We Undead

Лежа одной стороной лица на подушке, Мэтт недовольным взглядом сверлит прямоугольной формы будильник, красные цифры на котором чётко показывают пять-тридцать утра. Пять-тридцать утра, которые парень, очевидно, встретит с трупом смелого и теперь распрощавшегося с жизнью недочеловека, ебавшего его дверной звонок в такую рань. Фишка с «никого нет дома», к великому бьюсековскому сожалению, с треском проваливается, поэтому, измученно простонав и взмолившись всем существующим и несуществующим богам, он нехотя поднимается с кровати, надевает какое-то домашнее трико, когда-то украденное у отца, и, проведя руками по невыспавшейся раскрасневшейся морде, плетётся к выходу. — Ну приплыли, блять… — открыв дверь, на выдохе произносит он, с ног до головы оглядывая стоящего на пороге его квартиры пьяного в дрова Террела. Тот не перестаёт улыбаться, прижимая к груди как нечто святое бутылку дешёвого рома с уже где-то ободранной этикеткой. — Полагаю, разговаривать с тобой бесполезно, да? Когда кудрявый наивно вскидывает одну бровь, тепля надежду на то, что ещё не всё потеряно и что, возможно, ещё есть шанс выстроить какой-нибудь информативный диалог с этим нечто, где оно поведает ему наиинтереснейшую историю о причине своей попойки, Джордан что-то нечленораздельно бубнит и начинает дурно смеяться, на что Сент-Клер, шумно выдыхая, лишь закатывает глаза и, схватив мужчину за ткань футболки на груди, под пошловатое мычание затаскивает того в дом. Услужливо стаскивает промокшую от недавно закончившегося дождя куртку и осторожно укладывает Сина на диван в гостиной, присаживаясь на корточки рядом с его лицом. — И что делать теперь с тобой? А Чарли продолжает молчать, лишь хмыкает, глупо улыбается, оголяя ряд слегка пожелтевших зубов, и пялится Мэтту прямо в глаза, да так откровенно и нагло, что тому на секунду становится неловко. Он опускает взгляд себе под ноги, а после крутит по сторонам головой, поджимая губы и обдумывая план последующих действий. Впрочем говоря, такому якобы неожиданному гостю кучерявый не удивляется. Его дом уже давно значится пристанищем бедных женатых алкоголиков, которым некуда податься, которые, отправившись бы домой, точно отхватили бы знатных затрещин. Но, бля, вот в чём разница, другие хотя бы разговаривали, рассказывали что-нибудь такое интересное — иногда даже познавательное, за жизнь, там, поясняли, тайны философии раскрывали, всякие теории заговоров пытались обсудить, а этот… молчит себе, пьянь. Даже не повеселиться толком. Удручённо вздохнув, он, под отборные маты и всякие нелестные — и, блять, незаслуженные вообще-то — высказывания в свой адрес, тащит Джордана в собственную спальню, любезно толкая того на кровать. Встряхивает давно не использовавшийся в быту плед и накрывает им друга-алкоголика, примерно прикидывая, как сам будет ютиться на диване, а на утро обязательно влепит пиздюлей прервавшему его сон. Но тело, доселе предпочитавшее молчать и не подавать никаких признаков жизни, резко тянет хозяина дома за запястье, горизонтально укладывая того рядом с собой. Собственнически закидывает на него ногу и поперёк груди кладёт руку, прижимаясь носом к тёплому плечу. Оказавшись в цепких лапах, жертва упёрто ёрзает, дёргается, пытаясь спасти себе жизнь, однако… пьяный хищник, в лице Террела — сильный хищник. Тот, от кого, наверное, за версту несло жутким перегаром, так и кричавшем о недельном запое, бодренько так поворачивает голову Бьюсека в свою сторону и дьявольски скалится. — Окей, вот это уже странно… — полушёпотом говорит схваченный, осторожно накрывая ладонью локоть своего мучителя. — Не-е-ет, — пьяно, но утвердительно произносит тот. — Джордан? — Да-а-а? — всё с той же сумасшедшей улыбкой тянет он. — Ты коленом мне в член упёрся. — Да-а-а! И когда влажные, отдающие алкоголем губы прижимаются к его губам, он удивлённо пучит глаза и что-то неразборчиво мычит, но отчего-то совсем не двигается. Секундой позже расслабляется, плюёт на то, что утром сам себя будет ненавидеть, и чуть приоткрывает рот, сплетаясь своим языком с другим — горячим, калифорнийским. Прервавшись, Син целует его щёки, спускается к шее и выпирающим, ничем не прикрытым покрасневшим ключицам, а затем снова возвращается к терзанию губ. Чарли водит холодными руками по тёплому телу Сент-Клера, который выгибается дугой и блаженно прикрывает глаза, поджимая губы — от стыда ли, от удовольствия ли? Того заводит одна только мысль в нетрезвой голове о том, что они совсем одни. Рядом нет никого. Никто не придёт и не нарушит эту сладкую идиллию, к которой, к слову сказать, Джордан и стремился уже вторую неделю. Освещаемые одним лишь лучом восходящего солнца, джинсы, минутой ранее мирно покоившиеся на ногах мужчин, лежат где-то на полу. Их хозяева страстно перекатываются по кровати, что-то бубнят, целуются, трогают друг друга. Наслаждаются. Террел входит медленно, осторожно, стараясь не причинить партнёру вреда, давая ему привыкнуть, а в ответ слышит лишь стоны… прекрасные, протяжные стоны, затуманивавшие и опьянявшие его сознание лучше любого рома. Кудрявый парень напротив, которого одной волной захлёстывает непередаваемое удовольствие, яро сжимает в кулаках мятые простыни, стискивает зубы и одной рукой держит Джордана за бедро, периодически царапая то неровными ногтями. В процессе Чарли не выпускает стройное тело под собой из своих крепких объятий, поплотнее прижимается к нему, вдавливает в мягкий матрас и приглушённо рычит ему куда-то в область шеи, которую позже кусает и покрывает нежными поцелуями. Спустя минут семь он делает последние резкие толчки, сопровождаемые громкими выкриками и шипением, а затем кончает, сжимая копну кудрявых волос и жадно хватая воздух ртом. Через мгновение к нему присоединяется и Мэтт, пачкая собственный торс и, кажется, немного кожу на рёбрах. Син устало падает на кровать и, сумев отдышаться, глухим басом говорит: — Запиши свои стоны. На будильник поставлю. — Ты… ты что, протрезвел? — Бьюсека голос слышно дрожит, он приподнимается на локтях и нехотя поворачивается в сторону лежащего рядом друга. — Ну не то чтобы совсем, — ехидно тянет Джордан. — Бля-я-я-ять… — прикладываясь ладонью по лбу, парень закрывает глаза и морщится. — Не дрейфь, Мэтти, всё было потрясно, — с наглой улыбкой как бы успокаивает он его. — Даже лучше, чем с женщинами. — Господи! — возмущается тот. — Пожалуйста, Чарли, молчи! — Да нет, серьёзно, — он перекатывается на один бок и подпирает кулаком голову. — Ты очень хорош. Следующий час на него сыпется нескончаемое количество обвинений, угроз и предупреждений, а он только смеётся и треплет приятеля по кучерявой башке, периодически парируя его выкрики саркастичными предложениями. Мэтт знает, что Син ещё не раз заявится к нему домой якобы в дерьмище пьяный, и знает, что за тем последует горячий, почти животный секс, после которого они обязательно покроют друг друга матом и скурят одну на двоих. Идиллия, не так ли?