We Undead

— Ты какого хуя делаешь?! Джонни буквально прыгает на Арона прямо с порога, тот ещё не успевает дверь по-человечески открыть, а его резко — и, признаться, больно — толкают в грудь. — Ты… ты выметайся нахуй отсюда! Эрличман заметно нервничает. Трёт вспотевшие ладони об джинсы, со психа проводит рукой по грязным волосам и подумывает, куда можно сбежать. И если тогда, у студии, у него был план отхода, то теперь, стоя перед гневающимся Рейганом, деваться было некуда. Нет у него в доме ни подвалов, ни чердаков, ничего нет. Пустой дом. Как и его хозяин. Воняет только ещё табаком и дешёвым освежителем воздуха. — Слышь, блять, герой, — мужчина звонко хлопает входной дверью и делает пару шагов вперёд. — О чём ты думал, когда пришёл туда? Кому ты, сука, что хотел доказать?! А Арон молчит. Не потому, что сказать нечего, нет, при одном желании он может наплести самую несусветную хуйню, в которую волей-неволей поверить придётся, молчит он, потому что сам понятия не имеет, что делает. Он совершенно не помнит, как несколько часов назад выходил из дома с чёткой формулировкой цели, не помнит, как нашёл андедовскую студию, и не помнит, как начал с особой жесткостью избивать мужчину, который, казалось, только-только вышел покурить. Арон не помнит ничего. Арон не хочет ничего помнить. — Какой же ты, блять… — Не подходи ко мне, — рычит он, остервенело так, грозно, будто ситуация в корне другая, будто совсем не он мразь. — Я вызову копов. — Ты что, ты наркотой обкололся, что ли? — Джонни вскидывает одну бровь и хмурится. — Ты не подумал о том, что я влёгкую упеку тебя за решётку, Эрличман. И будь, сука, уверен, сядешь ты быстрее, чем напишешь об этом в твиттере. — Проваливай, — сорвавшимся голосом вторит хозяин дома. — Зачем ты это сделал? — Я сказал… — Зачем?! — Рейган кидается вперёд и прижимает хрупкое тело к бетонной стене, надавливая парню на грудь, надеясь, что это заставит его говорить. Вот он, шанс закончить свои и чужие страдания, вот же он, Джонни… желание убить Дьюса полыхает где-то в районе сердца, руки чешутся выпить за его упокой, а ноги рвутся сыграть его больной головой в футбол, но… что-то останавливает. Что-то очень крепко держит его за яйца — благо, не в прямом смысле — и не даёт закончить начатое. Он смотрит в эти, кажется, полные сожаления и боли глаза, в такие испуганные, тёмные, будто вот-вот готовые налиться раскаивающимися слезами. — Проваливай, — повторно шипит Эрличман. — Сука, Арон, зачем? Голос у Джорджа становится каким-то жалобным, почти скулящим. Он выпускает того из собственной хватки и немного отступает назад, пихая ледяные руки в оттянутые карманы кофты. — Господи, Рейган, пожалуйста, уходи отсюда нахуй! — он обходит бывшего друга и встаёт около дивана, упираясь в его спинку двумя руками. — Посмотри на меня. Посмотри, блять! И ослушаться он не может. Поверить только, спустя сраных шесть лет… он всё ещё не может избавиться от боязливости рейгановского тона. Поэтому поднимает виноватые глаза и поджимает губы, повторяя раз за разом у себя в голове, насколько он поехавший человек и насколько это был уебанский поступок — почти до смерти избить Мурильо. И чё это дало? Кому, блять, стало легче? — Я больше не дам о себе знать, просто… просто проваливай, ладно? Джордж подходит к парню настолько близко, что практически может слышать его сбивчивое дыхание. Протискивает две своих ладони по периметру его шеи и большими пальцами поднимает его голову, снова заглядывая в глаза. Точно, те же самые, как несколько лет назад, красные, невыспавшиеся. Он осматривает его лицо и думает, что жизнь сыграла с ним в злую шутку. Жизнь и собственная натура конченного засранца. Ведь если бы не его эгоизм и не желание быть всегда и везде первым… всё могло бы сложиться иначе. Он смотрит на его губы и думает, что теперь жизнь играет с ним в злую шутку. Как там… возлюби врага своего? Что ж, не то чтобы Рейган — человек до мозга костей верующий, он просто любит… своего… врага. Того, кого по природе вещей нужно бить, сжигать, наказывать и делать всякие такие штуки, он целует. Осторожно так, будто с трепетом. Чувствуя на языке горьковатый привкус табака вперемешку с чем-то крепким навроде коньяка или даже водки. А ещё Рейган скучает. Каждый день, приходя на студию или уходя из неё, развлекаясь с парнями в клубах или барах, проводя время с дочерью, делая всё то, что должен делать трезво думающий человек — он скучает. Скучает даже тогда, когда в кругу друзей поносит Дьюса на чём свет стоит, но потом он всё равно приходит домой, всё равно включает музыку и всё равно думает о том, что всего этого можно было избежать. Думает, что всех этих угроз, оскорблений, делений на два фронта — всего этого могло бы и не быть. А у Эрличмана там внутри всё огнём пылает. Ярым таким, что становится невыносимо жарко, а ещё обидно… ну, от того, что продлится это крайне мало, что ещё секунда-другая и всё кончится. Всё вернётся на круги своя. Джонни якобы забудет о его существовании, а он снова возьмётся за бутылку, устраивая в своих социальных сетях лютую хуйню, за которую утром ему будет стыдно. Всё кончится — это неизбежно так. Никаких запасных планов, лазеек, чёрных ходов. Кончится. На диван они падают больно и неуклюже, поцелуй тогда не разрывают, даже если знают, что будут грызть себя за это. — Тебе пора… И первым грызться начинает Арон. Оторвавшись от губ бывшего приятеля, он отворачивает голову в другую сторону и, шмыгнув носом, смотрит на наступающую ночную темноту. Говнюк в этой истории он, конечно, в этом даже нельзя сомневаться, но точно так же, как и Джонни, как и Джей или Мэтт, он не может перебороть чувство предательства — ведь у каждого правда своя, с этим, как ни крути, ничего не поделаешь. На ноги Тирс встаёт неохотно, осматривается, оглядывается, натягивает на голову капюшон и медленно плетётся в сторону двери. И только коснувшись её ручки, он останавливается и поворачивается к Дьюсу. — Эй, — глаза тот поднимает резко, потому что всё ещё не избавился от привычки, — позвони, как успокоишься. Арон усмехается. — Этого не случиться. — Да, я знаю. Когда по телу проходит заряд неёбового тока, Джордж передёргивается и покидает дом, который когда-то считал своим вторым. Достаёт из полупустой пачки сигарету, поджигает и пихает её себе в рот, глубоко затягиваясь. Затем, присев на корточки, пишет пеплом четыре простых буквы — «be ok»*. После, подвигав губами и покачав головой, садится в машину и уезжает. А Арон, отойдя от окна, хватает бутылку палёного бурбона и шепчет куда-то в пустоту: — Ты тоже.