We Undead

Знаешь, в мире есть миллионы, миллиарды книг или незамысловатых рассказов о друзьях, отрывки из которых можно было бы сейчас прочесть и на этом закончить, но… вот, что я скажу о своих парнях. Они на голову больные, отбитые жизнью мудланы, рядом с которыми любой тяжёлый день легко превращается в один из тех незабываемых, о которых потом захочется рассказать будущим детям или просто вспомнить, сидя где-нибудь на балконе роскошного особняка, потягивая виски и закуривая сигару. Они неидеальны, далеко не ангельские существа, у каждого из них есть куча недостатков, так же, как и есть куча достоинств. Взять хотя бы Джонни. Характер у него, мягко сказать, не очень, однако, находясь за тысячи миль от меня, в другом городе или даже стране, он всегда находит время выслушать, поддержать и, если нужно, дать какой-нибудь дельный совет, к которому я, вероятно, не прислушаюсь, но закину в какой-нибудь потаённый уголок черепной коробки — так, до лучших времён. Есть в его голосе что-то такое успокаивающее и расслабляющее, как, знаешь… как акустическая мелодия в дождливый, пасмурный день. Мы, вот, с парнями считаем его нашей неудачной моделью отца, который, с одной стороны, может и наорать, и подзатыльник влепить, а с другой — потрепать по макушке, улыбнуться и заверить, что всё будет хорошо. И хочешь не хочешь, а верить приходится. Ещё он мог долго не спать по ночам, укладывая нас, тридцатилетних пьянчуг, по постелькам — правда, сказок он не читал, бубнил себе что-то матерное под нос, но не уходил, дожидался, пока заснём. Рейгана всегда хочется слушать. Буквально сутками напролёт слушать то, как он что-то рассказывает, дополняя свою речь красивыми метафорами и сравнениями. С ним рядом невольно чувствуешь себя идиотом, но потом он засмеётся, обнимет тебя за плечи и посоветует какую-нибудь крутую книгу. А ещё опишет приблизительный сюжет так, что ты не сможешь избавиться от желания поскорей прочесть её. Или, например, Чарли. Ходит вечно хмурной, особенно накануне какого-нибудь нашего релиза, щеками своими трясёт и на кудрявого ругается, когда тот не по тому кружочку на своей установке вдарит, а потом что? Потом он чуть ли не с распростёртыми объятиями к нам летит, когда выпущенный материал народу нравится, когда в жизни у него, очевидно, всё складывается наилучшим образом, а печёнка в честь, видите ли, праздника требует шведского алко-стола. Я этого парнягу с детства знаю, почти с пелёнок. Помню, как мы играли с ним в баскетбол на заднем дворе школы, и помню, как потом огребали мячом по заднице за проигрыш. Ещё помню наш первый на двоих скуренный косяк. Мы тогда пиздюками малолетними были, лет по шестнадцать, сидели в углу отцовского гаража и выпускали в атмосферу неровные колечки, потешно смеясь и сверля друг друга расфокусированным взглядом. Тогда-то Террел открылся мне с другой стороны, с такой более философской, что ли, точно несостоявшийся психолог пояснял мне за недочёты Вселенной. А потом мы начали взрослеть. Траву уже можно покупать самим, а не договариваться со старшеклассниками, девки по нам и без напряга сохнут, бабло ручьём, вискарь океаном, а Джордан всё не меняется. Остаётся всё тем же шестнадцатилетним шкетом, с которым хочется проводить время. Слушай, а Деккер? А этот, чёрт возьми, дырявый психопат? Это ведь он вытаскивал меня из первой депрессии, он слушал моё нытьё по поводу бросившей меня сучки и любезно протягивал сухие салфетки, раз за разом повторяя, что я напрасно парюсь. Ведь именно он хвалил меня тогда за корявые, односложные тексты, написанные на скорую руку под толстым одеялом, со светящим мне в ебало фонариком и кучей неразборчивых мыслей в голове. Джорел он… клёвый. Всегда таким был. Он клёвый даже тогда, когда в очередном алко-маркете нудит о том, что нам нужно торопиться. И ещё более клёвый, когда достаёт из навесного шкафчика бутылку коньяка, с грохотом ставит его на стол и требует в подробностях объяснить цель моего столь раннего, практически в половину пятого утра визита. С Джеем интересно. С ним хочется о многом поговорить и многое рассказать, буквально выворачивая всего внутреннего себя наружу. С Джеем хочется находиться двадцать четыре на семь, слушать его дурацкий смех и отбивать пятюни в случае удачных шуток. А ещё есть Дэнни, которого мы за спиной называем нашим спасителем. Знаешь, я думаю, не каждый согласится бросить участие в American Idol, к которому шёл очень тернистым и долгим путём, бросить собственную группу и примчаться чуть ли не в другой конец штата, просто чтобы… спеть с нами. Тогда он является к нам весь такой прекрасный-распрекрасный, с красивой улыбкой и добрыми карими глазами, тогда я с ним ещё не особо знаком, однако всё же горю желанием это, наконец, исправить. Потому что ну слышал я пару раз про какого-то там Мурильо, ну показывали мне его фотографии, но от этого всего толку ведь ноль, верно? Другое дело общаться с человеком вживую. Слушать его голос, который однажды Джонни назовёт ангельским, улавливать одну за другой стоящие мысли и стопудово соглашаться, потому что Дэн, оказывается, не глупец и не дурак, знает он суровые реалии этой жизни, знает и делится ими. С Дэнни хочется проводить какие-нибудь грустные вечера. Залезать, например, на крышу какой-нибудь заброшенной стройки и, свесив ноги с карниза, просто молчать. Потому что молчание с этим парнем ни разу не напрягает, не сдавливает нервными судорогами мозг и не заставляет бешено бить кулаками землю. И остаётся наш кудрявый дьявол. Мэтти. Который, к слову сказать, двадцатку мне торчит, но которого я всё равно безгранично люблю. И даже принимая во внимание тот факт, что человек он непростой, натура, так сказать, ранимая, но гордая, есть в нём что-то такое, что, как магнит, постоянно притягивает. И снова и снова, раз за разом хочется обратить на него внимание. Отпустить какую-нибудь едкую шутку, а потом наблюдать за реакцией. И помню, донаблюдался я так однажды. Сидели мы тогда в гримёрке, ждали начала очередного шоу, пили пиво, разговаривали, и чёрт меня дёрнул потянуть Кёрлзза за его вьющуюся прядь. Тот, видать, не в духе был, схватил меня за руку, да так сильно, что чуть в обратную сторону её не выгнул. Ну мы покричали, обложили друг друга трехэтажным матом, а потом, какое-то время демонстративно помолчав, сидя в разных углах помещения, кинулись обниматься, мол, забей, братан, ты чуть не сломал мне сустав, но это вообще мелочи. С Мэттом хочется… курить. Долго так, и чтобы прям всё тело пробирало одной только никотиновой дрянью. С Мэттом мечтательно и спокойно. Он, как будто книга, пускает тебя в свой личный, доселе никем не изведанный мир. Ах да… есть ещё один. Арон. Его я не люблю, но спасибо говорить готов до сих пор. За группу, за песни, за то ахуенное время, проведённое в его ещё не затуманенной то ли славой, то ли деньгами компании. Готов сказать спасибо и за те случаи, когда он подбадривал меня перед выступлениями, говорил всякие приятные штуки, от которых, знаешь, на душе становилось теплее, а уверенности прибавлялось раз в сто. Я так-то по натуре своей человек незлопамятный, но ту змеюку, что подложил нам этот тип, я забыть всё ещё не в состоянии. Спасибо, конечно, мужик, но пошёл нахуй. Ну и подводя, собственно, итог, скажу, что я, Дилан Альварез, ныне известный как Фанни Мэн, самый, сука, счастливый мексиканец на земле. Ну, возможно, за исключением моего кузена, у него така-а-ая сеть ресторанов с тако в главном меню, что…