We Undead

Им в какой-то момент кажется, что они сумели отыскать рай на земле. Здесь спокойно. Здесь нет той городской суеты, от которой они бегут, практически нет людей или любых других источников звука. Тут только прохладный ветер, свежий воздух и едва уловимое слуху биение воды о прибрежные камни. Дело близится к вечеру, постепенно заходит солнце, утопая в безмятежной глади крупного озера, на помостке у берега которого сидят, свесив ноги, двое мужчин. Один — с кучерявыми волосами, аккуратно собранными в небольшой пучок на макушке, в чёрных очках и сигаретой меж тонких пальцев, а другой — в белой кепке с чётко вырисованными заглавными буквами родного города, с наверняка колючей щетиной и пивом в руках. — О чём задумался? — спрашивает первый, искоса поглядывая на второго. — Как я оказался здесь, — без вопросительной интонации, тихим, глухим басом отвечает тот. — Я имею ввиду… не то, как или на каком автобусе я сюда добрался, а как… как всё пришло к этому? Кудрявый усмехается, подносит тлеющую сигарету к влажным губам и поглубже затягивается, выдыхая в атмосферу поток сероватого, развивающегося на ветру дыма. Слегка покачивая ногами, вновь поворачивается лицом к парню рядом и осторожно кладёт ладонь тому на колено. — Чередой последовательных событий, Дилан, — даёт, наконец, он ответ на его вопрос. — Что получается… — чуть нахмурившись, хмыкает мексиканец. — Всё говно, все ссоры, расставания и проблемы, просто чтобы… в итоге оказаться тут? — То-о-очно, — тихонько протягивает другой. — А почему так, а, Мэтти? Почему нельзя избежать плохого, чтобы сразу перейти к хорошему? — У Вселенной на тебя свои планы. Они замолкают. Дилану хватает этого короткого диалога, чтобы вновь почувствовать себя живым, полным сил и энергии. Тот хрипловатый, словно совсем дьявольский голос заменяет ему кислород, заменяет ему еду и воду, и теперь выражение «дышу тобой» не кажется таким уж и глупым — наоборот, приобретает свой сакральный смысл. Молчание, уже минут пять стабильно окутывающее двух мужчин, совсем не напряжное. Скорее, успокаивающее, почти убаюкивающее. Альварез, прожигая собственным взглядом татуированные запястья кудрявого парня, невольно улыбается и думает, что готов отдать всё, что он сейчас имеет, только чтобы проводить так каждый день. Чтобы не думать ни о чём конкретном, чтобы была возможность абстрагироваться от мира и просто побыть с ним вдвоём. Чтобы видеть вот такую, умиротворённую и ласковую улыбку на его устах, чтобы спокойно трепать его по пушистым волосам и не слушать наигранное, заученное «руки вырву». Чтобы вольно держать его за руку и не бояться, что заметят. Мэтт тушит сигарету об деревянную постройку под собой и переводит взгляд на свою левую руку, пальцы которой плавно переплетаются с чужими, усыпанными надписями и рисунками. В голове вдруг всплывает акустическая версия какой-то песни, которую он слушал на днях, а ещё вырисовывается картина недавнего их разговора. В тот день идёт жуткий ливень, видимость из-за которого почти сводится к нулю. В тот день они говорят о книгах. Обсуждают новинки и делятся тем, что прочитали давным-давно, может даже в юности. Бьюсек тогда открывает для себя другого Дилана. Спокойного, с философским мышлением и богатым словарным запасом, полным красивых оборотов и метафор. Тогда он называет Дилана книгой. Любимой, ещё не до конца прочитанной. А Дилан улыбается. Широко так, нежно и совсем не по-сумасшедше. Тогда Мэтт задаётся целью прочитать эту книгу до конца, а потом перечитать заново. — Ты бы хотел когда-нибудь уехать от этого? — хрипит мексиканец, делая небольшой глоток пива и оставляя его в сторону, прижимая одно колено к груди и упираясь в него локтём. — А зачем? — поведя бровью, интересуется кудрявый. — Твоё дерьмо всегда будет с тобой, сколько бы ты от этого ни убегал и ни начинал жизнь с чистого листа. — А что, если не от чего-то бежать? Что, если просто уехать? — Тогда смысл вовсе теряется. — Ну почему? — Да потому что люди везде почти одинаковые. Знаешь, типа, шаблонные, — Мэтт дёргает парой пальцев на свободной руке и поправляет на переносице очки. — А если не за людьми ехать, то тогда зачем? Мир посмотреть? — усмехается. — Так мы для этого в музыканты подались, помнишь? — А что, если и не за людьми, и не за миром ехать? — упирается тот. — Обстановку, там, сменить, подышать чем-нибудь, кроме бензиновых выхлопов? — мацает на голове кепку и облизывает губы. — Я, знаешь, всегда завидовал тем, кто живёт в деревне. Нет, мне, конечно, не льстит перспектива срать у себя за домом и мыться в какой-нибудь реке, но… какая там атмосфера, а, Мэтти? Животные тебе всякие, фрукты, овощи. Бьюсек жмёт плечами, мол, твоя правда, и громко шмыгает носом. — Замёрз? — Немного. — Я могу сбегать до машины, если хочешь, у меня там куртка… — Давай-ка знаешь что, — тараторит тот, пододвигаясь к парню поближе, — давай-ка обойдёмся вот этим, — и, взяв ту руку, с пальцами которой ещё секунду назад были скрещены его собственные, оплетает ею свои плечи. — Да, так намного лучше. И только он хочет открыть рот, дабы сказать что-то ещё, телефон, до этого мирно лежавший в кармане джинсов, разрывается громкой мелодией. Мэтт нехотя вынимает его, смотрит на дисплей, улыбается, хмыкает и, тыкнув на кнопку «отклонить», суёт обратно. — Кто звонил? — Джордан. — Чего не ответил? — Меня не существует, Дилан. Тот по-доброму фыркает и прижимается головой к кудрявому виску. — Точняк. Как и меня. Их собственный рай на земле, верно?