к его губам. Кусаю их, оттягиваю, грубо так, властно, будто пытаясь этим что-то кому-то доказать. Кому и что — без понятия. А Мэтт не сопротивляется ни разу, наоборот, кажется, даже получает удовольствие и наслаждается, что можно определить по его томным выдохам и полустонам. Схватив его за воротник тёмной клетчатой рубашки — которая, к слову, сидела на нём ну уж слишком ахуенно, — продолжая целовать, веду его к дивану. На мягкую обивку он падает лицом вниз и сразу же приподнимается на ладонях, вероятно, надеясь, что сможет встать, однако, прижав его всем своим телом, эту попытку я останавливаю, улавливая его побеждённый выдох. На нём же подползаю чуть выше и, убрав отросшие волосы на противоположную сторону, принимаюсь обсасывать его шею, поднимаясь к мочке уха. Как-то ты, сука кудрявая, обмолвился, что ухо — твоя эрогенная зона, так вот, что я хочу тебе сказать: зря ты об этом заикнулся, потому что, даже будучи сзади, я вижу, как ты жмуришься, как запрокидываешь голову и удовлетворённо приоткрываешь рот. И пока он наслаждается всеми этими извращёнными штуками, которые я подметил при просмотре порно, я успеваю справиться с ремнём на джинсах, под облегчённый выдох высвобождая проделки сент-клеровской лыбы — то есть, стояк. Не имея больше ни времени, ни сил терпеть, с Мэтта одним махом летят штаны на пару с нижним бельём, а я обратно возвращаюсь к нему на спину. Вхожу резко без всяких предупреждений, на что в ответ слышу протестующий, чуть приглушённый крик. Даже описать не могу, насколько мне плевать, потому темп я набираю сразу, не давая ему привыкнуть или толком расслабиться. Мне пару раз кажется, что он пытается вырваться и сказать что-то против, но, полагаю, руки, которые сами, почти без моего ведома, царапают ему кожу по обе стороны от позвоночника, и губы, которые тут же зализывают грубые отметины, мешают ему вымолвить и слово. Я лишь дьявольски усмехаюсь, глядя, насколько сильно Мэтт выгибает спину. Кажется, ещё чуть-чуть и рёбра выглянут наружу. Толкаюсь я в него спешными рывками и всё с той же ухмылкой наблюдаю за тем, как он поддаётся вперёд, будто умоляя остановиться. Ну да, признаться, звуки, что издают наши тела, меня понемногу пугают — уж больно они громогласные. Я пытаюсь отвлечь его поцелуями в шею и в местечко за ухом, и, судя по всему, это как-никак помогает, потому что откровенные крики сменяются на стоны и возбуждённое шипение. Когда смотреть на расцарапанную спину мне надоедает, я резко переворачиваю его. Притормаживаю, чтобы дать нам обоим небольшую передышку, но всё ещё остаюсь в нём. Наклонившись, провожу языком по его шее и ключицам — он услужливо откидывает голову, предоставляя мне больше места. Мои возобновившиеся движения в смешении с моими губами у него на теле, кажется, теперь приводят его в восторг, он усмехается и слегка приоткрывает рот. Я слышу как он бубнит что-то неразборчивое и тянется к своему члену, за что тут же получает по рукам. Вот уж нет, так дело не пойдёт. Когда он, наконец, открывает глаза и смотрит на меня этим полужалобным, полудовольным взглядом, я начинаю вдавливаться в него всё сильнее, слушая надрывистые мычания. Слабое, еле слышное «остановись», сорвавшееся с его уст, сносит мне голову окончательно. Я хватаю кудрявого за горло, сжимаю совсем чуть-чуть и впиваюсь в его губы. От них несёт сигаретами и каким-то дешёвым кофе. Тогда то ли эта смесь, то ли чувство некого сострадания, в общем, что-то заставляет меня сбавить темпы. Я в самом деле вижу, как ему больно, потому что навряд ли так прогибаются от ахуенного удовольствия. Мэтт снова тянется к своему сочившемуся смазкой члену, но на этот раз я не трогаю его, позволяю сделать всё, что он хочет сделать, поскольку, подобно ему, чувствую приближение разрядки. Кончаем мы почти одновременно, слившись, блять, в страстном поцелуе как в способе заткнуть друг друга, потому что, полагаю, крики Бьюсека и без того согнали к дому полрайона. Мы лежим друг рядом с другом, молчим, пялимся в потолок, и тут я вспоминаю, что в кармане куртки, помимо упаковки презервативов — не зря, кстати, находившихся при мне — лежит пачка с единственной недокуренной сигаретой. И, собственно, разнеся по лёгким требуемую дозу никотина, я блаженно улыбаюсь и завожу руки за голову. — Итак, — хрипло начинает Мэтт, — мне всё ещё «так больше не делать»? Я не вижу, но буквально чувствую его зловещую ухмылку. — Делай, — мне приходится признать поражение, потому что, ну бросьте, кто устоит перед его этим прекрасным ебалом и прикольными кудряшками? — Только не так открыто и уж тем более не на интервью. — Какой ты скучный, Альварез. — Я разумный, Мэтти, вот и всё.